Рай за обочиной (Диссоциация)

Квартирник на Новоясеневской

Сойя пригласила к себе – в коммуну на Новоясеневскую. После занятий Эля отправилась не домой, а в темноту: дождалась трамвая и сгинула в осеннем московском вечере. В то время, когда мокрый асфальт осветился отражающимся в нём электричеством, а по стенам домов ползли тени веток, перемежаясь с проводами, Эля спряталась в светлом трамвае, с определённой долей медлительности катившем по мокрым рельсам в противоположную сторону от той, куда она ездила обычно.

От университета до Новоясеневской – час на метро. Это окраина Москвы, по застройке идентичная окраине почти любого города: через дорогу на лес глядят выстроившиеся в геометрическом порядке серийные панельные многоэтажки восьмидесятых годов постройки. Один из домов, с фасада облицованный голубым, накренился. Как мосты, от него были перекинуты подпорки к соседнему дому – такого же типа.

Эля нахохлилась, спрятав замёрзший кончик носа в шарф (крепко пропах духами и сигаретами), огляделась вокруг – темно и пустынно, только машины проезжают мимо, слепя ближним светом. Холод пробирается под воротник – и это то ли на улице холодно, то ли от тревоги. Сначала Элина рука скользнула по бедру в карман пальто и выудила оттуда почти невесомую пачку сигарет, в которой ещё болталась и зажигалка. Сигарета в губы, дрожащее пламечко. Потом другой рукой Эля нащупала в сумке телефон, вынула, включила. Подушечки пальцев прикоснулись к холодному дисплею.

Эллина Калинина, 19:32

Мне здесь так тревожно

Пётр Старицкий, 19:34

Что такое?

Эля нажала на кнопку записи голосового сообщения. На записи шум ветра перебивал голос и рвал на клочья слова, когда она говорила:

– Я приехала к подруге из вуза в район, где я никогда не была. Я не знаю, куда идти. Мне очень тревожно. Здесь никого нет.

Шум проезжающих мимо машин. Прямая улица – по которой безнаказанно разгуливают ветра.

Эля открыла диалог с Сойей.

Эллина Калинина, 19:40

Я на Новоясеневской. Куда идти?

Пластмассовый сон, 19:41

Мы сейчас подойдём

«Мы?» – удивилась про себя Эля и встревожилась ещё сильнее, до холодного спазма над желудком.

Вдалеке улицы показались две фигуры. По мере приближения в одной из них стало можно различить Сойю. Вторая – высокая худосочная девушка в длинной, в пол, юбке. Эля подумала о том, как, должно быть, неудобно, когда подол юбки намокает и становится тяжёлым и холодным.

Эля тоже была в длинном узком пальто, плечи обмотаны объёмным ажурным шарфом, а на голове – широкополая шляпа, на полях которой посверкивали бисеринки дождя… Издалека её удлинённый силуэт выглядел как с модных гравюр эпохи модерна. Только вот под изящным на пальто, купленном ей матерью в порыве что-то купить, на Эле была отнюдь не юбка или платье, а огромный отцовский свитер из девяностых и узкие джинсы, заправленные в ботинки типа берцев, но с молнией со внутренней стороны.

Две фигуры приблизились так, что стали различимы лучше. Сойя бросила вперёд и чуть не сбила Элю с ног, повиснув на ней. Неожиданно…

– Привет, милая! – пропела Эле в ухо своим нежным голосом.

От неё пахло дождём, во взлохмаченных фиолетовых волосах искрились дождинки. Калева положила одну руку ей на спину, на влажную куртку, а вторую, в которой держала сигарету, отставила в сторону. На тонкой белой бумаге, проступая коричневыми жилками, вскипала смешивающаяся со смолой дождевая вода. Дым во влажном воздухе был гуще.

– А это – Ди, – представила Сойя свою спутницу.

Высокая девушка в длинной юбке и плюшевой леопардовой шубке отозвалась из темноты:

– Привет, – голос, в противоположность голосу Сойи, у неё был звонкий, мальчишеский, менее обволакивающий, но более упрямый.

Внешне, насколько Эля могла разглядеть в темноте улицы, по стилю Ди отдалённо напоминала Марлу в исполнении Хелены Бонем-Картер, если не саму Хелену Бонем-Картер.

– Привет, – поздоровалась в ответ Эля, с интересом рассматривая леопардовую шубку, вероятно, добытую где-то в секонд-хенде. – Какая шуба!

– Спасибо-о! – пропела Ди и тоже сделала комплимент: – А у тебя красивый шарф!

Между ними суетилась Сойя, среди троих бывшая самого низкого роста.

– Я так рада, что вы понравились подруга подруге! – восторженно воскликнула она. – Ладно, пойдёмте! Тут очень сыро.

– Да, – согласилась Калева.

Ни у кого из них троих не было зонта, а дождь не унимался. Мелкая морось, расходясь, всё больше и больше превращался в полноценный дождь. С одной стороны на улице светились полупрозрачные окна домов, а через дорогу – темнела стена леса.

У высокой Ди на ворс леопардовой шубки нанизывались искристые бисеренки холодного дождя. Эля всматривалась в её лицо: выбеленное лицо с контрастными тёмными бровями и ресницами, на губах – рубиновая помада, очень привлёкшая Элино внимание. Она поинтересовалась:

– Что у тебя за помада?

Ди назвала бренд, а потом пояснила:

– Он больше всех похож на “Russian red” от M.A.C., но дешевле.

Её макияж выглядел чище, чем у Сойи. И глядя на неё, Калева внутри себя тряслась мелкой дрожью от того, как плохо выглядела сама. По крайней мере, она очень стеснялась прыщей, периодически появлявшихся кое-где на лице, и того, как наверное, неаккуратно выглядит на ней старая сливовая помада, которую ей отдала бабушка, и которая, пожалуй, уже стёрлась с губ за целый день.

В подъезде, куда зашли Эля с Сойей и Ди, и на этаже, куда они поднялись, из всех очень выделялась одна дверь – старая, металлическая, глядящая на гостей всевидящим оком, выложенным бусинами вокруг глазка. Ди просто нажала на ручку и потянула дверь на себя.

– Вы не запираете дверь? – удивилась Калева.

Ди ответила ей, передёргивая прямыми плечами под шубой:

– Если только на ночь, – и переступила порог квартиры, которую они называли коммуной.

Три фигуры отразились в вытянутом зеркале, прислоненном к стене. По периметру оно было обклеено забавными рисунками витражными красками. На мгновение, прежде чем снять обувь, Эля замерла, чтобы заглянуть в зеркало…

Сливовая помада стёрлась с губ. Щёки алели.

– Кстати, крутая шляпа, – сделала комплимент Ди. – Всё шла и смотрела.

– А? Да? – переспросила Эля. – Мне кажется, к твоему образу она подойдёт больше. Хочешь примерить?

– Давай! – согласилась Ди. – Но тебе подходит. Особенно – к помаде.

Эля сняла и передала ей шляпу. Ди подошла к зеркалу, держа шляпу за поля, и изящным движением надела на голову. Продолжая придерживать поля, она покрутилась у зеркала. Лицо её озарила восторженная улыбка.

– Вау! – воскликнула Ди. – Теперь я тоже хочу такую!

Эля улыбнулась.

От прихожей небольшой коридор вёл на кухню, откуда доносились звуки музыки и запах еды, бередивший чувство голода в пустом желудке Эли.

Вошедшие девушки начали снимать верхнюю одежду. Тёмное пальто, чёрная косуха, леопардовая шубка… Нашли крючки, куда повесить куртки, бордовая широкополая шляпа полетела на верхнюю полку, взмахнув полями, как крыльями. В груде обуви нашлось место и для трёх пар ботинок (как потом найти чёрные берцы среди горы чужих чёрных берцев?) – а Калева, Сойя и Ди переобулись в шлёпанцы.

– Через час у нас будет квартирник, – напомнила Ди, обращаясь к Калеве. – Останешься? А есть хочешь? Можешь поесть с нами.

– Да, не откажусь… – кивнула Калева. – А где можно помыть руки?

Местом, где можно помыть руки, оказалась тесная ванная комната – старая, с белым кафелем и облупившейся синей краской. Но и здесь жильцы разбавили упадок и скуку рисунками витражными красками на зеркале и кафеле и распечатками мемов на двери – бумага, при этом, была заботливо вложена в пластиковые файлы.

В кране, как в зеркале, за белёсыми известковым налётом, двигалось отражение Калевы. Помыв руки и не найдя нигде полотенца, которым могла бы вытереться, она отряхнула воду с рук о брюки. И она уже собралась покинуть ванную комнату, как её внимание приковало отражение за стаканчиками с зубными щётками на полке. Замерла – она, её лицо?.. Удивление, сомнение. Сегодня до этого мгновения она и не задумывалась, что выглядит – так. И неужели её можно даже потрогать?

Она получше обтёрла руку о бедро и достала из заднего кармана телефон – чтобы сфотографировать своё отражение. Это, получается, копия копии. Вдвое – ненастоящее…

Но настоящее ли то, изначальное, с чего копирует зеркальное отражение?

Загадочное физическое тело, существование которого Калева никак не может признать – принять – поверить. Но если оно отражает фотоны, а потом ещё это скопище частиц отражается от зеркальной поверхности, то значит, что оно (она!) реально?..

Кто вообще сказал, что это всё, в принципе, – реально?..

Фотографию своего отражения, копию копии, Калева загрузила в чат с Петром Старицким.

– Мы не поняли «Матрицу»! – заявлял сидевший на кухне парень с партаками на коленях. – Начнём с того, что Вачовски сами не поняли «Матрицу»! Это – фильм о постмодерне. Это порождение постмодернистской культуры, обличающее постмодерн. Сам этот фильм – не то, чем кажется: он кажется чем-то, а в сущности – ничто, симулякр. Реальность постмодерна – это симулякр: всё и вся пытается казаться, а не быть… – Говоривший сидел на табуретке, только две ножки которой стояли на полу, потому что он носками отталкивался от скользкого линолеума. Парень был разгорячён, а раскачивание на табуретке как будто помогало собрать в единое целое мысли, запутавшиеся в растрёпанных чёрных волосах. – Постмодерн – абсурден! Мы сами не верим в его существование. Самая популярная на сегодняшний день теория заговора – это то, что мы, якобы, живём в матрице, если мы полагаем, что она основывается на фильме – то это же самая настоящая квинтэссенция постмодерна…

Калева стояла в дверях, слушая то, как рьяно вещает этот парень, ей было даже интересно. Лишь только неконтролируемые процессы размышлений в голове были запущены. Почему-то она зацепилась за одно единственное слово, которое как будто выбивалось, выпадало – такое смешное: «якобы». Мыслительный поглотил его, начал переваривать, доводя до абсурда: «Якобы… почему – якобы, Якобы? Что сделали Якобы?..» – покуда слово не обнажилось и не отделилось от своей семантике. И в реальности, тем временем, продолжалось фоном:

– Повторяю: постмодерн абсурден! То, что мы живём в матрице – это метафора, возведённая до абсурда. Постмодерн – это симулякр. Матрица – метафора постмодерна. Постмодерн – отображение общественного сознания бездушного общества потребления. Общество атомизировано, лишено эмпатии – и топорно воспринимая метафору о матрице, мы расчеловечиваем друг друга, низводя других людей до NPC, а себя представляя главными героями…

Калева пыталась слушать, ей было интересно, но она не могла не думать о чём-то другом, к чему её приводила цепочка мыслей, неизбежно начинающаяся с уже услышанного. То же с ней часто случалось, например, на лекциях.

– Причём одним из главных маркеров «игрового персонажа» считается способность испытывать дереализацию! – говорил парень, раскачиваясь на табуретке. Помимо него и Калевы на тесной кухне, конечно же, находилось и несколько других ребят, но они просто молча пили чай и слушали.

– Капитализм убил искусство, превратив его в ремесло. Постмодерн вырождается – и мы должны ему в этом помочь, – заключил черноволосый парень.

Сидевший за тем же столом парень около-интеллегентного вида (белая рубашка, чёрные брюки, остренькая рыженькая бородка), заметил:

– Смотри, Исса, ведь постмодерн трансформируется в метамодерн, но между ними, как и между другими этапами исторического процесса, нет чёткой границы. Может быть, мы уже сейчас – в метамодерне?

«Нет чёткой границы, – мысленно подхватила Калева, – это как горизонт АВ у выщелоченных чернозёмов», – что прервало другую её мысль: «Дереализация…»

– Может быть, мир заставляет нас чувствовать одиночество и отчуждение, потерянность? – несмело подала она голос оттуда, где стояла, и все её молча слушали (само внимание). – Может быть, мы заблудились, и от этого не воспринимаем окружающих людей подобными себе?..

Кухня была небольшая и довольно тесная, вряд ли рассчитанная на большие компании – так что места за столом, на табуретках, хватало не всем. Поэтому, наверное, чтобы выпить чаю, высокая Ди как-то сложилась и, как баба-на-чайнике, расположилась на разделочном столе между плиткой и хлебницей. Она свесила длинные ноги, скрытые юбкой из переливающейся сине-графитовой ткани, как будто перешитой из бабушкиных штор. Кажется, эта ткань называется тафта. Сверху на Ди – чёрная майка, скрытая под объёмным серо-голубым кардиганом грубой вязки. Ди сидит и изящно попивает чай из аккуратной фарфоровой чашечки с позолоченной каёмкой, другой рукой придерживая под ней блюдечко с такой же позолоченной каёмкой, и внимательно слушает, о чём говорят.

А парни за столом обратили внимание на застывшую в дверях Калеву – стоило той подать голос. Она пожалела, когда ощутила на себе их взгляды, но тут же успокоилась: никто не собирался агрессивно спорить с ней. Наоборот – тот, чернявый, Иса, согласился с ней:

– Да, ты права. Современное общество атомизировано. Одиночество в толпе – обыденное явление для современного человека. Поэтому мы здесь, – и потом его тон стал более дружелюбным. – Хочешь чаю? Проходи, не стесняйся!

– Ой! – воскликнула Калева. – Забыла! Я же кое-что принесла! – и сорвалась с места, всколыхнув пластиковые бусины в дверном проёме.

Шуршание, шорох – Калева вернулась с коробкой печенья в руках. Она зашла по дороге в магазин, когда с трамвая переходила на метро. Ведь разве можно – приходить в чужой дом с пустыми руками?

– Вот, угощайтесь, – улыбнулась Калева, ставя шуршащую упаковку печенья на стол. – Сойя сказала, здесь могут быть веганы, поэтому я взяла вот такое…

– О-о-о, спасибо! – обрадовалась Ди и, шурша юбкой, соскользнула на пол. – Я открою, ты не против?

– Открывай, конечно! – заболтала головой Калева. – Кстати, где Сойя?

Ди пожала плечами.

– Я видел, она курила на балконе, – сказал парень с рыжей бородкой.

Вообще, наверное, Калева ехала к Сойе и печенье привезла – ей. Не сказать, чтобы теперь, на кухне коммуны, она чувствовала себя неловко, наоборот. Кажется, сегодня она нашла своих людей, с кем могла поговорить. Надо было проехать на другой конец Москвы, чтобы наконец почувствовать себя свободно в квартире с обклеенными смешными картинками стенами!

– Ну так – ты будешь чай? – ещё раз радушно спросила Ди.

Калева кивнула:

– Да.

На балконе

В этом мире почти ни у кого не было имён – только прозвища. Потерянные в большом мире юноши и девушки обретали себя и друг друга в окраинных квартирах, арендованных подвалах и сквотированных заброшках, отвергая свои имена как ненужное свидетельство (рудимент) мира формальностей. Так и она, вслед за остальными переступившими порог квартиры на Новоясеневской – была за тем порогом (в том мире) Эллиной Калининой, а в этом становилась Калевой.

В этом мире не было места обыденности. Как от собственных имён, эти юноши и девушки отрекались от рутины и вместо ремонта, уборки, учёбы или работы выбирали квартирники и прогулки. В тесной квартире с зеркальной мозаикой на входной двери, несмотря на спёртый воздух, дышалось свободно.

Держа в руке стеклянную кружку, из которой на нитке спускался ярлычок чайного пакетика, Калева прошла в комнату, где уже собирался народ.

– О, Калева! – окликнул знакомый голос – и, обернувшись, она увидела Славика.

– Приве-ет! – поздоровалась Калева, обрадовавшись, что встретила здесь кого-то, кого она знает.

– Какими ветрами?

– Очевидно, такими же, какими и ты…

В ней дрогнула смутная надежда, Калева даже заозиралась: если здесь есть Славик, то может, где-то поблизости будет и Стар?

Но – нет…

И прежде, чем эта неожиданно вспыхнувшая надежда рухнула, Калева успокоилась: всё же, среди собравшихся она увидела знакомые лица. На синем мате на полу, обеими руками придерживая кофр с гитарой, сидела Совушка в зелёных очках, а рядом с ней – миниатюрная Мята. Обе обменялись приветствиями с Калевой.

Их присутствие означает, что здесь может быть и другой, кто вызывает в Калеве трепет…

– Слушай, – обратился к ней Славик, – а если не секрет, то с того поэтического вечера ты ушла со Старым?

– Что? – растерялась и смутилась Калева, щёки её зарделись. – Ну, да… Но мы просто гуляли!

Славик хитренько улыбнулся.

– А он хорош…

– Славик! – беспомощно взвизгнула Калева.

– Ну ладно, ладно, – попытался осадить её тот, в примирительном жесте выставляя перед собой пухленькие руки.

Калева вжалась в плечи и опасливо огляделась по сторонам. Ей хотелось убедиться, что никто не услышал их разговора. Затем она затравленным волчонком поглядела на Славика – а его даже напряг этот взгляд. Сердце Калевы у неё в ушах заглушало все окружающие звуки.

– Теперь расскажешь всем, да?

– Калева, – вздохнул Славик, – ну почему? Ты прямо что-то как будто совсем плохого обо мне мнения… – и выглядел, и звучал он при этом совершенно жалобно и обиженно.

Калева отвела глаза, потом – вгляделась в дно чашки с чаем, как будто надеялась там разглядеть, что делать дальше. Сама от себя не ожидала такой резкости… Славик хороший и доброжелательный – а она так его обидела.

– Прости. Пойду покурю, – пробормотала она.

– Ну-у, – успокаивающе протянул Славик, – ничего страшного. Это ты меня прости, если тебе неприятно говорить на эту тему. А я и не собирался никому рассказывать! Просто мне показалось, что вы… ну, наверное, подходите друг другу, и было бы мило, если бы в итоге вы оказались парочкой. Но это так, с моей стороны, – как вдруг он на мгновение задумался и резко сменился в лице, лоб рассекла напряжённая морщинка; его тон сменился на более внимательный. – Слушай… а он тебя… не обидел? – спросил Славик, делая странный акцент на последнем слове.

– Что? – не поняла Калева. – Да нет… Всё нормально. Мы общаемся, ну, как друзья… Я просто не люблю обсуждать такое. Просто – это всё так сложно!

– Ну, хорошо. Я жее говорю, – вновь хитренько улыбнулся Славик, – вы подходите друг другу…

Калева не стала ничего говорить, только выразительно на него посмотрела.

– Понял, понял, только – пощади…

– Пойду курить, – повторила Калева и, поставив чашку на стоявший тут же комод, сорвалась с места.

Для того, чтобы достичь балкона, необходимо было обойти винтовой табурет, на котором уже разместилась Ди, синий физкультурный мат на полу, лакированный пенёк, на котором тоже сидели… В комнату, в которой стоял спёртый воздух, с балкона тянуло куревом. В темноте, над горящими окнами спального района, на балконе замерли силуэты.

Калева продралась к балкону, потянула на себя скрипучую и дрожащую деревянную дверь. Тут же её обдало холодом (она забыла палантин в прихожей). На балконе, теснясь среди хлама, находились трое, освещённые светом из окна квартиры. Парень с ирокезом согнулся, сложив на балконной решётке локти. У него в зубах зажата сигарета. Подпирая плечом старенький холодильник «ЗиЛ» с хромированной автомобильной ручкой, в своём извечном пончо курил Пёс…

Увидев его, Калева обомлела, что даже не сразу заметила притулившуюся в углу Сойю, которая с головой завернулась не то в плед, не то в шаль, и сидела сгорбившись, как старушка.

Пёс заметил вышедшую на балкон Калеву и немало удивился. Он прервал разговор с парнем с ирокезом и сказал ей:

– Здорово, братан! Дай краба!

Сначала Калева зябко повела плечами, но затем протянула ладонь ему навстречу.

– Не ожидал тебя тут увидеть.

Со своего места на Калеву обернулась Сойя. Её округлые губы сложились в мягкой улыбке.

– О! Хочешь присесть? Я подвинусь.

– Было бы неплохо, – отозвалась Калева, а затем обратилась ко Псу: – Это Сойя пригласила меня сюда, – на что тот удивился ещё больше.

– А откуда вы друг друга знаете?

Калева присела на половинку стула, освобождённую Сойей. Было не очень удобно и тесно, но зато тепло.

– Сойя тоже учится в нашем универе, – ответила Калева, а потом обратилась уже к девушке: – Это мой однокурсник.

– А я и не знал! – воскликнул Пёс. – Но вообще, я не так часто там появляюсь, чтобы всех знать…

– Я тоже, – отозвалась Сойя, отнимая от губ толстую белую сигарету.

Пёс и парень с ирокезом докурили и ушли с балкона. Калева и Сойя остались вдвоём.

Сойя курила медленно поднося и отнимая от губ сигарету. Её профиль по контуру касалась позолота электрического света. Она смотрела на прорехи в ночи – усталые подслеповатые окна микрорайона. Огонёк ей сигареты – тоже прореха в ночи.

– Ты не мёрзнешь? – заботливо поинтересовалась она у курившей рядом Калевы, у которой под свитером гудели мурашки.

А ещё у неё, кажется, свело челюсть и зубы постукивали мелкой дрожью. Ей не оставалось ничего как кивнуть. И каждое движение на рассохшемся старом стуле отдавалось скрипом.

Сойя расправила колючее одеяло, в которое, как оказалось, была завёрнута всё это времч, и издав невнятный звук:

– Эть, – накинула край этого одеяла Калеве на плечо. – Вот так.

– Спасибо.

Калева поправила одеяло, одним плечом прижимаясь к плечу Сойи. Та пододвинулась к ней ближе и одной рукой, чтобы удобнее усидеть на стуле, теперь ещё и соединёнными одеялом, приобняла Калеву за спину.

– Курю уже четвёртую сигарету, – задумчиво сказала Сойя. – Не хочу к ним идти. Хорошо, что ты пришла.

– Да, я тоже рада…

Промозглый ветер, шумя, отражаясь от стен геометрически выстроившихся многоэтажек, порывом принёс и бросил им в лица изморось. Холодные иголочки кольнули Калеве щёки. Огонёк её сигареты возмущённо раздулся.

Сойя прислонилась виском к её виску.

– Я встретила тут столько знакомых! Даже не ожидала, – заговорила Калева торопливо.

Внизу мёртвенно освещена «коробка» во дворе.

– Да? А кого? – медленно вопросила Сойя, не поднимая головы.

– Ну, вот, Пёс, Мята, Совушка, Славик…

– М, знаю их.

– А можно тебе кое-что рассказать?

– Если хочешь – расскажи.

– Только это очень личное…

– Как хочешь.

Сойя дышала сигаретным дымом.

– Дело в том, начала Калева, – что мне, вроде бы, нравится Пёс… Только ему это не говори, хорошо? Я пишу стихи и за ним пришла, вот, в эту поэтскую тусовку. Уже там я познакомилась с Мятой, с Совушкой… А он не обращает на меня внимания, я не знаю. Мы с ним даже не переписываемся.

А Славика я знала и до этого – но он всегда мне был просто другом, к тому же, у него девушка есть. И вот, если ты знаешь Славика, то может, знаешь и Стара… Он нас познакомил, как раз, на недавнем поэтическом вечере. И мы пошли гулять, гуляли целую ночь! Даже поцеловались. И я думала, что это так, ничего не будет значить… А теперь мы с ним переписываемся, гуляем, целуемся. Кажется, я что-то чувствую к нему. По крайней мере, не могу жить, если он долго не пишет.

Сойя отбросила докуренную сигарету в стоявшую у её ног банку окурков. Одну руку она пропустила по туловищу Калевы, ухватила за свисающий с её плеча уголок одеяла.