Гнездо

Вся стена подземной пещеры была буквально изрешечена. Она была покрыта норами.

Это были узкие, идеально круглые, ровные отверстия диаметром как раз с человеческое тело. Они уходили глубоко в породу, теряясь в непроглядной внутренней тьме. Они располагались рядами, хаотично и повсюду — под самым потолком, на уровне наших поясов, у самого пола. Стены полости пугающе походили на соты в каком-то гигантском, больном, сотворенном безумной мутацией подземном улье. И одна из этих нор… крайняя, расположенная всего в одном жалком метре от моего правого плеча… она только что шевельнулась.

Из её идеально круглого черного зева с тихим шорохом высыпалась тонкая струйка свежей, еще влажной земли. Земля упала на кости у моих ног с едва слышным сухим стуком.

В эту секунду из темноты этих бесчисленных, уходящих вглубь земли тоннелей на нас смотрели. Это не были чьи-то конкретные глаза, которые можно было поймать в луч фонаря. Нет. Это было чистейшее, концентрированное физическое ощущение чьего-то невидимого, но тотального присутствия. Тяжелый, свинцовый, напрочь лишенный даже малейшей человеческой искры, бездонно голодный взгляд сотен невидимых существ. Они не просто смотрели — они словно осязали нас, пробовали наш страх на вкус, затягивая петлю ловушки вокруг двух глупых пришельцев с поверхности.

— Бежим! — мой собственный голос сорвался на хриплый, болезненный крик, застряв в спазмированном горле горьким комом.

Но в ту же секунду пещера ответила нам.

И это не был яростный рык хищного зверя. Это не было предупреждающее шипение змеи. Из непроглядной, зловонной и ледяной глубины одного из ближайших круглых тоннелей донесся Голос.

Он был хриплым, надтреснутым, сухим, словно звуки с чудовищным трудом, скрежетом и мясом выдавливали через сломанный, старый, забитый песком и гнилью музыкальный инструмент. Это была пугающая, противоестественная имитация человеческой речи — так говорит тот, кто никогда в жизни не использовал голосовые связки по их прямому назначению, или тот, кто не разговаривал долгие, долгие десятилетия забвения под землей. В этой интонации сквозила страшная, мертвая, механическая пустота, от которой кровь в моих жилах мгновенно превратилась в лед.

— …не… уходите… — прошелестел мертвый воздух, коснувшись моих волос ледяным, гнилостным дыханием.

Мы замерли на месте, окончательно парализованные, пригвожденные к полу этим потусторонним звуком. Первобытный, генетический ужас наших предков, столкнувшихся во тьме с чем-то запредельным, сжал мое горло невидимыми стальными пальцами, не позволяя сделать даже крошечный вдох. Мы не могли пошевелиться, завороженно глядя на черные дыры в стенах.

— Это… это человек? Там что, кто-то живой?! — голос Димона сорвался на неестественный, тонкий фальцет.

Он задрожал всем телом так сильно, что тяжелый поисковый фонарь в его руках забился в настоящих конвульсиях. Плотный луч света хаотично, безумно заметался по потолку и дальним углам подземной полости, выхватывая из темноты рваные, изломанные, уродливые тени. В этом безумном стробоскопическом танце груда человеческих костей у стены казалась живой, словно скелеты шевелились и пытались протянуть к нам свои костлявые руки. В голосе друга всё еще отчаянно, вопреки всякой логике, теплилась глупая, наивная надежда. Но здесь, на глубине нескольких метров под промерзшей землей аномального леса, эта надежда выглядела жалкой, нелепой и абсолютно неуместной. Его разум просто отказывался принимать страшную реальность, судорожно выстраивая ментальные щиты против наступающего безумия.

Я не мог пошевелиться. Мои ноги словно намертво вросли в хрустящие под подошвами останки. Страх парализовал мышцы, превратив кровь в густой студень.

И тут мертвый Голос раздался снова. Теперь он прозвучал намного отчетливее, громче и пугающе ближе. Складывалось полное ощущение, что ОНО уже сделало шаг вперед и стояло прямо за границей ослепительно яркого светового пятна, в полуметре от нас, скрытое жирной, осязаемой ночной тьмой.

— …там… холодно… — безлико, плоско произнесло существо.

В этих звуках не было ни капли человеческих эмоций — ни страдания, ни мольбы о помощи, ни злости. Только пустая, механическая, леденящая душу констатация факта. Словно старый магнитофон с зажеванной пленкой без конца прокручивал чужую, когда-то давно услышанную фразу.

И в следующую же секунду из ближайшей круглой норы, расположенной на уровне моих бедер, прямо на зыбкой границе света и тени, медленно, плавно вытянулась рука.

Это была чудовищная, извращенная пародия на человеческую конечность. Неестественно длинная, ненормально тонкая, она казалась полностью лишенной привычного мышечного рельефа. Рука была обтянута тугой, серой, мертвенно-бледной и почти прозрачной кожей. Сквозь эту истонченную, пергаментную ткань отчетливо просвечивали толстые, переплетенные между собой черные вены. Они казались пульсирующими корнями какого-то ядовитого подземного растения, по которым вместо крови текла густая, ядовитая грязь. Пальцы этой конечности были как минимум вдвое длиннее обычных человеческих, они имели лишние, ломаные суставы и заканчивались длинными, острыми, почерневшими от времени ногтями, больше похожими на когти хищной птицы.

Рука двигалась невероятно плавно, почти нежно, совершая волнообразные, вкрадчивые движения. С противным, сухим скрежетом когти провели по шероховатому камню стены, оставляя на нем глубокие борозды, и целенаправленно потянулись к ноге застывшего в оцепенении Димона, целясь острыми пальцами прямо в голенище его берца.

Ужас, достигший своего абсолютного пика, наконец пробил мой паралич, превратившись в чистый, незамутненный адреналиновый взрыв.

— БЕЖИМ, СУКА! БЕЖИМ! — заорал я во всё горло, напрочь срывая голосовые связки до хриплого, животного визга.

В этот крик я вложил все остатки своих сил. Одновременно с этим я резко, наотмашь выбросил руку вперед, намертво вцепился пальцами в плотный воротник штормовки Димона и изо всей силы рванул друга на себя, буквально выдирая его тело из гипнотического, смертельного оцепенения. Мы развернулись на месте так быстро, что под ногами с противным хрустом разлетелись чьи-то старые ребра.

Мы сорвались с места и бросились вверх по наклонному склону так, словно за нашими спинами в эту секунду разверзлись все круги подземного ада.

И ловушка Зоны тут же пришла в движение. Сзади, в самой глубине черной пещеры, за нашими спинами раздался резкий, оглушительный, многоголосый скрежет когтей и страшное, липкое, чавкающее хлюпанье. Это не было единичным движением. Складывалось ощущение, что от нашего крика и топота десятки, сотни тел одновременно пробудились от векового сна в своих тесных земляных норах. Они начали судорожно, со слепой яростью ворочаться внутри круглых тоннелей, со скрежетом сдирая серую кожу о рваные края камней в безумной, хаотичной попытке как можно быстрее выбраться наружу, на волю, вслед за уходящей добычей.

Звук преследования нарастал с каждым мгновением, отражаясь от невидимых сводов каверны и заполняя всё пространство вокруг нас плотным, давящим шумом ломающихся костей и скользящей плоти.

Мы бежали вверх, по наклонному склону лаза с какой-то исступленной, животной яростью, полностью растеряв все остатки человеческого достоинства. Спасительный выход на поверхность, который еще пару минут назад казался близким, теперь выглядел недостижимой вершиной.

Земля под нашими ногами окончательно превратилась в жидкое, скользкое месиво. Она чавкала, расползалась, уходила из-под тяжелых берцев, не давая никакой опоры. Я продвигался вперед буквально на карачках, судорожно вгрызаясь пальцами в жирную антрацитовую грязь, хватаясь за оголенные, острые как бритва корни деревьев, ломая ногти и сдирая кожу на ладонях в кровь. Но физической боли я не чувствовал — её полностью выжег хлынувший в кровь адреналин. Димон хрипел где-то справа от меня, его дыхание больше походило на свистящий плач загнанного зверя. Он спотыкался, падал грудью на склон, скользил вниз на полметра, выл от ужаса и снова, цепляясь зубами за выступы, рвался наверх.

В какой-то момент Димон совершил очередное резкое движение, его рука дрогнула, и тяжелый поисковый фонарь, выскользнув из грязных онемевших пальцев, с глухим стуком покатился вниз, в самую гущу пещеры.

Прибор не разбился. Он упал где-то у основания подземной полости, застрял между камней и остался гореть, направив свой мощный, форсированный луч снизу вверх, прямо на стену с круглыми норами и груду человеческих костей. Благодаря этой нелепой случайности вся подземная каверна на несколько секунд оказалась залита ярким, контрастным, почти театральным светом.

Уже у самого верха, когда моя голова и плечи наконец показались над краем черного провала, а пальцы мертвой хваткой вцепились в твердую лесную почву, я совершил самую большую, самую роковую глупость в своей жизни.

Я обернулся.

Этот взгляд назад длился не более доли секунды, но он навсегда выжегся на внутренней стороне моих век. В мертвенно-белом луче упавшего фонаря я увидел их. Их было несколько. Три или четыре силуэта, которые прямо сейчас сплошным, кошмарным потоком выбирались из идеально круглых нор в стенах пещеры.

Они двигались рывками, судорожными, рваными толчками, с жутким, сухим треском ломая свои собственные суставы. Их серо-пепельные тела изгибались под такими противоестественными, невозможными углами, под какими ни одно живое существо на Земле согнуться просто не способно. Конечности — длинные, тонкие, с лишними сочленениями — двигались хаотично, невпопад, словно этими жуткими созданиями управлял пьяный, безумный и бесконечно злой кукловод, который дергал за ниточки наугад, заставляя марионеток выворачивать локти наружу и переставлять колени задом наперед. У них не было лиц в привычном понимании — лишь гладкая, натянутая серая кожа и темные, провалившиеся внутрь каверны на месте ртов и глазниц.

Один из этих монстров, двигаясь быстрее остальных, в несколько ломаных прыжков преодолел расстояние до подножия лаза и замер прямо у края земляного склона, попав в самый центр светового луча.

Оно медленно, плавно склонило свою уродливую голову набок — почти по-птичьи, с каким-то странным, леденящим душу любопытством. А затем из его разверзшейся черной пасти донесся звук. Тихий, отчетливый, сочащийся жуткой, тошнотворной и абсолютно фальшивой имитацией человеческой грусти. Это был даже не голос, а свистящий, вкрадчивый шепот, который полетел нам вслед, заполняя собой ночной лес:

— …вернитесь…

Этот шепот подействовал на нас как физический удар в спину. Ужас придал нашим телам такую силу, о которой мы и не подозривали. Мы буквально вылетели из черной утробы провала, тяжело рухнув на колени в сырую лесную траву, и, даже не пытаясь подняться в полный рост, бросились прочь.

Мы неслись через ночной, мертвый лес, абсолютно не разбирая дороги, не глядя под ноги и не выбирая троп. Фонари были брошены или забыты, вокруг царила непроглядная, удушливая темнота Зоны, но нам было плевать. Мы бежали вслепую, ведомые одним лишь слепым инстинктом выживания.

Толстые, жесткие ветки сосен со свистом стегали по лицам, в кровь раздирая кожу на щеках и веках, одежда с треском рвалась, цепляясь за колючие кусты, мы постоянно спотыкались о невидимые в темноте поваленные стволы и корни, падали лицом в прелую листву, захлебывались грязью, но тут же вскакивали и продолжали свой безумный бег. Никакой боли не было. В ушах гремел, заглушая все остальные звуки, только бешеный, оглушительный стук собственного сердца, готового вот-вот разорвать грудную клетку. Складывалось полное, пугающее ощущение, что сам древний лес вокруг нас расступается в стороны, в панике сжимая свои черные кроны, боясь даже случайно коснуться тех, на кого только что открыла свою вечную охоту подземная бездна.

Когда мы, задыхаясь, шатаясь от изнеможения и буквально захлебываясь сухим, лающим кашлем, выскочили на залитую блеклым светом поляну нашего лагеря, Костя уже был на ногах.

Он стоял у самого костра, и его высокая, широкоплечая фигура казалась монументальным черным изваянием на фоне пляшущих рыжих языков пламени. В правой руке он мертвой хваткой сжимал свой тяжелый охотничий нож — тусклая сталь клинка хищно поблескивала в полумраке. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас было мертвенно-бледным, застывшим, словно суровая посмертная маска. Вся его поза выдавала предельную, струнную готовность к бою, словно он уже несколько минут вслушивался в темноту чащи, предчувствуя недоброе.

— Что случилось?! Что с вами?! — резко крикнул он, шагнув нам навстречу, и в его обычно стальном, непоколебимом голосе я впервые за всё время нашего знакомства услышал отчетливую, неприкрытую панику.

Я не смог ответить. Силы полностью оставили меня, и я рухнул на колени прямо в серую, еще теплую золу у края костра. Легкие горели изнутри так, словно я полной грудью наглотался едкой, концентрированной хлорки; каждый судорожный вдох давался с физической болью, а слова застревали в горле липким, горьким комом.

Димон обессиленно согнулся пополам в нескольких шагах от меня, уперевшись ладонями в колени. Его тело сотрясали крупные, судорожные спазмы — его рвало желчью от пережитого запредельного ужаса и того самого приторно-сладкого, трупного запаха подземного улья, который, казалось, намертво въелся в нашу одежду, кожу и волосы, продолжая неотступно преследовать нас даже здесь.

— Там… — наконец сквозь кашель и хрип выдавил из себя Димон, указывая трясущейся, измазанной в черной грязи рукой назад, в сторону непроглядной чащи, откуда мы только что прибежали. — Там не кабаны, Костя… Там вообще что-то другое… Оно… оно говорит, понимаешь?! Оно звало нас по имени, Костя! Оно просило вернуться!

Костя медленно перевел свой тяжелый взгляд в ту сторону, куда указывал бледный палец Димона. Он долго всматривался в шевелящиеся тени деревьев, и в эту секунду, глядя на его профиль, я понял самое страшное, самое леденящее душу: Костя не был удивлен.

На его лице не отразилось ни капли недоверия или шока. Вместо этого в его сузившихся глазах зеркалом отразилось тяжелое, свинцовое и какое-то вековое понимание. Он определенно знал об этом секторе Зоны что-то такое, чего сознательно не договаривал нам с самого начала, с момента сборов. Или же его глубокий, выверенный годами инстинкт опытного охотника давно шептал ему, что Зона никогда не оставляет такие глубокие, сочащиеся гнилью шрамы на теле земли просто ради забавы.

— Собирайтесь, — коротко, как выстрел в упор, бросил он, лихорадочно озираясь на смыкающуюся вокруг лагеря стену леса. — Быстро! Хватайте только самое необходимое. Спальники, палатки — к черту, бросайте всё. У нас нет времени. Вообще нет.

Димон попытался что-то возразить, его рот открылся в беззвучном протесте, но в ту же секунду все слова умерли сами собой.

Потому что из непроглядной, угольной темноты за нашими спинами — именно оттуда, откуда мы только что спаслись бегством — снова донесся звук. Но теперь он стал громче. Это был медленный, тягучий, пугающе скользящий и влажный звук множества тел, волочащихся по сухой листве и хрустящим сосновым веткам.

И в этот раз этот звук был не один.

Через секунду точно такое же липкое, шуршащее хлюпанье раздалось справа от поляны. Затем с лева. А потом — и впереди, перекрывая нам единственный путь к спасительному шоссе. Звуки преследования доносились абсолютно со всех сторон, со всех трехсот шестидесяти градусов. Твари, слаженно и методично копошась в темноте, уверенно окружали нашу крошечную, освещенную костром поляну плотным, непрерывно сужающимся кольцом. Они больше не прятались в норах. Они вышли на поверхность, и их мертвые, голодные взгляды уже ощущались на нашей коже.

Зона окончательно закрыла за нами двери.

Глава 3. НОЧЬ БЕЗ СНА

Мы больше не пытались говорить. Ни единого звука не слетало с наших пересохших, покрытых липкой подземной грязью губ. Все слова, которые рождались в воспаленном сознании, сейчас казались какими-то пластмассовыми, плоскими, абсолютно лишними; они попросту не могли вместить в себя тот первобытный, густой, осязаемый ужас, который мы только что притащили на своих плечах из лесной чащи. Казалось, если кто-то из нас сейчас откроет рот и попытается выговорить хотя бы банальное «мне страшно», этот звук просто разобьется о тяжелый ночной воздух, обнажив нашу полную беспомощность перед лицом наступающей тьмы. В Зоне тишина — это всегда сигнал опасности, привычный, зловещий фон для смертоносных аномалий, к которому каждый сталкер привыкает с первых же минут за Периметром. Но наша нынешняя тишина была совершенно другой. Это было тяжелое, ватное, удушливое молчание приговоренных к казни, которые в самой глубине души все еще глупо и отчаянно надеются, что судья просто неудачно пошутил, что палач подмигнет им, и сейчас всё вернется на круги своя, к нормальной, безопасной жизни.

Костя, по-прежнему стоявший у огня спиной к глухой стене леса, не глядя на нас, коротким, резким, почти механическим движением подбросил массивную охапку хвороста в костер. Пламя, на секунду придавленное тяжестью древесины, глухо зашипело, а затем, почуяв свежую пищу, жадно и злобно вгрызлось в сосновые ветки. Рыжие языки взметнулись вверх с громким треском, выплескивая в ночное небо целый сноп искр, и осветили наши лица неровным, яростно-пульсирующим светом.

В этом безжалостном огненном мареве мы выглядели как призрачные тени самих себя, как выходцы с того света: глубоко ввалившиеся, потемневшие глазницы, серые, словно наспех припорошенные могильным пеплом лица, и руки… руки, которые теперь жили своей собственной, отдельной жизнью. Они мелко, неустанно и крупно дрожали, и эту дрожь невозможно было остановить никакой силой воли. Я смотрел на свои пальцы, испачканные в черном грунте подземного улья, и не узнавал их.

«Зачем мы здесь? — снова и снова, в такт бешеному пульсу, стучало у меня в висках. — Чего ради я полез за этот чертов Периметр? Я ведь хотел экзотики, хотел увидеть "настоящую" Зону, прикоснуться к тайне, сбежать от скучной реальности? Ну вот, получай, смотри. Вот она, твоя Зона. Прямо перед тобой. И она вовсе не похожа на романтические сталкерские байки из сети. Она пахнет старой, разлагающейся костью, мокрой гнилой шерстью и сырой землей. Она смотрит на нас из темноты десятками немигающих, голодных глаз, и у неё на нас свои собственные, страшные планы».

— Вы точно... точно ничего не перепутали? — спросил Костя спустя целую вечность.

Его голос, всегда такой уверенный, хладнокровный и командный, сейчас прозвучал пугающе глухо, словно доносился из-под земли, из глубокого герметичного бункера. В нем не было и следа прежней непоколебимости. Напротив, в интонациях отчетливо сквозила скрытая трещина. Костя сам сейчас отчаянно, из последних сил цеплялся за спасительную соломинку надежды. Он безумно хотел верить, что мы с Димоном просто поймали тяжелый коллективный глюк, запредельную галлюцинацию, вызванную отравлением болотными газами, психотропным излучением какой-нибудь неизвестной аномалии или внезапным всплеском радиации, который намертво выжег нам мозги.

— Там кости, Костя… — я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Мой взгляд был настолько тяжелым и мертвым, что наш проводник первым не выдержал этого ментального давления. Он дернулся и отвел глаза в сторону, уставившись на пляшущие угли костра. — Целые кучи костей, понимаешь? Целые стены, аккуратно сложенные из человеческих останков. Скелеты… Они перепутаны между собой, как ветки в гнезде. Там есть старые, почерневшие от времени кости, которым явно не один десяток лет. Но есть и свежие, Кость… Ослепительно белые, на которых еще уцелели клочья современного камуфляжа и синтетической ткани. И они не просто лежали там в беспорядке. Это не было братской могилой или заброшенным кладбищем ликвидаторов. Это была кладовая, Костя. Настоящая, сука, кладовая! Понимаешь ты это или нет?! Кто-то или что-то методично, из месяца в месяц, стаскивает туда свою еду. Копит её там. И это «что-то» прямо сейчас сидит под нами.

— И оно… оно не просто дышало там, во тьме, — прерывистым, сиплым голосом добавил Димон.

Он сидел на бревне, сжавшись в комок и судорожно обхватив себя руками за плечи, словно пытался защититься от невидимого ледяного ветра. Его колотило в настоящей лихорадке, несмотря на то, что жар от костра был настолько сильным, что должен был обжигать кожу лица и плавить синтетику на куртке. — Оно звало нас, Тём. Оно имитировало человеческую речь. Но это не был живой голос. Словно… словно какой-то старый, наполовину сгнивший, неисправный магнитофон, который закопали в землю тридцать лет назад, вдруг включился и пытается проиграть зажеванную, покрытую плесенью пленку. Звуки вырывались с каким-то хрипом, со скрежетом мясных волокон и костей. Слышать это было физически больно, понимаешь, Кость? Ощущение было такое, будто тебе прямо в ушной канал со всей силы засыпают сухой, острый песок с грязью и крутят там пальцем. Мозг просто отказывался это воспринимать.

Серый, который до этого момента сидел абсолютно неподвижно, уставившись стеклянным, немигающим взглядом в одну точку на земле, вдруг резко дернулся. Его плечи заходили ходуном, и он нервно, надтреснуто, пугающе громко усмехнулся. Этот резкий, дребезжащий звук в замершей тишине ночной Зоны прозвучал страшнее любого шороха, доносящегося из глубины лесной чащи. Он резанул по ушам, как лезвие бритвы. Это был не смех веселья — это был предвестник подступающего, чистого безумия, ломающего последние барьеры человеческой психики.

— Говорит? Да вы что, серьезно, что ли?! — Серый дико, с каким-то вызовом оглядел нас троих, и в его расширенных зрачках плескалась чистая, неконтролируемая истерика, которую он всё еще тщетно пытался выдать за здравый скепсис и иронию. — Ребят, ну вы чего, какой, к черту, «говорит»? Вы себя-то слышите со стороны? Мы в лесу, в заброшенном радиационном секторе! Здесь полно одичавших собак, мутировавших рысей, волков, да тех же бомжей-отшельников или свихнувшихся сталкеров-дезертиров, которые окончательно двинулись кукухой от одиночества и радиации! У страха глаза велики, вы же сами прекрасно знаете, как это бывает в темноте. Залезли в какую-то земляную щель, насмотрелись в полумраке на кучу старого строительного мусора или ржавого железа, вообразили себе черт-те что на ровном месте… Сердце забилось, адреналин в кровь ударил — вот вам и почудились голоса. Наверняка это просто какая-то старая свалка отходов еще с восьмидесятых годов, со времен ликвидации, а вы уже похоронили нас всех!

Он резко замолчал, судорожно переводя дыхание и заискивающе заглядывая нам в лица, словно умолял, искал хоть какой-то поддержки, хоть крошечного кивка, который подтвердил бы его слова. Но его слова разбились о наше мертвое, свинцовое, каменное молчание. Наша реакция была красноречивее любых аргументов. Широкая, натянутая улыбка Серого медленно, сантиметр за сантиметром, словно под воздействием невидимого паралича, сползла с его бледного лица, обнажив дрожащие, посиневшие губы.

Костя медленно, с заметным усилием поднялся с корточек, распрямляя свою высокую, широкую в плечах фигуру. На фоне бушующего пламени костра его силуэт казался огромным, зловещим и темным, словно он сам был частью этого чужого подземного мира. Его правая рука, опущенная вниз, непроизвольно, намертво сжала текстурированную пластиковую рукоять охотничьего ножа. Он сжимал её с такой страшной силой, что костяшки его пальцев стали белее снега, а сухожилия на предплечье натянулись, как стальные струны.

— Значит так, — жестко начал он, и в его изменившийся голос вновь вернулись привычные, хлесткие командные нотки, хотя я физически кожей чувствовал, как они мелко вибрируют от колоссального внутреннего напряжения. — Обсуждения окончены. План действий следующий: собираем только самое необходимое, без чего не выжить. Ножи, еду, запасную воду, все фонари и батареи к ним. Бросаем палатки, бросаем спальники, бросаем всё тяжелое барахло и уходим. Прямо сейчас. Немедленно. Пробиваемся сквозь чащу назад, к нашему микроавтобусу. Да, пускай он сломался, но главное — там старая дорога. По ней, даже пешком в темноте, у нас будет четкий ориентир, чтобы выйти к цивилизации, к блокпостам. Оставаться на этой открытой поляне — небезопасно. Нам нужно пробиться к машине!

— В темноте?! По этому проклятому лесу?! — я вскочил на ноги и в упор посмотрел на плотную, глухую стену черных сосен, которая теперь, в неровных отсветах гаснущего костра, казалась не просто лесом, а частоколом гигантской, захлопнувшейся клетки. — Костя, ты в своем уме?! Мы в такой тьме даже тропу, по которой пришли, не найдем через пять минут! Мы просто будем кружить на одном месте, пока фонари не сядут!