Бард. Том 2. Дети Дракона

Свидание

Узкие мощеные улицы Талио контрастно отличались от улиц городов, в которых пришлось побывать Милу. Если, к примеру, в Мариине вельможи предпочитали перемещаться в каретах либо на лошадях, и это проделывалось без особых проблем для передвигающихся пешком жителей, то в Талио на лошадях могли позволить себе проехать только члены правящего дома либо офицеры, находящиеся у них на службе.

Мало того, быстро несущийся всадник вполне мог сбить зазевавшегося пешехода, не говоря уже о проезжающей карете, приближение которой заставляло жителей прижиматься к домам. Поэтому перед едущей каретой зачастую скакал всадник в соответствующей ливрее и громким криком рекомендовал окружающим уступить дорогу.

Знать предпочитала передвигаться в роскошных паланкинах, которые несли иногда до двух десятков лакеев. Остальной же люд, как уже было отмечено, ходил пешком или бегом, это кому как нравилось, что, в сущности учитывая ширину или, вернее будет сказать, узость улиц, было самым мудрым решением.

Если углубиться в историю города, то можно отметить, что еще сто-сто пятьдесят лет тому назад дома в городе были в основном деревянными, что неудивительно, учитывая обширные лесные угодья герцогства. Но после того как последний пожар уничтожил две третьих зданий, по указу герцога дома в городе стали возводить исключительно каменные, и лишь на самой окраине бедняки продолжали ставить себе деревянные строения.

За последние сто лет город значительно разросся, благо залежи на местных каменоломнях были значительны. В основном, конечно же, в ход шел светло-серый известняк, благодаря его идеальным строительным свойствам. Хотя вельможи предпочитали одевать его в мраморную облицовку.

Еще одной особенностью Талио было то, что первоначально все дома в городе были больше похожи на маленькие крепости с небольшими окнами, словно бойницы, настороженно смотрящие на расположенную перед ними улицу. Небольшие кованые двери со спрятанными внутрь петлями и маленькими смотровыми окошками запирались надежными запорами, позволяющими обитателям выдержать осаду или вовремя сбежать через запасные двери, выходящие на другую сторону домов.

Многие дома соединялись между собой крышами с небольшими парапетами, позволяющими укрывать лучников и давать надежный отпор непрошеным гостям.

Всё это позволяло выдержать нешуточные войны, бушевавшие еще пару десятков лет тому назад по всей Ловерии, когда несколько лет затишья был даром небес и большой редкостью.

Уже ближе к описываемым событиям город стал меняться, здания становились все приветливее, с большими окнами, маленькими балкончиками, легкомысленными флигелями. Вот только ширина улиц оставалась неизменной, поскольку расширить их без фундаментальных перестроек было практически невозможно. А посему на улицах было повседневное столпотворение и толчея, которая несколько растворялась на небольших площадях и перекрестках, которые, впрочем, охотно заполняли разнообразные торговцы и ремесленники.

Вечерами улицы быстро пустели, простой люд предпочитал рано ложиться спать, а если и не спать, то собираться в многочисленных тавернах за кружкой пива, обсуждая новости дня.

Всё это, разумеется, не касалось центральной части, где студенчество и богемная часть города продолжала или начинала свою бурную ночную жизнь.

По такой узкой и тихой улице, держась ближе к стенам домов, быстрой тихой походкой пробиралась еле заметная тень. По-видимому, маршрут движения был этой тени знаком, поскольку она ловко обходила все едва заметные в темноте препятствия.

Вот она замерла под небольшим балконом, изящно нависавшим над широкой обитой железом дверью, снабженной молоточком с головой дракона на прикрепленной к створке цепочкой ручке. Еще мгновение, и она практически вжалась в стенку, настороженно прислушиваясь к окружавшей ее тишине. Несколько секунд неподвижности, затем, по-видимому, удостоверившись, что кругом нет никаких нескромных глаз, эта тень шевельнулась, мягко подпрыгнула, и вот она уже на балконе. Снова замерла, прислушалась и едва слышно поскреблась в окно, выходящее на балкон.

По-видимому, эту тень там ждали с нетерпением, поскольку дверь немедленно открылась и так же поспешно закрылась, как только тень проскользнула внутрь.

Комната, куда таким образом проник Мил, а это, без сомнения, был он, оказалась спальней молодой миловидной девушки, свидетельством чего, собственно, являлась сама девушка, радостно обнявшая вновь прибывшего и любезно предложившая единственный стул, стоявший в комнате, под его шляпу, плащ и лютню.

Три тоненьких свечи хоть и не позволяли по достоинству оценить убранство комнаты, но в то же время придавали ей некий таинственный оттенок, а стоявшие на столике фрукты и кувшин позволяли надеяться на романтический ужин, который, по замыслу молодого человека, мог перерасти в нечто большее. По крайней мере его взгляд на кровать, которая занимала чуть ли не половину комнаты, был довольно многозначителен.

Заметив этот взгляд, девушка стала чуть холодна и капризным тоном произнесла:

– Ты опоздал.

Её зеленые глаза при этом радостно заблестели, выдавая ее истинные чувства, а ее руки непроизвольно дотронулись до юноши.

– Прости, милая, но мадам задержала меня до невозможности. Я уж думал не смогу от нее вырваться. – Мил притянул к себе девушку и нежно поцеловал ее в лоб.

– Какая мадам? – растерялась девушка.

– Ах да, ты ведь ничего не знаешь. – Мил высвободился из ее объятий и, подойдя к столику, налил в бокалы вина из кувшина. – Представляешь моё изумление, когда я увидел входящую ко мне в комнату графиню Шуаси? Изумление? Да, я был в шоке от того, что её вижу.

Он отпробовал вина, удовлетворенно кивнул и протянул второй бокал девушке. Та отрицательно покачала головой и жалобно спросила:

– А зачем она приехала?

– Хотел бы я это знать сам.

– А она не сказала, – взгляд девушки стал настороженным, а голос более колючим.

– Ты никак ревнуешь меня, моя радость? – мгновенно отреагировал Мил.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что да. И совершенно напрасно. Нас связывают только дела моего друга, барона Гарди, которого я, собственно, и представляю в доме Шуаси. Кроме того, она замужем, гораздо старше меня да к тому же еще и графиня.

– Ты уверен, что полностью успокоил меня этими словами?

– Нет, но я хочу открыть тебе одну тайну, после которой ты абсолютно перестанешь меня ревновать.

Сделав длинную паузу, Мил театрально пригладил на себе волосы и вычурно произнес:

– Знаешь, моя дорогая, мне ужасно нравится одна прелестная девушка, поэтому для меня просто не существует больше никого. В моем сердце только одна страсть, один идеал, одна героиня.

– Правда? Ты говоришь правду?

– Ну конечно, милая, ты думаешь, я просто так хожу к тебе? У меня самые серьезные намерения.

– Да-а-а? И какие же? – голос девушки наполнился кокетством и иронией.

– Ну, во-первых, я собираюсь тебя соблазнить.

– Ты гадкий, – обиделась девушка.

– Но, Мадлен, почему это я гадкий? Ты настолько прекрасна, что не хотеть тебя может только больной человек, а утверждать обратное только лицемер.

– Ты гадкий, потому что порядочным девушкам не говорят таких слов. Это неприлично.

– Странные у вас, девушек, понятия приличия. Можно подумать, что остальные молодые люди и не пытаются сделать это с молодыми девушками.

– Может, и пытаются, но не говорят об этом вслух, а ты так сразу, раз и предупредил. Я, между прочим, после таких слов должна тебя выставить за дверь и больше никогда с тобой не встречаться.

– Ну да, наверное, – согласился Мил, ставя недопитый бокал на стол и садясь на краешек кровати. – Что-то я не то сказал. Но понимаешь, я патологически правдив и ничего с этим не могу поделать.

– Ты патологически глуп, – улыбнулась Мадлен и, взяв со стола небольшое яблоко, села рядом.

– Да нет, просто я несколько неопытен в сердечных делах, в этом моя проблема. Знаешь, я ведь никогда еще не влюблялся по-настоящему.

– Правда? И у тебя никогда не было любимой девушки?

– Да.

– Что да?

– Ну, в смысле нет, не было.

– Это хорошо, – улыбнулась Мадлен. – Потому что у меня до тебя тоже не было никого.

– Это очень хорошо, – кивнул Мил и заключил ее в объятья. Его мягкие губы скользнули к ее белоснежной шее, пальцы пробежали по волосам.

Девушка задрожала мелкой дрожью, почти перестала дышать и вдруг резко отстранилась и вскочила с кровати.

– Что-то не так, милая? – недоуменно спросил Мил.

– Я хочу пить.

Мил приподнялся и, взяв со стола бокал, протянул его девушке.

– Но тут только вино, – проговорила она, чуть пригубляя из бокала.

– К сожалению, я не прихватил с собой воды, – пожал плечами Мил.

– Да, это печально, – кивнула Мадлен и спросила: – А она надолго приехала?

– Кто, графиня? – уточнил Мил и, получив в ответ кивок, продолжил: – По крайней мере, она хочет попасть на Большой бал.

– Долго.

– Не так уж это долго на самом деле, подумаешь, пару недель.

– Это долго, целых «пару недель». Это очень долго.

– Но ведь ничего не изменилось, я все так же у твоих ног, а ты все так же отвергаешь мои ухаживания.

– Поиграй мне немного, только тихонько.

– Хорошо, милая, я как раз сочинил для тебя колыбельную…

Музыка уже давно закончилась, два влюбленных человека сидели, обнявшись на широкой кровати, не говоря друг другу ни слова, словно боясь спугнуть чарующую тишину.

– Я устала, Мил, тебе уже давно пора идти домой, – поцеловала в щеку юношу Мадлен.

– Да, пора, – согласился Мил, – любила б ты меня чуть побольше, то сказала бы: «Милый, на улице темно и страшно, а у меня уютно и спокойно, оставайся».

– Надевай свой плащ, – улыбнулась Мадлен, – после твоих слов, что ты хочешь соблазнить меня, я не рискну оставаться с тобой на ночь. И вообще, я девушка порядочная, уже то, что ты сейчас находишься со мной наедине, для меня почти героический поступок, а ты требуешь от меня невозможного.

– На свете нет ничего невозможного, – невозмутимо пожал плечами Мил, забрасывая за спину лютню и надевая плащ. – Ого, похоже, отступление невозможно, – произнес он, выглядывая в окно.

И действительно, в свете выглянувшей луны можно было заметить, что напротив дверей стояли несколько телег, нагруженных какими-то вьюками.

– Это братья привезли товар, – закусила губу Мадлен, – как же я забыла. Теперь на несколько часов тут не пройти, пока они все пересчитают и рассчитаются с перевозчиком, а там уже утро. Что же делать?

– Ложиться спать, а утром тихонько меня вывести.

– Ишь ты какой быстрый, – неуверенно проговорила Мадлен.

– А у тебя есть другой способ?

– Может, ты уйдешь по крыше? Хотя все, кажется, кто-то из братьев уже в кухне, и он может заметить тебя. Что же делать?

Она жалобно посмотрела на Мила испуганными глазами, сжимая от отчаянья кулачки.

– Есть такая пословица – «утро вечера мудренее».

– И что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что тоже очень устал и смертельно хочу спать. А посему я остаюсь.

– Мил, я боюсь, – жалобно протянула Мадлен.

– Чего ты боишься, глупышка, я ведь с тобой.

– Именно тебя я и боюсь, – вздохнула Мадлен, гася свечи. Только предупреждаю – ты спишь на стуле, и при первом приближении к кровати я буду что есть силы кричать.

– На стуле? Имей совесть, ты постели хотя бы одеяло на пол.

– Одеяло? Хорошо, договорились, но только имей в виду…

Что надо было иметь в виду, она не успела договорить, поскольку крепкие руки заключили ее в объятья, а жаркие губы обожгли поцелуем.

– Что ты делаешь? – прошептала она, даже не пытаясь вырваться.

– Говорю тебе спокойной ночи, – проговорил Мил, осыпая ее поцелуями.

– Ты очень красноречив, – выдохнула она, отдаваясь его ласкам.

– Ну да, я же бард, – прошептал он, опускаясь перед ней на колени.

Когда нескромные лучики солнца по привычке заглянули в знакомое окно, они с удивлением обнаружили на кровати не невинную девицу, которую они так любили будить по утрам своими нежными прикосновениями, а двух обнявшихся влюбленных, тихое и мирное посапывание которых наводило на мысль о бурно проведенной ночи. Утренние гости замерли, словно в смущении, а затем, приняв решение дать немного поспать этой красивой паре, безмолвно ушли, спрятавшись в набежавшей кстати темной тучке.

Прошло еще немного времени, и громкий голос из-за двери произнес:

– Мадлен, мы будем сегодня завтракать?

Девушка мгновенно проснулась и, сев на кровати, придерживая на груди одеяло, произнесла:

– Иду, отец.

Голос её был бодр и уверен, как будто это не она только что мирно спала, укутавшись объятьями любимого.

Мадлен растерянно оглянулась вокруг, остановив взгляд на небрежно брошенную одежду, и чуть слышно прошептала:

– Я сошла с ума.

– Что ты говоришь? – потянулся Мил

– Я говорю, что мы бессовестно проспали, и как ты будешь выходить, я даже не могу представить.

– Проспали? А который сейчас час? Ещё так темно.

– Одевайся быстрей, отец уже встал, и мне нужно его покормить.

Она быстро скользнула в платье, лежащее рядом с одеждой любимого, прибрала волосы и, укоризненно посмотрев на Мила, который нехотя возился с одеждой, выскользнула из комнаты.

Спустившись по узкой деревянной лестнице на первый этаж, она оказалась в столовой, которая одновременно являлась и кухней. За широким деревянным столом сидел пожилой, уже седеющий полноватый мужчина и нервно выбивал дробь на столе своими пальцами.

– Мы будем завтракать? – чуть обиженным тоном произнес он, нахмурив брови, отчего его несколько одутловатое лицо приобрело комичные черты.

– Конечно, отец, – виновато кивнула Мадлен, накрывая стол некогда белоснежной скатертью.

В мгновение ока на столе появился сыр, хлеб, молоко, и мужчина стал неторопливо завтракать.

– Ой, я чепчик забыла, – всполошилась Мадлен и, прежде чем её отец успел что-то возразить, упорхнула к себе в комнату.

Там она увидела Мила в плаце и шляпе, внимательно рассматривающего улицу.

– Ну что там? – полюбопытствовала она.

– Тут мне не пройти, народу тьма. Надо было под утро попытаться.

– Надо было, – передразнила его Мадлен, но увидев, как Мил обиженно надул губы, готовясь что-то ответить, быстро произнесла: – Ладно, пойдем, пока братья спят, я дверь на крышу отворила, хорошо, что давеча там петли смазали. Пока будешь идти, я постараюсь отца отвлечь. Погоди, только чепчик одену.

– Не волнуйся, – прошептал Мил, – я умею красться, как тень, ты мне только дверь покажи.

Они вышли из комнаты и прошли по коридору. Показав рукой на дверь, Мадлен медленно стала спускаться по лестнице. Услышав, как тихо щелкнул замок, она облегченно выдохнула и, быстро пройдя оставшееся расстояние, села за стол напротив отца, подперев кулачком свое очаровательное личико.

– Ты сегодня какая-то не такая, – поднял на неё глаза мужчина.

– Какая не такая? – удивилась Мадлен.

– У тебя глаза светятся счастьем. Приснилось что-то хорошее?

– Не знаю, – потянулась Мадлен, – наверное. Только не помню, что, но что-то замечательное снилось всю ночь. Так хорошо, просто петь хочется.

– Ну так пой, кто не дает, – кивнул отец, – может, этих бездельников пораньше разбудишь.

– Не, не разбужу. Храпят так, аж двери ходуном ходят.

– Ладно, пусть спят, вчера поработали славно. Но как встанут, пусть дуют в лавку, мне сегодня в ратушу, думаю, дочь, пора расширяться, но об этом после.

С этими словами мужчина встал, вытер губы о белоснежное полотенце и, отряхнув рубашку, произнес:

– Ты это, того, в моей комнате сегодня не прибирайся, а то не ровен час спутаешь мне все мои бумаги. Да скажи братьям, чтобы сразу в лавку. Ещё товар надо разобрать.

– Хорошо, отец, – чмокнула она его в щеку.

– Нет, ты взаправду какая-то сегодня чудная, того и гляди взлетишь от счастья, – покачал головой мужчина, – уж не влюбилась, чай? Ладно, не красней, эта чаша еще никого не миновала. Помнится, я как твою мать первый раз встретил, так целый день потом как пьяный ходил.

С этими словами мужчина подошел к двери, ведущей в саму лавку, которая, находилась в этом же доме, как и у большинства торговцев.

– Ты бы сама тоже в лавку бы зашла, – проговорил он, выходя из комнаты, – там Громила отрез ткани тебе передал, чудо как хороша, ткань-то.

– Хорошо, отец, – кивнула Мадлен, прибирая со стола.

– Вот и славно, – кивнул головой мужчина, затворяя за собой дверь.

А Мил тем временем, незамеченный никем, осторожно пробирался по крышам домов, скрываясь за высокими парапетами, которые в военные времена позволяли укрывать лучников, обстреливающих врагов сверху.

Доходя до конца здания, он ловко перепрыгивал на другое, затем на следующее, пока не решил, что место для спуска самое благоприятное. В этом месте дом делал поворот, выходя одной стороной на торговую площадь, другой – в запустевший, заросший сад.