Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари"

Быстро обулась, натянула тёплый бушлат, подаренный мне прошлым летом благодарным лесозаготовителем из воинской части, сунула в карман маленький фонарик (на всякий случай) и принялась шарить по карманам Зойкиного пальто в поисках ключей от машины. Таковые быстро нашлись.

Сняв чайник с плиты, чтобы не выкипел в моё отсутствие, я тихонько вышла за дверь. В сенях притормозила. Достала фонарик и посветила на лавку, где стояла кастрюля со вчерашними щами. Выудила оттуда здоровенный мосол. Об Аргусе тоже не следовало забывать.

На дворе стояла ночь. Ветреная, холодная, беспросветная. Я зябко передёрнула плечами и вдохнула полной грудью влажный воздух, пахнущий лёгкой горечью печного дыма и прелой осенней листвы.

Заслышав мои шаги, из будки выбрался Аргус. Потянулся со вкусом, зевнув во всю пасть, демонстрируя свои огромные клыки. Слабо вильнув хвостом, подошёл ко мне и тихонько заурчал в ожидании ласки.

Вытащив из-под крыльца его миску, я положила туда кость с добрым куском мяса на ней и потрепала его по лохматой башке. Пёс с достоинством подошёл к еде, но сразу не кинулся, внимательно глянул на меня, терпеливо ожидая моего разрешения.

Я благодушно проворчала:

— Ешь, ешь… Заслужил. Не то что этот серый обормот. Только и горазд, что орать!

Аргус глянул на меня с лёгкой укоризной, мол, почто напраслину на друга наводишь, хозяйка? Я только головой покачала, пробурчав себе под нос:

— Все меня учат, и ты туда же? Ладно… Присмотри тут за Зойкой…

И с преувеличенной бодростью направилась к гаражу лесничества.

Там уже собрались все мои работники. В гараже топилась маленькая буржуйка, и, подсоединённые к аккумулятору, горели пара лампочек.

Двое вальщиков — хмурые, кряжистые мужики, похожие друг на друга, будто родные братья, — возились с пилами. Тракторист Серёга, молодой, лет тридцати восьми, разухабистый мужик, стоял с папироской во рту, облокотившись на коричневый, облезший в некоторых местах кожух своего «железного коня», и травил очередную байку.

Мужики только сдержанно ухмылялись, неодобрительно качая головами. Один из вальщиков, который постарше, Семёныч, в сердцах буркнул:

— Ну и балабол ты, Серёга…

Серёга только коротко хохотнул и досадливо отпарировал:

— Скучные вы люди…! — И, переключившись с вальщиков на сторожа, который уже начал дремать, приткнувшись рядышком на пустом ящике в обнимку со своей берданкой, радостно гаркнул: — Не спи, Гаврилыч! Зима приснится — замёрзнешь!

Сторож испуганно вскинулся, озираясь по сторонам:

— А…? Что…? — Поняв, что это не враги, а просто Серёга, плюнул с досады, проворчав, впрочем, вполне добродушно: — И чего блажишь, словно тебя за причинное место хтось кусает?!

Но тут Серёга, собравшийся было дать достойный ответ, заметил меня и заголосил радостно:

— Мужики!!! Стройся!!! Начальство пожаловало!!

Мужики, опять покачав головами, посмотрели на меня и вразнобой поздоровались, продолжая заниматься своими делами.

Подойдя к трактористу, я тихо проговорила:

— Ты вот что, юморист… Просьба у меня к тебе будет. Тут у меня сестрица пожаловала ночью. Машина у неё застряла где-то на подступах. Говорит, километров пять от деревни. Но я думаю — не больше двух. Возьми Веньку с собой и притащите, пожалуйста, её колымагу к моему дому. Добро?

Серёга взял ключи и изобразил растерянность, сдвинув замызганную кепку на затылок. Спросил с невинным видом:

— На какой дороге-то?

Я нахмурилась. Сегодня я была не расположена к его дурацким шуточкам. Вздохнула тяжело и проговорила:

— Эх, Серёга… И как тебя только Наталья терпит? Вот доболтаешься — она тебя из дома за твой язык погонит.

Мужики, косившиеся на нас, весело фыркнули. Все прекрасно знали, что Наталья, жена тракториста и она же продавщица в нашем магазине «всяких» товаров, была женщина серьёзная и шуток мужа не любила. И дома Серёга ходил у неё по струнке, изредка позволяя себе «пошутить» над женой, за что и был не единожды бит. Так что выплёскивал он свой юмор только на сослуживцах и соседях.

Он тяжело вздохнул и пробурчал:

— Да ладно… Чего ты, Матвеевна? Притащим Зойкину колымагу в лучшем виде… — И коротко свистнул: — Эй, Венька! Где ты там?

Из-за трактора вылез чумазый паренёк, протиравший ветошью какую-то железяку. Вопросительно уставился на тракториста.

Серёга мотнул головой:

— Айда… дело есть…

Венька шмыгнул носом, вытер лицо тыльной стороной ладони, от чего стал ещё чумазее, и, стараясь изобразить солидность, спокойно, вразвалочку подошёл к нам.

Это был высокий парень лет восемнадцати: светлые волосы, открытые голубые глаза, чуть вздёрнутый нос и красиво очерченные губы. Работал он в лесничестве, можно сказать, на подхвате, дожидаясь весеннего призыва в армию.

То сучки рубил, то хвою собирал, а то, вот как сейчас, помощником тракториста. Руки у парня росли из «правильного места», поэтому его помощь принимали с большой охотой.

Поздоровавшись, он вдруг сделал шаг ко мне и быстрой скороговоркой прошептал:

— Тебя бабка просила заехать, как время будет. Только не затягивай. Она сказала, что это важно…

И, не дожидаясь от меня ответа, легко запрыгнул на гусеницу уже гудевшего трактора.

Железная махина зарычала, дёрнулась и, выплёвывая из выхлопной трубы куски чёрного дыма, рванулась из гаража.

А я стояла и смотрела с некоторым обалдением вслед. Интересно, чего это бабка Прасковья такого важного придумала и специально для меня?

Вообще-то Прасковья была местной знахаркой-травницей. Для такой деревни, как Рыкарёво, это было спасением. Нет, конечно, фельдшерский пункт у нас тут был, но… Вот именно. В нашем медвежьем углу, кроме аспирина, зелёнки и ваты, там найти что-то ещё было сложно.

И такая ситуация была почти во всех лесных деревнях, где лесничество было и местом работы, дающим людям кусок хлеба на жизнь, и милицией, и сельсоветом в одном лице.

А вот бабка Прасковья… Это была таинственная и загадочная персона, о которой стоило рассказать отдельно.

Не могу сказать точно, когда она появилась в небольшом доме, стоявшем на берегу маленького озерка в пяти километрах от деревни. На моей памяти она всегда там жила. Её уважали и побаивались. Когда она изредка приходила в деревню за запасом соли и спичек, её старались обходить стороной. Высокая, статная, с красивыми чертами лица и печальным взглядом синих глаз, как у Мадонны с икон, она проходила по деревне, словно тень — отстранённая и неулыбчивая. Сколько ей было лет, я даже и гадать не пыталась. Сколько я её помнила, она была в одной и той же поре, нисколько не постарев за эти годы.

О её семье я тоже ничего не знала. Да и была ли она у неё вообще. Бабки на лавочках возле пестреющих георгинами палисадников шептались об этом, но шепотки эти моих ушей не достигали. Как ни странно, но дети её совсем не сторонились. При редких встречах радостно здоровались, получая в ответ то кусочек сахара, то ласковую улыбку, которая тут же гасла, когда она отводила от них взгляд. Было удивительно, что кусочек обычного сахара из её рук был вкуснее любых конфет. Как-то я поделилась этим фактом с бабулей, на что она спокойно и загадочно ответила:

— Смотри не на то, что снаружи. Смотри, что внутри.

Но когда в деревне случалась какая-нибудь беда: трудные роды или болезнь какая — все шли к Прасковье. О ней было известно, что денег она за свою помощь не брала, но «отдарок» в виде пятка яичек или баночки мёда принимала с благодарностью.

Но это было не всё. На берегу озера, где стоял её домик, порой творились какие-то чудеса: то всполохи непонятного зеленоватого света по ночам люди видели над лесом, то какие-то воющие и скрипящие звуки, разносившиеся далеко по округе. Скотина, забредающая на озеро, иногда пропадала вовсе. Вслух говорили, мол, берега там топкие, вот коров и засасывало, но во взглядах говоривших был глубоко запрятанный страх перед неизведанным и необъяснимым. Бабы за ягодой в ту сторону старались не соваться, хотя очевидных причин такой опаски, вроде бы, и не было.

В общем, все эти тайны и странности создавали ореол загадочности и даже страха как вокруг озера, так и вокруг самой Прасковьи. Мы с Зойкой, будучи ещё девчонками, решили как-то проследить за этим домом. Просидели в кустах часа два и ни с чем, искусанные мошкой и комарами, злые от своей неудачи, вернулись домой. Бабуле о своём «походе» почему-то рассказать побоялись, хотя никаких прямых запретов на посещение тех мест от неё не получали. Промолчали так, на всякий случай. После чего решили, что все россказни и деревенские шепотки — одна большая глупость местных кумушек. На том и успокоились.

Как ни странно, но у нашей бабушки с этой самой Прасковьей были какие-то дела. Несколько раз она приходила вечерами к нам в дом. Бабуля нас на это время старалась под благовидным предлогом выставить из дома. А один раз, когда на дворе уже была тёмная ночь и выпроводить нас по веской причине не было возможности, мы с Зойкой забрались на печку, изо всех сил притворяясь спящими. И вот какая странность: стоило загадочной женщине войти в дом, как глаза у нас сами собой стали закрываться, и мы уснули с сестрой да так крепко, что бабуле удалось нас разбудить только чуть ли не к обеду следующего дня.

Но я как-то все эти странности и едва заметные нестыковки словно не замечала. И соединить все таинственные происшествия в нашей деревне одной ниточкой даже и не пыталась. Было такое ощущение, что всем кто-то неведомый будто глаза отводил. Но в подобные глупости про «отводил» я упорно не верила. Так вот и жили, словно незрячие и глухие, не слыша и не видя очевидных, казалось бы, вещей.

А сейчас, когда я вернулась в деревню, в бабулин дом, мне разом стали вспоминаться все эти странности. Почему? Да кто ж его знает? Может быть, потому что имя Прасковьи стало всплывать всё чаще то там, то тут. Вспомнилось вдруг, как она стояла, прямая и недвижная, словно дерево перед грозой, за кладбищенской оградой на похоронах нашей бабушки. А потом, когда все стали расходиться, как-то странно посмотрела на нас с Зойкой и с затаённой печалью тихо прошептала:

— Держитесь теперь, девоньки…

В её словах, казалось бы, не было ничего необычного на фоне того скорбного момента, если бы не слово «теперь». К тому же эти слова как-то очень странно воспринимались в свете бабулиных высказываний о том, что бремя нашей семьи теперь на наших плечах. Всё то же самое слово «теперь», которое меня стало как-то напрягать. А вот Зойка, кажется, даже не обратила на это никакого внимания. Может, и правильно? Только вот в моей голове в последнее время всё настойчивее звучало это непонятное «теперь». «Теперь, теперь…» — скрипуче звучал ворот колодца, когда я доставала из него воду. «Те-перь! Те-перь!» — отстукивал мне удары колун, когда я колола дрова, и щепки с сухим треском разлетались по сторонам. И отделаться от этого слова, казалось, уже не было никакой возможности. К тому же выяснилось, что в лесничестве работает внук той самой Прасковьи. Внук? Откуда бы? А где же тогда её дети? Никто в деревне этого не знал. Не знал? Или не говорил?

Впрочем, по приезде в деревню забот у меня прибавилось. Первые полгода мне вообще было не до каких-то там раздумий. Нужно было привести в порядок дом, пришедший в упадок за те годы, что никто в нём не жил. Да и на работе… Доказывать, что какая-то городская пигалица способна крепко держать в руках лесничество, получалось непросто. Но я справилась. А потом завертелось, закрутилось так, что и в небо некогда было глянуть, не то что о каких-то загадках раздумывать.

Несколько раз мне приходилось бывать у Прасковьи по лекарской, так сказать, надобности. Однажды, по весне, вытаскивая провалившийся под лёд трактор, я чуть не схватила воспаление лёгких. Но благодаря Прасковье всё обошлось лёгким испугом. Именно тогда я уверовала в её способности. К тому же я сама увлекалась травами и обращалась к женщине за консультацией. К старушке… Это вряд ли. Таким словом у меня язык не поворачивался её назвать. Скорее, она походила на какую-то лесную богиню на пенсии. А кто же назовёт богиню (хоть и на пенсии) «старушкой»?

Именно в свете всех этих событий и фактов меня очень озадачило её приглашение, переданное мне через внука Веньку таким почти таинственным образом. Правда, к Прасковье я тут же не кинулась. Работы было выше крыши, и я решила, что поеду к озеру в первый свой выходной день. К тому же с пустыми руками в гости ходить было как-то не принято. А в выходные… Поставлю тесто, испеку пирогов с ягодой и с чистой совестью рвану к Прасковье. Тем более что суббота уже была завтра. А сегодня мне нужно было ехать в пекарню. Мужикам в бригаде нужно было полноценное питание, тем более что уезжали они на деляну на несколько дней. Это была дальняя вырубка, километров за двадцать от деревни, и туда-обратно на тракторе-то не больно помотаешься по нашему бездорожью.

Я завела старенький уазик и поехала в пекарню. Из трубы избы, которую издавна приспособили под пекарню, уже вился сизоватый дымок. Здесь не было никаких электрических печей и прочих тестомесов. Всё делалось ещё по старинке, руками: и печи на дровах, и тесто месили в огромном деревянном чане, наподобие большого корыта. Силы и сноровки это требовало немалой. И заведующая пекарней (она же пекарь, завхоз и продавец) тётка Зина вполне соответствовала этим требованиям. Здоровая, под два метра ростом, широкоплечая, как гренадеры Суворова, такая же серьёзная и неулыбчивая, она, как ни странно, имела весьма мягкий, если не сказать робкий, характер. Но это только до поры до времени. Если у кого-нибудь хватало дурости разозлить Зинаиду, то тут было впору всей деревне в подполах прятаться.

Со своим хозяйством она всегда управлялась сама, без помощников. Сначала, когда я узнала, что весь нелёгкий труд лежит на плечах одной женщины, я возмутилась. А вот когда я увидела, как тётка Зина колет дрова, держа одной рукой колун килограммов шести, а потом, не особо напрягаясь, этой же рукой колет, словно семечки, сучковатые берёзовые комли, моё возмущение по поводу «использования рабского женского труда» как-то само собой затихло.

Поэтому я очень удивилась, когда увидела во дворе пекарни какого-то неопрятного мужика, который от колодца таскал воду в пекарню. Ростом он был высок и широк в плечах, как сама Зинаида. Бородатое лицо было скрыто высоким воротом старого самовязаного коричневого свитера, волосы на голове взлохмачены, словно он только что слез с сеновала. Одет он был в старую потрёпанную фуфайку и стоптанные кирзовые сапоги. Услышав звук подъезжающего уазика, он замер на несколько мгновений, словно встревоженный зверь, заслышавший лай охотничьих собак. А потом, оставив пустые вёдра возле колодца, быстро направился к складу и скрылся за скрипучими дверями, добротно сбитыми из струганых сосновых досок. Слишком стремительно и бесшумно, будто мелькнувшая бестелесная тень. Я бы даже сказала, совсем «слишком», для обычного забулдыги, каким он показался мне на первый взгляд.

Сказать, что это мне показалось странным — значит ничего не сказать. К тому же раньше я этого типа в деревне не видела. И это слегка настораживало. Надо бы спросить у тётки Зины, что за помощничек у неё тут объявился.

Я остановила уазик почти у самых дверей и, нарочно громко хлопнув дверью, вошла внутрь. Меня сразу же окутало облако жаркого хмельного пара, от одного запаха которого можно было захлебнуться слюной. Я сглотнула, вспомнив некстати, что позавтракать сегодня не успела. Тётя Зина, разрумянившаяся у печи, больше похожая на кузнеца, чем на пекаря, вытаскивала уже второй огромный противень с румяными пышными буханками хлеба. Не обращая на меня внимания, поставила его на стол, покрытый алюминиевым листом, быстро сбрызнула готовый хлеб водой из старого ковшика и накрыла чистым льняным полотенцем. Только тогда она, утерев разгорячённое лицо краем фартука, обернулась ко мне.

— Здорово, Матвеевна! — зычно гаркнула она, точно и впрямь служила в гренадёрском полку.

После такого приветствия меня так и потянуло вытянуться в струнку и рявкнуть ей в ответ: «Здравия желаю, ваше скаб-ро-ди-е!» Но я просто, пряча улыбку, поздоровалась, как обычно:

— Здорово, тёть Зина!

Она, поставив руки на поясницу, чуть перегнулась назад, пытаясь расправить согнутую спину. Услышав тихое «крак», с облегчением выдохнула и спросила:

— За хлебом?

Я молча кивнула и достала пару пустых мешков, которые по неведомой мне самой причине прятала за спиной. Женщина опять кивнула и указала мне на длинную широкую лавку, стоявшую у стены:

— Тот бери. Он самый первый, остыл уже маленько. — И спросила без особого любопытства, будто просто для того, чтобы поддержать разговор: — В этот раз на дальнюю делянку поедут, что за согрой?

Я опять кивнула головой, а она продолжила:

— Значит, бери с запасом. Раньше конца следующей недели не вернутся.

И в этом я с ней была полностью согласна.

Аккуратно укладывая тёплые буханки в мешок, я спросила, тоже стараясь делать это без особого любопытства:

— Тёть Зин, а что это у тебя за помощничек такой объявился? Вроде не из наших… — И я глянула на женщину из-под руки, стараясь уловить выражение её лица.

В свете двух керосиновых ламп, висевших под самым потолком, сделать это было весьма затруднительно, но я очень старалась и возникшую гримасу недовольства успела заметить. Голос Зинаиды стал каким-то отстранённым, если не сказать грубым, когда она коротко ответила:

— Да вот… Прибился убогий. А мне чего? Мне не жалко. Опять же, за пекарней есть кому присмотреть по ночам. А тебе что?

Я, распрямившись, пожала плечами:

— Да так, ничего… Просто спросила. Увидела незнакомого человека и спросила. Мы же здесь живём, сама знаешь: ни милиции, никого. В случае чего и заступиться будет некому.

Зинаида упёрла руки в боки и хохотнула своим богатырским голосом, забыв о собственной недавней жёсткости:

— Это за тебя-то да заступиться? — Потом покачала головой и закончила уже с улыбкой: — Да пусть Бог поможет тому, кто попробует тебя обидеть. Не сама из ружья подстрелишь, так мужики наши в клочья порвут. Ты же знаешь… Да и защитник у тебя имеется — Аргус. Тот вообще насмерть загрызёт любого, кто обидеть попытается. Так что ты это напрасно. А Ефимка — он безобидный. Так что не боись… — И она мне вдруг лихо подмигнула карим глазом.

Потом, будто опомнившись, метнулась к печи.

Я ещё немного потопталась на месте, пытаясь придумать, что бы такого ещё у неё спросить. Не придумала. Пришлый мужик меня почему-то тревожил. Причину такого внимания с моей стороны к неизвестному сама себе объяснить не могла. Тётка Зина чувствовала, что я всё ещё стою на пороге, но демонстративно не обращала на меня внимания. Хотя по тому, как была напряжена её спина, мне было совершенно очевидно, что мой интерес к этому человеку был ей, мягко говоря, неприятен. Почему? Это тоже давало повод задуматься.

Стоять так и дальше я сочла глупым. Даже если я придумаю, что спросить, мне вряд ли скажут правду. Так что смысла в моём топтании у порога не было никакого. Я подхватила по мешку в каждую руку, бочком протиснулась в двери.

Небо на востоке неохотно серело, и сумрак, словно старая ветошь, уже начал расползаться, скользя к близкой кромке мокрого леса.

На крыльце пекарни я остановилась. Так… Кажется, появился повод разглядеть этого странного гражданина поближе. Покрутила головой по сторонам. Мужика нигде не было видно. Пустые вёдра по-прежнему стояли у колодца. Наверное, он ещё не вышел со склада, наверное, тоже дожидаясь моего отъезда.

Не раздумывая, я крикнула:

— Эй, Ефим!!! Помоги, пожалуйста, мешки с хлебом в машину закинуть!

Мне никто не отозвался. Только где-то за соседним забором глухо залаяла собака. Почудилось или нет, что дверь на склад немного скрипнула, приоткрывая небольшую щель? Мне даже показалось, что в щели я разглядела блеск чьих-то глаз, пристально наблюдающих за мной. Но это, скорее всего, уже включилась моя, было задремавшая, фантазия. Ничего такого с крыльца увидеть было просто невозможно.

Я вдруг разозлилась. Да что ж это такое сегодня делается?! Люди добрые, соседи честные! Все мне упорно врут! Даже те, которым и врать-то мне, казалось бы, и незачем!

И, оставив мешки с хлебом стоять на крыльце, я решительно направилась в сторону склада.

Подойдя к самым дверям, я вдруг резко притормозила. Что-то, напоминающее страх, прокатилось по мне слабой волной, вызывая холодок в затылке, словно от порыва холодного ветра. Как будто кто-то со стороны очень настойчиво зашептал мне в ухо: «Не открывай… Нельзя…»

Подчиняясь этому непонятно откуда взявшемуся шепотку, я сделала небольшой шаг назад. И словно во сне увидела, как моя рука, преодолевая какое-то липкое сопротивление, протянулась к створке складской двери и уже тянет её на себя. Было ощущение, что двери склада были сколочены не из обычных досок, а вылиты из бронзы — такими тяжёлыми они мне показались.

Я задержала дыхание перед открывшимся чёрным провалом, будто собираясь шагнуть в ледяную воду.

И тут за моей спиной раздался резкий, словно звук выстрела, голос тётки Зины:

— Потеряла чего?

Я от неожиданности чуть не подпрыгнула на месте. Резко оглянулась. Женщина, грозная, словно валькирия на поле боя, с нахмуренными бровями, подбоченясь, стояла на крыльце, прожигая меня глазами.

Я выдохнула и, немного заикаясь, проблеяла:

— Так это… хотела твоего помощника попросить помочь мне хлеб в машину загрузить.

Ещё раз беспомощно оглянувшись на проём двери, медленно пошла обратно к крыльцу пекарни.

Женщина с лёгкой ядовитой насмешкой наблюдала за моим «исходом». Я виновато посмотрела на неё, словно меня застигли за чем-то постыдным, и указала на мешки с хлебом, стоявшие у ног грозной «Немезиды».

Она проговорила, даже не пытаясь скрывать угрозу в голосе:

— Да ты, вроде бы, и сама не из слабых. Два мешка из пекарни вынесла играючи и даже не вспотела. А тут тебе помощник понадобился?

Мне уже удалось немного прийти в себя, и ответ прозвучал без дрожи в голосе:

— А что… Когда есть помощник, грех не воспользоваться. Ты вон и сама до сих пор справлялась, а помощника всё же взяла… — не без язвительности закончила я фразу.

Зинаида уже поняла, что слегка переборщила со своей «грозностью». Почти нормальным голосом, только с лёгкой насмешкой, ответила:

— Ну раз тебе помощь нужна, так и я смогу помочь…

Играючи, будто они ничего не весили, схватила оба мешка и кивнула мне на закрытую дверцу машины. Я торопливо засеменила вперёд и распахнула уазик, подчиняясь её немому требованию.

Закинув оба мешка, она картинно отряхнула руки, хлопнула дверцей и уставилась на меня выжидательно. В её взгляде явно читалось: «Уматывай быстрее».

Покидать молча и покорно «поле боя» я сочла для себя невозможным. Посмотрела на неё взглядом Золушки, которая ждёт указаний от своей мачехи, и жалобно промяукала:

— Так а чего такого-то? Я его зову, а он не отзывается. Мог бы и помочь, ничего бы с ним, поди, не случилось…

В последнюю фразу я вплела дозированную порцию обиды, прикидываясь дурочкой. Это не сработало. Точнее, сработало, но плохо — не так, как я ожидала.

Зинаида усмехнулась и пропела с лёгкой издёвкой:

— Так он глухонемой… Вот потому и не отозвался. Говорю же, убогий…

Мне ничего другого не оставалось, как сесть в машину и уехать. Я видела в зеркало заднего вида, что женщина всё ещё стоит на крыльце, провожая меня колючим взглядом.