Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари"

Я видела, как сестре было трудно говорить, и проклинала себя за то, что заставила её снова вспоминать всё это. Но останавливаться на полдороги было уже поздно. Я словно бы почувствовала всё, о чём она говорила. Будто это я сама встретила этого незнакомца в сквере возле её дома. Внезапно захотелось выпить горячего чая. Я поднялась и поставила чайник на плиту, а потом стала неторопливо накрывать на стол. Простые, обыденные движения будто прогоняли нависший в комнате морок, вытесняя из сознания знобящий холод. А Зойка продолжила говорить уставшим и каким-то обречённым голосом:

— Как дошли до кафе, я припомнить потом не могла. И вообще, когда оказалась дома, мне показалось, что всего этого не было, а я просто задремала в автобусе, и мне всё это приснилось. Но вот слова, вкрадчивые, словно пробудившиеся весной змеюки, ещё долго звучали у меня в голове. — Она помотала головой и немного раздражённо проговорила: — Наваждение просто какое-то!

А я от нетерпения была уже готова грызть ногти — так мне хотелось поскорее услышать, что же он сказал ей, этот странный и непонятный парень. Зойка покосилась на меня и как-то вяло проговорила:

— Я там гуляш сварганила с картошкой. Ты же, наверное, голодная…

Я отмахнулась:

— Мне сейчас кусок в горло не полезет. А вот горячего чая нам выпить не помешает.

Зойка равнодушно кивнула и продолжила:

— Они хотят получить записи нашего прадеда Евсея. Оказывается, есть и такие. Сроду не знала, что наш прадед какие-то записи после себя оставил. Бабуля нам ничего такого не рассказывала. — Она опять усмехнулась. — Кстати, они обещали за них хорошо заплатить. Велели никому ничего не рассказывать, если не хочу проблем для своих близких. — Она подняла на меня вымученный взгляд и шёпотом прибавила: — А у меня близких… только ты да Славка. — Губы у неё вдруг дёрнулись, утратив свои красивые очертания, превратив лицо в жалкую маску. И совсем тихо, будто спазм сдавливал горло, закончила: — И я… я не переживу, если… — Она, не договорив, закрыла ладонями лицо.

Я испугалась, что она сейчас расплачется. Я замерла над ней с заварочным чайником в руках, не зная, что предпринять. Но Зойка плакать не стала. Посидела несколько секунд так, а потом отняла руки от лица и посмотрела на меня совершенно сухими глазами. Выражение лица у неё вдруг стало жёстким, каким-то отчуждённым, когда она заговорила рублеными фразами:

— В общем… я устроила Славке скандал. Такой, знаешь, с битьём посуды, чтобы побольше соседей услышало. Якобы, я приревновала его к секретарше. Заявила, что подаю на развод. Видела бы ты его лицо… — И вдруг сорвалась с жёсткого, отчуждённого тона на жалобный всхлип: — Васька… ну за что мне это, а?

Жалеть её сейчас было бы тактикой неправильной. Я знала Зойкин характер. Поэтому проговорила резко:

— Не тебе, а нам… Прадед он и мой тоже. Это — во-первых. А во-вторых, чтобы разработать стратегию или тактику, шут их поймёшь, нужно больше информации. Начнём с простого. Славке ты скандал устроила, пригрозив разводом… Дальше что?

Моя тактика сработала. Выражение глаз сестры изменилось, утратив свою жалобность. Она пожала плечами:

— А что дальше? Спали в разных комнатах. На следующий день я пошла и купила ему путёвку в Ессентуки на месяц. Ты же знаешь, у него с желудком проблемы, — добавила она как-то по-бытовому. — Потом пошла в ЗАГС, подала заявление на развод. Съездила на работу, взяла отпуск за свой счёт. Проводила негласно Славку на вокзал. А там увидела, как его два каких-то типа под ручки – и в поезда. А мне под «дворники» записочку подсунули напечатанную на машинке. Мол, дёргаться не советуем. – Она опять вздохнула и покосилась на графинчик. Но пить, вроде бы, передумала. Уставшим голосом продолжила: - Ну а я, вещички кое-какие в сумку побросала — и к тебе. Если какие-то записи от прадеда и остались, то они могут быть только здесь. — Она развела руками. — Ну вот… и вся история. — И спросила, заглядывая мне в глаза: — Что думаешь?

Вопрос был хорошим. Только вот ответ ни её, ни меня вряд ли бы порадовал. Ничего я не думала! Такая каша в голове была, что и думать я не знала что!

Зойка, внимательно наблюдавшая за мной, вдруг тихо спросила:

— Васька, как думаешь, Славка меня простит… Ну, потом, когда я всё ему объясню?

Чувствовалось, что этот вопрос был для неё сейчас самым главным и волновал больше всего остального. Я рассеянно кивнула.

— Конечно… Он же тебя любит…

Меня сейчас Славкино отношение к сестре почему-то не очень занимало. Нет, конечно, её счастье было очень важным, но… не для меня в данный момент. Первое, что выплыло на поверхность из всего хаоса, который прочно обосновался в моей голове, был вопрос, кто такие эти самые «они»? Я покосилась на Зойку. Вряд ли она бы мне сейчас ответила на него. Если бы знала, то сразу бы и сказала. Поэтому спрашивать я не стала. Чего зря воздух сотрясать глупыми вопросами?

Кажется, сестра сейчас пребывала в полнейшем унынии, оплакивая свою семейную жизнь. По крайней мере, мне так показалось. Но молчать не было никаких сил, поэтому я спросила:

— А что ты знаешь о нашем прадеде?

Согласна, вопрос был несколько абстрактным и расплывчатым. Свою мысль я с первой попытки правильно сформулировать увы не сумела. Соответственно, и ответ получила такой же. Зойка пожала плечами и проговорила почти равнодушно:

— Да то же, что и ты. Он был отцом нашей бабули.

Мы посмотрели друг на друга и вдруг, не удержавшись (нервы, наверное), я прыснула от смеха. Сестрица кинула на меня удивлённый взгляд, а потом нерешительно улыбнулась. И мы начали смеяться. До слёз из глаз, до колик в животе, до дурацкой икоты. Агроном, до этого взиравший на нас внимательно со своего места у печи, вдруг зашипел, вздыбив шерсть, и, сгребая когтями лежавший на полу тканый цветастый половичок, сиганул на печь, после чего принялся орать оттуда дурным голосом. Мы даже не обратили на него внимания, захлёбываясь смехом.

Наша истерика («весельем» это язык не повернётся назвать) закончилась быстро. Я утёрла тыльной стороной ладони глаза и проговорила с лёгким заиканием:

— Ничего не скажешь… Благодарные потомки. — Взяла кружку, налила в неё уже остывшего чая и сделала несколько глотков. Это помогло мне прийти немного в норму. Выдохнув, опять спросила сестрицу: — Кем он был, наш прадед, ты знаешь? — И поспешно, чуть ли не испуганно, добавила: — Только не говори, что человеком.

Зойка фыркнула. Последовав моему примеру, налила себе остывшего чая, повертела кружку в руке, будто не решаясь глотнуть, и пожала плечами.

— Не знаю. Как-то никогда об этом не задумывалась… — Наконец, сделав глоток, отставила кружку в сторону.

Я посмотрела на сестру внимательно. То ли в её голосе, то ли с каким видом она это сказала, было что-то немного фальшивое. Равнодушие? А ведь на самом деле этот вопрос был почти самым ключевым. Зная, кем был наш прадед, можно было определить и то, о чём он вёл свои записи, которые вдруг позарез понадобились этим самым «они». Но вслух, разумеется, я свои сомнения высказывать не спешила, как и смотреть проницательно на сестру. Это были мои, даже не догадки, а какие-то неясные тени неродившихся окончательно мыслей. Я вздохнула, покачав головой.

— То же самое… Бабуля наверняка знала. Только мы в своё время спросить не удосужились.

Зойка подхватила:

— …А теперь и спрашивать не у кого.

То, как она это сказала… Как бы это объяснить попроще для самой себя? Когда человек с тревогой ожидает, поверили ли его вранью, в ответ слышит: «Доказательств вранья нет» и, в ответ, он с облегчением выдыхает, мол, на «нет» и суда нет. Согласна, путано. Но по-другому сейчас моя голова не работала. В общем, скребло меня что-то в поведении сестры, в её интонациях, будто немного наигранно-испуганных. Правда, пока я ещё точно не знала, что именно. Возможно, это была просто такая её реакция на всё случившееся, а я уже и с выводами поперёд лезу. Отложив все эти мысли в дальний уголок, решила, что поразмышляю над этим чуть позже, когда сама немного очухаюсь.

Зато, когда я услышала от Зойки, что, мол, и спросить-то теперь некого, у меня в голове родилось одно предположение. Возможно, был один человек, который мог бы мне рассказать о нашем прадеде кое-что, а возможно, даже и чуть больше. Прасковья! Но с Зойкой своими предположениями я делиться не спешила, даже не знаю почему. Во-первых, моё предположение могло быть и ошибочным, а во-вторых… Во-вторых, я просто не знала, почему! И это меня уже начинало злить. Я мысленно чертыхнулась. Нельзя сейчас было углубляться в подобные дебри. И тут мне вспомнилось приглашение Прасковьи, переданное через своего внука Веньку. Вспомнился мне и взгляд Веньки, когда он уезжал с Серёгой в деляну. Почти умоляющий. Значит, это было очень важно. И почему-то мне сейчас показалось, что Зойкины «приключения» и приглашение старой знахарки как-то могут быть связаны между собой. Признаю, при здравом размышлении все эти мои «выводы и доводы» были притянуты за уши. Но в тот момент ни о каких «здравых размышлениях» речи не шло.

Наверное, что-то такое эдакое отразилось на моём лице, потому что сестрица посмотрела на меня и спросила суровым голосом судьи, обращённым к подсудимому:

— Ты что, мне не веришь?

От неожиданности я захлопала на неё ресницами и уставилась в недоумении.

— С чего ты взяла?! — Возмущение моё было почти искренним.

Зойка потушила «стальной» взгляд и уставшим голосом произнесла:

— Да ладно… Чего уж там. Я бы и сама не поверила, если бы мне кто такое рассказал.

А я принялась оправдываться:

— Зоечка… Я тебе верю, но пойми, слишком много всего непонятного. — Сестра глянула на меня тоскливо. Мои сюсюканья ей сейчас были не нужны. И я заговорила деловым тоном: — Хорошо, рисую картину: я прихожу к тебе и сообщаю, что ко мне пристал какой-то мужик и просит от меня записи моего прадеда, о которых я ни сном ни духом. При этом он мне угрожает, что, если… дальше понятно. Я устраиваю скандал с мужем, подаю на развод и бросаюсь сломя голову в деревню искать эти, возможно (подчёркиваю), возможно, не существующие записи. Заметь, не кидаюсь в милицию, не рассказываю всё мужу, а действую именно в таком порядке. По приезде не рассказываю сразу всё своей сестре, самому близкому мне человеку, а пробираюсь тайком в подклеть и начинаю там шариться по ящикам. Что бы ты подумала на моём месте? — И я уставилась испытывающим взглядом на сестру.

Зойка хмуро посмотрела на меня и, тяжело вздохнув, ответила:

— Наверное, тоже, что и ты. Тут только два варианта: либо ты мне врёшь по непонятной причине (такое, стараться будешь — шиш придумаешь), либо ты мне чего-то недоговариваешь.

Я радостно кивнула.

— Вот видишь… Какой из двух вариантов тебе нравится больше?

Зойка огрызнулась:

— Никакой не нравится! Я тебе всё рассказала. Как было, так и рассказала!

Зная Зойку так, как знала её я, становилось понятным: теперь она будет стоять на своём насмерть, как наши под Сталинградом, потому что «отступать некуда, позади Волга-матушка». Загонять сестру в угол мне совсем не хотелось. И я решила отступить. Значит, ещё не пришло время для откровенного разговора. Устало выдохнула и проворчала:

— Ладно… На сегодня хорош. У меня уже голова не варит. Денёк ещё тот был. Давай ложиться, а завтра, со свежей, так сказать, головой, будем думать, что делать дальше.

И я стала подниматься с лавки, тяжело, будто древняя старушка, опираясь о стол. Зойка посмотрела на меня умоляюще и спросила чуть ли не жалобно:

— Васька… Как думаешь, где эти записи могут быть?

Я покачала головой. Эх, Зойка, Зойка… Ответила честно:

— Я не знаю. — Она поникла, а я продолжила: — Для того чтобы искать что-то, нужно знать, что именно ты ищешь. Для начала нам было бы неплохо понять, кем был наш прадед. А отсюда уже и выводы какие-то делать. Что он мог записать такого, что через добрую сотню лет кого-то могли так сильно заинтересовать эти записи, что этот кто-то предпринял ТАКИЕ шаги к их розыску? — Я перешагнула через лавку и уже на ходу, обернувшись, добавила: — А ещё я бы подумала над тем, почему этого неведомого «кого-то» этот вопрос заинтересовал именно сейчас. Где этот кто-то был эту сотню с добрым хвостиком лет? Откуда он вообще узнал о нашем прадеде? Вопросов, Зоечка, воз и маленькая тележка. А начинать всё-таки надо с самого начала: кем был наш прадед. Всё, спокойной ночи. Я — спать. Утро вечера мудренее. — И отправилась в спальню, прекрасно понимая, что моё «спокойной ночи» звучит почти как открытая издёвка.

Я затылком чувствовала Зойкин напряжённый взгляд. В дверях спальни я остановилась и, обернувшись к сестре, уставшим голосом произнесла:

— И, кстати… Если эти записи и существуют, то они, скорее всего, спрятаны понадёжнее, чем просто в старых сундуках нашего подвала. Это я к тому, что незачем тебе собирать пыль и паутину в подклети. — И, не дожидаясь ответа, вошла в спальню и осторожно прикрыла за собой дверь, словно она была не из прочных дубовых досок, а из хрупкого хрусталя.

Разумеется, сразу уснуть мне не удалось. Вся эта история напоминала мне плохо срежиссированный дурацкий спектакль. Если бы я так хорошо не знала Зойку, то могла бы подумать, что она всё это придумала по одной ей ведомой причине. Но у сестрицы с фантазией было так себе, и такие кульбиты не в её характере. Чего стоили только её чёткие и слаженные действия после встречи с этим неизвестным. Никакой тебе паники, никаких метаний, никаких истерик, а только точно выверенные действия и просчёт их последствий. Такое возможно, только если человек вообще не обладает никаким воображением, — чистый прагматик.

Я вздохнула, переворачиваясь на другой бок. Через незадёрнутые шторки на окне стал виден очистившийся от туч маленький кусочек тёмно-бархатного неба с мелкими, похожими на конопушки, звёздочками. Панцирная сетка подо мной скрипнула, словно сочувствуя моему маетному состоянию. Я закрыла глаза, пытаясь заставить свой организм заснуть. Получилось плохо, но я упорно лежала с закрытыми глазами, не теряя надежды обмануть себя. Минут через двадцать стало очевидно, что «фокус не удался».

Зойкина история упорно лезла из всех щелей сознания, будоража нервы. Я улеглась на спину и, открыв глаза, уставилась в окно.

Так… Нужно выделить несколько главных вопросов, ответ на которые создаст определённый фундамент, от которого, как от печки, можно было «плясать». Как ни странно, таких вопросов оказалось всего два: первый — кем был наш прадед на самом деле, и второй — почему те, кто приходил к Зойке, не сделали этого раньше, скажем, ещё при жизни бабули? Почему именно сейчас?

На первый вопрос у меня ответа не было. По крайней мере, до тех пор, пока я не поговорю с Прасковьей. А вот второй вопрос…? В институте у меня по матанализу стояло «отлично». Вот и попробуем рассчитать «траектории вероятностей». Для этого нужно было рассмотреть ситуацию как некую математическую формулу. Итак… Поехали. Вариантов было несколько. Предположим, что те, кто ищет дневники (или рукописи) прадеда, знали об их существовании, но не знали, кому они могли принадлежать. И всё это время (какое, блин?) они искали их источник или, точнее, хозяина. Нашли только сейчас. Следствие — запугивание Зойки. Второй вариант: только сейчас произошло некое событие, которое и активировало весь этот механизм. Вот они и забегали. Вопрос, кто такие эти самые «они», я пока перед собой не ставила. Если я отвечу на первых два, то это определится само собой.

Чертыхнувшись, я села на кровати и протёрла лицо ладонями. Всё это походило на бред воспалённого мозга. Я пытаюсь найти стройную математическую логику там, где она и не валялась! Хоть сейчас одевайся и беги к Прасковье. Кстати, с чего я вообще решила, что у старой знахарки я найду ответы на свои вопросы? Интуиция подсказала? Спала, спала всю дорогу, а сейчас взяла да и подсказала? Попробую проследить путь своей «интуиции». Что мы имеем? Вчерашний день. Внезапное появление Зойки, странное приглашение Прасковьи, потом этот «глухонемой» в пекарне. Вот я взяла и связала все эти события одной верёвочкой, а они могут быть совершенно между собой не связаны. Кто-то внутри меня хмыкнул. Угу, как же, «несвязанные»! Одно — это случайность, а три — это уже закономерность. Вот бы ещё понять, закономерность чего?!

Сил сидеть в запертой комнате у меня уже больше не было. Накинув тёплую бабулину шалёнку, я осторожно, чтобы не разбудить Зойку, стала пробираться к выходу. В темноте не наткнуться на что-нибудь было весьма непросто, но я справилась. У самого порога пушистым клубком вывалился Агроном и принялся с тихим урчанием тереться об меня. Натягивая на босые ноги ботинки, я шёпотом проворчала:

— Мышей бы лучше ловил…

Ворчала я просто так, для порядка. Хозяйка я или «с кем», в конце-то концов! Кот моим ворчанием не впечатлился, но, наверное, в отместку, из природной вредности, сопровождать меня на улицу категорически отказался. Впрочем, я и не настаивала особо. Хотелось побыть одной.

Дверь в сенях оказалась незапертой. Я опять принялась бурчать себе под нос:

— С такими хозяевами так скоро по миру пойдём…

Хотя сетовать на сестру за то, что она не заперла входную дверь после такого тяжёлого разговора, было не по-людски.

Выйдя на крыльцо, я чуть не споткнулась о сидящую на ступенях в старом полушубке Зойку. У её ног, положив лобастую башку на передние лапы, лежал Аргус. Пёс тяжело вздыхал, разделяя её настроение. При виде меня он слабо вильнул хвостом и глянул несчастными глазами, словно в чём-то меня упрекая. От неожиданности я тихонько охнула. Не поворачивая головы, Зойка печально спросила:

— Тоже не спится?

Тяжело вздохнув, поплотнее запахнув шалёнку на груди, я уселась рядом с ней и, словно эхо, ответила:

— Не спится…

Зойка сидела какая-то отстранённая, холодная, будто незнакомка, прилетевшая с другой планеты. Я прямо чувствовала идущую от неё прохладную волну отчуждения. За всю нашу жизнь я не могла припомнить подобного состояния наших отношений. У меня от волнения перехватило горло. Хотелось её прижать к себе и сказать, что, мол, не волнуйся, всё будет хорошо, но я сидела застывшим истуканом, словно прихваченная морозом, стараясь проглотить скрутившийся горький комок в горле. А сестра вдруг тихонько запела:

— По тропинке снежком запорошенной,

Были встречи у нас горячи…

С трудом подавив волнение, я подхватила:

— Не ходи, не ходи ты за мною, хороший мой,

И в окошко моё не стучи…

Зойка придвинулась чуть ближе, старательно выводя куплет, и я почувствовала, как возникшая между нами ледяная стена тает, оставляя влажные горьковато-солёные дорожки на моих щеках.

Закончив второй куплет, сестра посмотрела на меня странным взглядом и тихо спросила:

— Что делать будем, Васька?

Я посчитала вопрос риторическим, потому что ответа на него ни у меня, ни у неё на данный момент не было.