- -
- 100%
- +
– А ты чего молчишь? – раздраженно спросил Берзалов у второго пленного. – Юпитин, развяжи ему руки! И дай спирта!
– Товарищ старший лейтенант…
– Дай, дай… – со смыслом посоветовал Берзалов. – Хуже не будет. И хлеба дай, если есть.
– Он, дурилка картонная, Игнатьева ранил… – напомнил прапорщик Гаврилов.
Он произнёс это равнодушно, скорее для проформы, перекладывая на плечи старшего лейтенанта последствия его решений, в том числе и чисто с моральной точки зрения: «Надо б было наказать по всей строгости». Однако Берзалов не обратил на его слова никакого внимания. Вернее, он-то, конечно же, обратил и даже подумал, что Федор Дмитриевич имеет права на своё суждение, но в данной конкретной ситуации следовало разговорить пленного, тем более, что сержант Игнатьев, по его же словам, ранен легко и через пару-тройку дней встанет в строй.
– Студент, что ли?.. – спросил Берзалов беззлобно, чтобы наладить контакт.
– Ага… – односложно ответил пленный, давясь хлебом. – Педагогический… – добавил он с набитым ртом, едва двигая языком.
– Ха! – с презрением отреагировал Юпитин и скорчил отвратительную рожу, которая как нельзя лучше подчёркивала его рязанские корни, а ещё отражала целую солдатскую философию: мол, чего с пленным возиться – никчёмный человечишка, даже стрелять не умеет, такого ни кормить, ни поить не надо, тем более спиртом угощать.
Но Берзалов не стал вникать в мысли и поступки старшего сержанта Игоря Юпитина, командира второго отделения, человека, в общем-то, вдумчивого и предсказуемого. Его интересовало другое, то что было продолжением утреннего сна. «Педагогический» – это звучало, как привет из другой, мирной жизни, которая никогда не вернётся. Все это понимали и все старались проникнуться настоящим моментом, чтобы не сойти с ума. Только это плохо получалось. Человеку нужно прошлое, он так устроен. Однако теперь этого прошлого ни у кого не было. Оно было разделено на мирную жизнь – такую желанную, о которой вспоминали с трепетом и пиететом, и на атомный век, которому не было видно ни конца ни края, потому что он только-только начался. И все, кто сейчас живёт, его конца не увидят, да и какой может быть конец после Третьей мировой? Только очень плохой. «Хана нам всем», – считали многие. Вот народ и дурел потихоньку. Ну и голод, конечно, извечный спутник этого самого атомного века.
От пленного пахло маргаритками, и Берзалов удивился, что этого никто не замечает. Человек пахнет маргаритками! С чего бы это? Но разведчикам по нынешним временам, похоже, было всё равно. На то они и разведчики, чтобы ничему не удивляться.
Пленный с жадностью глотнул спирта, даже не закашлялся и снова вгрызся, как кролик, острыми зубами в краюху чёрного хлеба. Кадык на его худой шее ходил вверх-вниз, вверх-вниз. Он держал краюху двумя руками, как человек, который не ел лет десять. В бровях и из-под шапки над ушами виднелись белые яйца вшей.
– Мы… мы… – промямлил он, – последнее время одной крапивой питались.
– А куда шли? – спросил Берзалов.
– На юг, – очень даже по-деловому ответил пленный.
Язык у него заплетался.
– Куда-а-а… на юг?
– А я что знаю?.. – осмелел он. – Фомин…
От пленного даже не «фонило». Дозиметр, встроенный в часы, показывал меньше нормы облучения, всего-навсего двадцать девять микрорентген в час. Значит, знали, где идти, удивился Берзалов.
– Бородатый, что ли?..
– Ага… ничего не говорил… Идём себе, и всё… А водица есть?.. А то у меня фляжка…
Берзалов вопросительно посмотрел на старшего сержанта Юпитина, у которого на лице появилось выражение, которое ассоциировалось с известным русским выражением, когда человека посылают куда подальше.
– Дай… дай… – приказал Берзалов, – не жадничай.
Юпитин поморщился, но отстегнул от пояса фляжку и брезгливо протянул пленному.
– А откуда идете?
– Из Великого Новгорода…
– Вашу-у-у Машу-у-у! – невольно воскликнул Берзалов и понял, почему от бородатого пахло гордостью. Проникся он, ни за что ничего не расскажет. Накачали их и перековали идиоты политики, которые жаждали только одного – гражданской войны. Берзалов видел таких и называл их фанатиками. Глаз у них не было – одна гордость. Впрочем, я тоже фанатик, даже ещё больше, чем бородатый, только я за единую Россию, подумал он.
– Ну да… – покаянно сказал пленный, всем своим видом показывая, что он не в ответе за отцов-политиков, которые провозгласили республику и отделились от Москвы, которой уже не существовало.
– Лейтенант, – словно проснулся Гаврилов. – Да он вам сейчас такого напоёт… Я совсем забыл, дурилка я картонная, мы у них карту взяли…
– Какую карту?.. – безмерно удивился Берзалов и моментально стал свирепеть. – Вашу-у-у… Машу-у-у! – О самом главном ему докладывают в самую последнюю очередь. Ох уж этот Гаврилов! Ох и пограничник! Отправлю в самый глубокий тыл! – безжалостно решил Берзалов.
– Да шпионы они, – ещё раз ожил Гаврилов. – Чего здесь гадать-то? К бабке не ходи! Дурилка я картонная! А карта необычная, со значками. У обычных бойцов карт не бывает!
«Вот какой я, – говорил он всем своим видом, – а ты меня в отпуск!» «Да не я, – хотел возразить Берзалов, – а командование, точнее, командир батальона Калитин, а почему, не знаю, из-за жалости, что ли? Лично я бы не жалел, потому что это унижает бойца». Но, конечно же, он ничего не сказал, потому что это было лишним, ненужным, потому что просчитывалось на подсознании. Всё и так встало на свои места: лазутчики из Великого прощупывают оборону, а то, что они такие голодные, так кто сейчас сыт? За тем и пришли. Может, вообще, от маршрута отклонились и случайно попали в лапы Гаврилову?
За последний год сепаратизм расцвёл таким буйным кустом, что все друг от друга моментально отложились, в том числе и от Москвы. Москва осталась как символ. Не было Москвы больше. Погибла Москва. Вот все и кричали: «Мы центр! Центр!!! Нам и подчиняйтесь!!!» И Великий, и Нижний Новгород, и Ростов Великий, и Казань, даже Вологда не удержалась! Но о Москве помнили и говорили: «Возродите, тогда вернёмся и начнём всё сначала». Другие же твердили, как заклинание: «Хватит единовластия, пора жить по-новому». А как, и сами не знали, зато талдычили, как свою идею-фикс: «Каждый сам за себя». Все, кто чувствовал в себе единение с Москвой, назывались с тех пор московскими. Но были ещё и великоновгородские, нижегородские, рязанские, ярославские и прочие по мелочи. Слава богу, что не было ни калужских, ни орловских, ни курских, не потому что районные города лежали в радиоактивной пыли, а потому что они не утратили чувства единения, из-за бедности, из-за унижения, из-за боли. Даже мурманские заявили, что они с Москвой. Астрахань – одномоментно ставшая центром политической жизни, потому что на неё не упала ни одна бомба, объявила себя столицей Хазарского царства и, судя по всему, жила себе на отшибе припеваючи: налоги не платила и ела свою рыбку да чёрную икру. Даже еретические Харьков и Донбасс в новый атомный век объявили о своём тяготении к Москве. А вот что там стало с Дальним Востоком и с Сибирью, никому не известно. Приходили самые противоречивые вести: то ли бьются ещё наши с китайцами, то ли захватили те исконные русские земли. Сибирь же лежала неизведанной территорией, и её надо было осваивать заново. Что там и как там, никто толком ничего не знал.
– Да ну вот же… – Гаврилов сделал вид, что ему всё равно, что там думает и что скажет старший лейтенант, и протянул ему офицерский планшет.
– Что ж ты молчал? – упрекнул его Берзалов.
– Так вы же не спрашивали, – обиженно сказал Гаврилов и отвернулся, как показалось Берзалову, с презрением.
В голове у Берзалова появился тот самый противный звон – предвестник вспышки ярости. Он уже хотел было одернуть прапорщика, может быть, даже наорать на него, но в последний момент, сам не зная почему, сдержался – не к месту было и не ко времени. Он мельком взглянул на карту и в сердцах воскликнул:
– Карта как карта! У меня точно такая же!
– Такая, да не такая, – с упреком ответил прапорщик Гаврилов.
– Ну и что в ней особенного? – с трудом сдерживаясь, спросил Берзалов. – Что?!
Звон в голове стал таким нестерпимым, что хотелось треснуть себя по темечку. Когда тебя в течение десяти лет бьют по голове, ещё и не такое случается.
– Ну во-первых, карт несколько, одна аж до Азовского моря.
– Согласен, – упёрся Берзалов. – И что?
– А то, что, зачем им такие карты, раз они топали за жратвой?
– Ерунда! – безапелляционно заявил Берзалов. – Подумаешь, карты!
Он чувствовал, что не прав, что карты не могли просто так попасть в планшет к Фомину, что его, Берзалова, понесло, но ничего с собой уже поделать не мог. В действительности, карта их района была несколько иной. В отличие от его карты, на ней были показаны более подробно зоны радиоактивного заражения. На других картах к тому же в окрестностях Железногорска, Белгорода и Харькова были показаны танки или, возможно, другая тяжёлая техника. Но Берзалов уступать не хотел.
– А вы у него спросите, – усталым голосом предложил Гаврилов. – Спросите…
Действительно, подумал Берзалов, чего я напал на Федора Дмитриевича, и поостыл.
– Говори, куда прётесь?! Говори быстро! – дёрнул Берзалов пленного за рукав.
Пленный ещё больше испугался. Тонкая шея в воротнике беззащитно дёрнулась.
– Так-х-хх… – потерял он голос, глаза у него стали белыми-белыми и дыхание сделалось прерывистым.
– Говори, паскуда! – заорал Берзалов, давая выплеск бешенству.
Пленный выронил недоеденный хлеб в грязь:
– Не знаю!.. Ей богу! Фомин всё…
– Так, встал! Вашу-у-у… Машу-у-у! – Берзалов передёрнул затвор. – Сейчас я тебя расстреляю к едрёне-фене, как шпиона и врага России.
И снова, на этот раз основательно и безоговорочно, дурное предчувствие охватило Берзалова. Всё, капец, подумал он. Погибну ни за что ни про что.
– А вы, Федор Дмитриевич-ч-ч… собирайте манатки и отправляйтесь-ка в расположение госпиталя! Я вам приказываю. Явитесь, – Берзалов взглянул на часы, – двадцать четвертого мая, в восемь ноль-ноль. Выполнять!
При госпитале было что-то вроде санатория, там можно было отъесться и отдохнуть. С женщинами пообщаться, хотя, наверное, Гаврилова они уже не интересовали.
– Есть выполнять… – неохотно, по-стариковски, поднялся Гаврилов.
– Ну вот… – с облегчением спрятал улыбку Берзалов. – Это другое дело…
Ему показалось, что прапорщик Гаврилов всё-всё-всё понимает в этой жизни и поэтому презирает его за трусость, за несдержанность. Если бы я ещё что-то мог сделать, подумал он устало и махнул на всё рукой.
***
Берзалов только-только успел отправить в штаб бригады пленного, докладную записку и карты, а также план действия по демонтажу древней стены, когда явился Славка Куоркис. Притащил рыбца – две штуки, и домашнего, то бишь ротного пива, которое варилось в большом секрете от командования, иначе пришлось бы делиться. К тому же сахар он доставал с помощью длинного и сложного ряда комбинаций, составляющих большую военную тайну, и Куоркис этим гордился. Берзалов даже не спрашивал: если от тебя что-то скрывают, значит, есть веская причина.
– А водки нет? – он покосился на знакомый бидон, который для маскировки был выкрашен в зелёный цвет.
Он всё ещё не отошёл после разговора с Гавриловым и чувствовал, что судьба хитро обвела его вокруг пальца, но не понимал, как, а главное – в чём? Что-то от него ускользнуло, оставив в руках холодный, мерзкий хвост неудовольствия. Вот это неудовольствие он и переваривал. А ангел-хранитель, Спас, привычно помалкивал. Если в течение суток не дёрнет, гадал Берзалов, значит, пронесло. Но другая его половина говорила, что не пронесёт, что снова придётся доказывать свою удачливость. А он устал это делать. Сколько можно? Надо и меру знать. ****
– Водка с утра – дурной тон, – заметил Славка Куоркис и обезоруживающе улыбнулся, блеснув белыми-белыми зубами.
Славка никогда не курил и не пил крепкого чая. Чёрный, высокий, гибкий, как хлыст, он был большим сердцеедом, но с наступлением тяжёлых времён поумерил свой пыл, иначе можно было влипнуть в историю, а историй этих у него было великое множество, ещё с суворовского училища. Помнится, на последнем курсе он завёл бурный роман с десятиклассницей из двести пятьдесят второй школы напротив, а полугодом позже лечился от дурной болезни. У Берзалова, в отличие от Славки, таких подвигов не было. Был он однолюбом и ничего с собой поделать не мог. К тому же он занимался спортом: вначале бегом, а потом – боксом в ЦСКА, и времени у него всегда было в обрез. А потом появилась Варя, и на последнем курсе Рязанского института ВДВ он женился. И не жалею до сих пор, думал он. А чего жалеть-то?
– Ну если дурной тон, то давай по пивку, – согласился Берзалов и потянулся к рыбцам, которые пахли так умопомрачительно, что рот моментально наполнялся вязкой слюной.
Рыбцы были отменные: не сухие, и не сырые, не солёные, не пресные, с каким-то пахучими специями. Во взводе у Куоркиса один умелец прекрасно солил и коптил рыбу. Несколько раз майор медицинской службы Трофимов под предлогом радиоактивности пытался прикрыть лавочку, но стоило ему удалиться с конфискованными карпами, как умелец снова брался за дело, благо река была под боком. Да и радиации в тех рыбах было кот наплакал, почти что в норме. Каких-нибудь сорок-пятьдесят микрорентген. Чепуха! Главное было не употреблять икру и внутренности, а всё остальное вполне съедобно. Все так думали, и ещё никто не умер от этой самой радиации, к девкам в город разве что меньше бегать стали. Так что из двух зол приходилось выбирать меньшее.
– Знаешь, что я тебе скажу… – Берзалов одним движением разорвал рыбца вдоль позвоночника, отделив спинку от брюшка, и принялся сдирать серебристую чешую. Чистить таким образом рыбу его в своё время научила Варя, которая в детстве жила под Астраханью и могла дать любому знатоку по части рыбы сто очей вперёд. – Надоело мне всё. Хочется, чтобы наконец что-то случилось. Большое, огромное, как… как… В общем, ты меня понимаешь!
Тревога на некоторое время оставила его, он почти забыл о ней, как можно забыть о ноющей ране, и вдруг в памяти всплыл самый первый бой: Илья Павлович – первый его тренер, выставил Берзалова, тогда ещё десятилетнего, против крупного, сильного, а главное – великовозрастного бойца. Тогда я целых тридцать секунд летал по воздуху, вспомнил он, но с ринга не ушёл, а махался до последнего. Было во мне что-то, что я уже подрастерял.
– Понимаю, – согласился Куоркис, – не один ты мучаешься. Вся бригада на ушах стоит. Правда, от той бригады остались жалкие слёзы. – Давай выпьем за тех, кого с нами нет: Генка Серомаха, Иван Савельев, Колька Бурлюнов…
– А я к чему? – понимающе кивнул Берзалов. – Мы здесь так и вымрем, как мамонты. Главное, чтобы был какой-то смысл. Москвы-то нет…
– Её здесь заложат, – важно сообщил Славка Куоркис.
– Где?! – безмерно удивился Берзалов, потому что ничего не слышал о подобном проекте.
Славка Куоркис пахнул запахом друга, тонким, как ландыши в лесу, и с ним можно болтать на любые темы, кроме разве что его любимых женщин. Это было табу. О своих похождениях Куоркис, как истинный джентльмен, естественно, не распространялся. Обмолвится двумя словами, не называя имён, мол, такая-то черноокая или блондинка с осиной талией, и снова молчок.
– Ну здесь, – чуть кисло пояснил Куоркис, мол, чего взять с непонятливого. – Есть такая идея. Заложить здесь, в ста километрах, а потом по мере возможности перенести в Москву.
– Это правильно, – обрадовался, не зная почему, Берзалов, и хотя идея показалась ему сомнительной, он воодушевленно добавил: – Пусть через сто лет, но перенесём!
– Раньше, – уверенно сказал Куоркис. – Гораздо раньше.
Они с глухим звоном сдвинули бокалы.
– Там, поди, радиация тысяча рентген? – усомнился Берзалов и отхлебнул пиво.
– Может, чуть поменьше, но примерно так же, – согласился Славка Куоркис. – Однако судя по испытаниям ядерных бомб на атоллах Тысячелетия, она падает значительно быстрее, чем люди думали. Французы тоже постарались со своими термоядерными и тоже воображали, что оставят после себя радиоактивную пустыню на тысячу лет, а через два десятилетия на островах уже селились птицы и появились аборигены, а крысы так те вообще размножились до невероятных пределов. Так что не всё так очевидно, как кажется.
Видно, Славка в штабе наслышался подобных вещей и вдохновился, с сомнением подумал Берзалов, в институте их учили совершенно обратному – радиация, она и Африке радиация.
– А как новую столицу назовут? – спросил он. – Новая Москва? Или, может, Москва-на-Оке?
– Почему бы и нет? – пожал плечами Куоркис и тоже хорошенько приложился к своей кружке. – Главное, чтобы была Москва. Бренд, – сказал он, вытирая с чёрных усиков пену. – Нет, я не против… Политика тоже нужна, но как бы я ей не доверяю. Дашь какому-нибудь охламону власть, а он заведёт тебя в дебри и спасибо не скажет, а потом же тебе мозги будет парить, что ты неверно его понял.
Берзалов насторожился:
– Какому охламону? – он разорвался рыбца на длинные полоски: мясо отдельно, позвоночник отдельно, плавники отдельно. Рыбец был прозрачным, янтарным. Жирные ребрышки Роман сунул в рот принялся их жевать, а кости складывал на край старой, ещё довоенной газеты.
– У начальства есть какие-то таинственные планы. Не могут они без верховной власти, понимаешь?
– Это понятно, – согласился Берзалов. – Все хотят хоть какой-то определенности, хотя зачем нам кто-то сверху? Мы сами с усами. У нас генерал, зачем нам президент?
– Э-э-э… – миролюбиво протянул Славка Куоркис, – не понимаешь. Президент нужен. Генералов много, а президент – один. Изберём Турбаевского президентом, и баста!
Действительно, зачем нам чужие дяди, которые тут же приберут склады росрезерва и оружие к рукам. И останемся мы на бобах, с полным безразличием согласился Берзалов. Великий Новгород вещает за республику и подминает под себя север по старой памяти ещё древних времен. Екатеринбург тоже не слабак, готов прикарманить нефтеносные районы. А что делается восточнее, где газ и руда? Дураков разделиться хватает. Сядут такие князьки по областям и начнут войну за свои интересы. На Россию им наплевать, главное, набить карманы. Но мы-то как можем повлиять?
– Ха! – с лёгким превосходством ответил Куоркис, – политика – дело тонкое. Политикой должны заниматься политики, они для этого созданы.
– Может, да, а, может, и нет, – ответил Берзалов. – Может, наш генерал тоже на что-то годится?
– Три дня назад к нему приезжала целая делегация из центральных районов, – стал ему объяснять тонкости Куоркис. – Мол, хотим объединиться, да объективных причин к этому не видим. Вот если вы пройдёте огнём и мечом по центральным и северным областям, Нижний нагнёте, сотворите порядок на Вологодчине, только после этого мы подхватим у вас власть.
– Нашли дураков, – высказался Берзалов, совершенно не замечая иронию в словах Славки Куоркиса.
– И я о том же, – живо кивнул Куоркис, и они снова чокнулись.
– Ну а что Турбаевский? – гнул своё Берзалов. Интересно ему было, хоть какие-то новости в их страшно тоскливой жизни.
– Сидит думает, – безразлично пожал плечами Славка Куоркис.
– Откуда у тебя такие сведения? – усомнился Берзалов и внимательно посмотрел на Куоркиса.
Какой смысл во всём этом копошении, если американцы нанесут «второй удар»? Опомнятся. Сделают пару десятков ракет и нанесут самый последний удар. Апокалипсический. Самый последний и самый-самый смертельный, от которого уже никто не оправится. И ни куда-нибудь, а именно по девяносто пятой отдельной гвардейской бригаде специального назначения. Больше не по кому. Жизнь под дамокловым мечом давала свои результаты – никто не дышал по-настоящему, то есть будущим, а всё больше – одним днём, робко заглядывая в завтрашнее утро. Ощущение бессмысленности любых деяний овладело всеми. «Второй удар последний», – говорили все и обречённо смотрели на пустое небо. Поэтому Берзалов с надеждой и спросил Славку Куоркиса, вдруг он хоть что-нибудь знает, хоть какой-нибудь намёк на определенность. Если воевать, так воевать, может, десант послать в Америку, а если жить – то дальше, но только не так, как сейчас.
– Информаторов надо иметь, – похвастался тот и обезоруживающе улыбнулся белозубой улыбкой.
– Тебе бы в штабе бригады служить, – похвалил его Берзалов.
– Э-э-э… – кисло среагировал Куоркис, – не моё это дело…
– Ну да, – с иронией согласился Берзалов, полагая, что Славке с его талантами только там и место.
Куоркис был в своей стихии – дай ему порассуждать, он и не такое наплетёт. Лучше ни о чём не знать, спокойнее жить буду, думал Берзалов. Не успели Третью мировую проиграть, как новую затеваем, только теперь между собой, за власть, за территории. Эх, народ, народ… – дивился Берзалов, нет тебе покоя.
Штаб бригады находился в Туле, не в самом городе, конечно. Связи со штабом бригады у взводов не было. А это значило, что Славка Куоркис надыбал канал информации. Разумеется, он об этом ничего не скажет, но вестями делиться будет. Однако Куоркис неожиданно разоткровенничался:
– Есть там у меня приятель в узле связи. Тарасова помнишь?
– Юрку, что ли? – удивился Берзалов и едва не поперхнулся пивом. – Так он же?..
– Ну!.. – радостно блеснул зубами Куоркис и возбужденно втянул в себя воздух.
– Помню, конечно! – так же восторженно воскликнул Берзалов. – Постой, постой, он же артдивизионом командовал?!
От гибели бригаду спасло то обстоятельство, что её перед самой войной, буквально за несколько дней, сняли из-под Владикавказа и перебросили под Старый Оскол в сосновые леса, где сохранились укрытия ещё со времен отечественной войны. Видно, в Генеральном штабе решили прикрыть центральные районы страны с юга на случай десанта противника. Только того десанта не случилось. Этот десант по слухам уничтожили ещё на подходе, ещё в воздухе, на границах СНГ, превратив за одно пол-Европы в радиоактивную пыль. Теперь оттуда второй год ни слуху, ни духу. Одни радиоактивные ветра и дожди. Тоже проблема. Рано или поздно придётся туда переться и смотреть, что там творится, но до этого надо навести хотя бы видимость порядка у себя дома, со своими генералами и политиками.
– А теперь в связи, – многозначительно поднял свои чёрные брови Куоркис.
Любил его Роман за это – за удаль и дружеский трёп, была в их взаимоотношениях какая-то теплота, а это по нынешним временам большого стоит. Разучились люди понимать друг друга, всё выгоды ищут.
– Я не знал… – признался Берзалов, потягивая пиво, после второго бокала оно казалось ему горьким.
– И не мог знать. Его только две недели назад назначили.
– А-а-а… – вспомнил Берзалов. – Хромова в госпиталь положили.
– Точно, – согласился Славка Куоркис. – Хромов в тяжелом состоянии.
– Что сказал Тарасов? – спросил Берзалов, не потому что не хотел обсуждать положение капитана Хромова, а потому что в этом вопросе всё было оговорено раз двадцать и все невольно только ждали смерти Хромова.
– Тарасов сказал, что грядут большие перемены. Что восстанавливается связь с другими боеспособными группами. Что якобы в Белгородской области наблюдается активность. Что будут делать новую структуру армии, и что в этом деле нам отводится ключевая роль. Но имей ввиду, что я тебе ничего не говорил. – Славка заржал радостно, совсем, как в летних лагерях, где проводились сборы.
– Ага-а-а… – глубокомысленно согласился Берзалов и налил себе ещё.
С одной стороны, это означало – прости-прощай спокойная окопная жизнь. Конечно, их не для этого готовили столько лет. Правда, есть мнение, что они своё уже отдали – для тех, кто больше всего устал. С другой стороны, после сумятицы мировой, после стольких смертей и полутора лет неурядиц хотелось собраться с духом и мыслями, ощутить хоть какую-то опору под ногами. Видать, кто-то торопится, понял Роман, очень торопится, не даёт нам передышки. Может, враги зашевелились. Нам-то неизвестно.
– Вот так-то! – со значением произнёс Славка Куоркис, и они чокнулись, а потом махом осушили по бокалу и налили ещё.
К генерал-лейтенанту Турбаевскому Семёну Аркадиевичу уже не раз посылали ходоков от самых разных партий из Тьмутаракани, которые, в отсутствии к ним интереса, медленно, но уверенно шли ко дну. Действовали по старым демократическим меркам. Они-то и хотели склонить бригаду на свою сторону. Имея за спиной такую силищу, можно было забыть о ржавой демократии и запросто вершить новую историю страны, которая хоть и пережила мировую катастрофу, однако шевелилась по окраинам. За последние время таких делегаций было три, и все тянули в разные стороны: одни говорили, что надо делать столицу в Великом Новгороде, другие, что – в Нижнем Новгороде, третьи – вообще не хотели ничего делать, им нужны были автоматы и пушечное мясо. Бригаде же не хватало тяжелого вооружения. Это было её Ахиллесовой пятой. Но с другой стороны, бригаде ВДВ несказанно повезло, потому без этого тяжелого вооружения, а тем паче без атомного оружия, её не бомбили и не искали на огромной территории страны, да и дислоцировалась она в глуши. А теперь тяжёлое оружие было крайне нужно. Все понимали, что без тяжелого вооружения долго не продержаться, что рано или поздно появится диктатор, который не мытьем, так катаньем отобьёт хлебное место. И тогда пиши пропало. Вон и великоновгородцы зашевелились. Поняли наконец, что без баз, на одних идеях народовластия далеко не уедешь. Пусть даже эти идеи и самые радикальные, что толку от них, если брюхо пустое.