- -
- 100%
- +
– Ты чего такой смурной? – спросил Славка Куоркис, выбирая кусочек повкуснее.
– Да понимаешь, – ответил Берзалов, – предчувствие у меня нехорошее. Мне бы этот день пережить да ночь продержаться без тревог и проблем. Душа устала. Варя сегодня приснилась, как живая… смеялась…
– Не расчесывай, само пройдёт, – посоветовал Куоркис. – Не узнаю друга Романа. Раньше ты готов был бежать, куда пошлют, а теперь?
– А теперь устал. Старым стал. Тупик какой-то. А главное, дороги не вижу.
Они оба не обратили внимания на тонкий, как гудение комара, звук вертолёта. Мало ли какие вертолёты по каким надобностям летают.
– Ну это ты брось, – уверенно сказал Славка Куоркис. – Что значит, дороги? Я слышал, – зашептал он, почему-то оглядываясь на вход в землянку, – группа на восток идёт, аж за Урал. Понял меня?..
– Понял, – поморщился Берзалов. – Расширяем ареал. Турбаевскому все карты в руки.
– Дело даже не в Турбаевском, – таинственно заметил Славка Куоркис и снова блеснул своей белозубой улыбкой.
– А в ком?! – простодушно удивился Берзалов.
– Ну ты наивный! – воскликнул Славка Куоркис. – Цивилизация за год прирастает на пятнадцать процентов по всем параметрам!
– Сейчас уже ничего не прирастает, – уверенно ответил Берзалов.
– Что ты! – воскликнул Славка Куоркис. – Ещё как прирастает! Мы просто не знаем!
Берзалов на мгновение смутился под его напором и, чтобы скрыть свои чувства, чокнулся с Куоркисом и присосался к бокалу. А потом налил себе ещё и сунул в рот вкусное ребрышко, которое отдавало горечью. Даже другу необязательно знать его слабые места.
– Так что… выходит, появился новый Ленин или Сталин? – наивно осведомился он.
– Вот видишь, ты всё понимаешь без намеков, – обрадовался Славка Куоркис, видя в происходящем какой-то таинственный, а главное, очень увлекательный смысл. Роман Берзалов этого смысла не видел. Трудно было уловить смысл в хаосе. Нет, конечно, я понимаю, думал он, для этого дела союзники нужны, а тем более армия, которая подчиняется уставу. Без устава мы – никуда. И страны не будет. Но с другой стороны, душа, она ведь не этого хочет, не страну возрождать, а – счастья, личного, простого, человеческого. Варя, вот! Этот простой и ясный вывод был для него целым открытием. Целую минуту он тупо смотрел в пол землянки и думал, думал, думал о ней, о не сложившейся жизни. Хотя у кого она теперь сложилась? Атомный век – одним словом. Славке вон хорошо – под каждом кустом ждут с распростертыми объятьями. Счастливому и на воде сметана, тяжело думал Роман, невольно завидуя легкости друга. А я так не могу. Полюбить я должен женщину, по-лю-бить!
– Ты чего? – всерьез испугался Куоркис.
– Да так… – встряхнулся Берзалов. – Плохо мы живём, Слава, тоскливо, можно сказать. Воевать надоело, стрелять надоело.
– Согласен, – ответил Куоркис, заглядывая ему в глаза. – Но заживём лучше. Даже не сомневайся.
– А хватит нам жизни? – усомнился Берзалов c неподдельной тоской в голосе.
Славка Куоркис с испугом посмотрел на него ещё раз и авторитетно заверил:
– Хватит! Какие наши годы?! Ещё детишек нарожаем и на твоей свадьбе плясать будем. Ну извини, извини! – исправился он, заметив, как заходили желваки у Романа.
С высоты их двадцати пяти лет жизнь казалась им безмерно длинной. Где-то там далеко впереди ещё только маячил тридцатник, а сороковник вообще был как в тумане, не говоря уже о пятидесятилетии, до которого надо было ещё дожить. Шансы, судя по всему, были ничтожны, можно сказать, в минусовой степени.
– Ты главное, много не думай, – наивно, он со знанием дела, посоветовал Славка Куоркис. – Вредно нам думать, мы военные. Нам приказали, мы выполнили.
– Это точно, – охотно согласился Берзалов, давно сросшийся с армией позвоночником и не помышляющий о другой жизни. – Жить вообще вредно, опасно для здоровья.
– О! – обрадовался Славка Куоркис оптимистичным речам друга. – Давай за всех нас, за то, что ещё живые и умирать не собираемся, – предложил он.
– Сплюнь, – посоветовал Берзалов и потянулся за своим бокалом, в котором успела осесть пена.
Только они чокнулись, только закусили соленым рыбцом, как требовательно затрезвонил зуммер полевого телефона. Ну всё, с холодеющим сердцем понял Берзалов, не пережил я этого дня. Дёрнула меня судьба, не отвертишься. А может?.. Ещё надеясь непонятно на что, он поднял трубку:
– Старший лейтенант Берзалов слушает.
– Роман Георгиевич, – услышал он знакомый голос Калитина Андрея Павловича. – В двенадцать ноль-ноль я жду вас в штабе батальона.
– Слушаюсь, – ответил Берзалов и выразительно посмотрел на Куоркиса. – Кончился праздник, Слава, начались будни.
Куоркис всё понял:
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал он. – Попили пивка… – и с сожалением посмотрел на бидон, который они даже не ополовинили.
Глава 2 Сборы и волнения
Берзалов успел ещё побриться, сменил куртку, в которой не стыдно было появляться перед высоким начальством, и с тяжёлым сердцем отправился штаб батальона. Чувствовал он, что судьба готова круто изменить его жизнь. Ну что же, думал он, не зря меня этому учили и не зря я пережил третью мировую, быть может, для того чтобы совершить… этот самый… как его… подвиг? Ох, устал я что-то от этих подвигов. Ох, устал…
Штаб находился в Бутурлино, в старом, но хорошо сохранившемся монастыре с глубокими подвалами. Главное, что эти подвалы были сухими и чистыми. Здесь было электричество, от которого Берзалов с лёгкостью отвыкал на позициях. Да и вообще оказалось, что цивилизация – вещь хрупкая. Стоило её как следует встряхнуть, как она рассыпалась, словно стекляшка. В этом плане тот, кто быстрее привык обходиться малым, имел больше шансов выжить.
Роман Берзалов с детства жил далеко не в тепличных условиях, и керосиновые лампы для него не были в новинку. Он происходил из семьи военных. Дед был армейским разведчиком, воевал в отечественную, дошёл от Каспия до Берлина, трижды был ранен – штыком, гранатой и пулей, дважды контужен – в плечо и в голову. Роман его плохо помнил. Помнил, что он все время кашлял и долго умирал от болезни легких. Отец служил в ПВО, и вся сознательная жизнь Романа прошла на севере в гарнизонах, где финские домики утопали в снегах по крышу, где вокруг были одни голые скалы и где минимальные удобства считались вполне приемлемыми на фоне сурового климата и ограниченных ресурсов. Электричество подавалось только днём, генератор, который беспрестанно тарахтел на весь поселок, выключался в двенадцать часов ночи. Но порой и этой роскоши не было, и свечи, и трехлинейные лампы с закопченными стеклами были в ходу. А ещё в ходу были фонари самых различных модификаций: и длинные, и плоские, и с цветными стеклами, и с динамкой внутри – жужжи, не хочу, пока рука не устанет. А ещё у него была куча знакомых собак на сеновале и щенок по кличке Рекс. Хорошее было у него детство, камерное – в крохотных гарнизонах, где не было обычной городской шпаны и где в библиотеках пылились редкие книги. Однажды он до них таки дорвался и долгими ночами читал под одеялом с фонариком. Впрочем, библиотек тех хватало ненадолго – Роман проглатывал книги одну за одной, как пирожки. А ещё он научился отлично бегать на лыжах и даже в метель отыскивать дорогу домой. Летом же отец вывозил семью на юг, чаще всего в Геленджик, где они всегда останавливались по одному и тому же адресу, Киевская, 19, у Булгаровых, людей добрых и сердечных. Неделю Роман ходил по городу, как варёный. После прохладного и влажного севера находиться под жарким южным солнцем было настоящей пыткой. Он даже не загорал до того состояния, как остальные отдыхающие, потому что был блондином, только волосы ещё сильнее выгорали и становились, как снег, а кожа слегка темнела лишь на плечах. Так что когда они возвращались домой, обычно в конце августа, никто бы не сказал, что мальчик отдыхал на юге. Однако тёплое море одарило его умением хорошо плавать, а главное – нырять с маской, что потом ему весьма пригодилось в жизни.
Наверное, они бы так и жили – полярной зимой на севере, а летом – на юге, но всё кончилось в седьмом классе. Отец был направлен советником в одну из южных стран, мать поехала с ним, а Роман угодил в Санкт-Петербургское Суворовское военное училище, где его приняли с распростертыми объятьями. Опыт жизни в гарнизонах весьма и весьма ему пригодился: во-первых, он был не избалован и привык всегда действовать самостоятельно, а во-вторых, таких мальчиков из отдаленных гарнизонов было весьма много.
В те годы страна находилась в тяжелом положении, потому что страны НАТО формировали ПРО[2], и Россия прилагала титанические усилия для сохранения баланса сил. Система ВКО[3] была чисто оборонительной, а стратегические наступательные силы оказались скованными договорами СНВ. И видно, этого баланса не хватило, раз америкосы затеяли войну. Хотя, судя по всему, их экономика рассыпалась, как карточный домик. Так что, похоже, третья мировая была предопределена не военными амбициями противника, а его неуверенным положением в мире: мол, пока есть силы, надо воевать. А то потом и сил не будет – Россия окрепнет настолько, что воевать будет себе дороже, а пока есть шанс уцелеть в третьей мировой и даже расцвести на её пепелище. Разумеется, США принялись за Россию со всем тем лицемерием, на которое всегда были большие мастера. Умасливали на всяческих саммитах обещаниями и лестью и тут же с безмятежным видом подкладывали «свинью» в виде самых разных провокаций, дабы шантажировать Россию, держать её на коротком поводке и беззастенчиво вешать обвинительные ярлыки. Потом уже оказалось, что все их «перезагрузки» гроша ломаного не стоят. Политическое шарлатанство, ограничение маневра России, расшатывание власти с помощью продажной оппозиции – вот те иезуитские принципы которые были положены в основу политики США. Говорили одно, обещали другое, делали третье, втайне готовясь к войне. Слава богу, наши не прозевали, думал Берзалов, но от этого не легче. Все предстоит начинать сначала. Кстати, идеи о постъядерной зиме оказалась мифом. Первое атомное лето, действительно, было холодным и дождливым, но это во многом и помогло смыть с поверхности земли радиоактивные осадки. Правда, эпицентры ядерных взрывов были недоступны, но по словам тех немногих, кто специально был направлен туда на разведку, жизнь там зарождалась в виде полчищ крыс и тараканов. Баяли также, что там появились мутанты. Но это оказалось досужим вымыслом фантастов и неврастеничных натур.
На поле рядом с монастырём стояли два вертолёта Ми-17. Их-то и слышали они со Славкой Куоркисом, когда пили пиво. Значит, кто-то прилетел по мою душу, решил Берзалов и не ошибся. Его встретили начальник штаба батальона подполковник Егоров, его заместитель Якушев и подполковник Степанов из штаба бригады.
Берзалов сразу же уловил их нервозный запах. В каждом из них он отличался всего лишь степенью этой нервозности. Сильнее всех «благоухал» Егоров, к его обычно спокойному запаху роз примешивался резкий, почти отталкивающий запах скипидара. Несомненно, что его душа вошла в противоречие с приказом, привезенным из штаба бригады подполковником Степановым, который тоже нервничал. Но не из-за тревоги за жизнь старшего лейтенанта Берзалова, а из-за того, что ему здорово намылил голову никто иной, как командир бригады Турбаевский, и теперь почему-то карьера подполковника целиком и полностью зависела от него – старшего лейтенанта Берзалова. Однако, естественно, подполковник Степанов об этом ничего не сообщал, поэтому его запах был с хитринкой, чуть приторный, правда, не такой, как у Бура, мягче, не бурный, а стойкий.
Кто из них троих пахнул меньше всего – так это майор Якушев, который, будучи ни рыбой и не мясом, всю ответственность с лёгким сердцем перекладывал на Егорова. И какой бы приказ ни привёз подполковник Степанов, он согласился бы с любым, даже если бы в нём говорилось, что во имя победы надо положить всю бригаду. Посему пахло от него очень романтически – библиотечной пылью и… клопами… – мелкими, бурыми, кровавыми.
– Лейтенант, подойдите к столу, – попросил подполковник Степанов.
Берзалов сделал два шага вперёд и увидел, что на столе, наряду с другими картами, лежит та самая, которую он сегодня утром отправил в штаб бригады. Должно быть, она и стала той, последней каплей, которая переполнила чашу под названием судьба, а точнее, та самая, которая, должно быть, уточнила общую картину, творящуюся в головах начальника штаба бригады и генерал-лейтенанта Турбаевского.
– Основная твоя задача, – сказал подполковник Степанов, – разведка и ещё раз разведка. Самая настоящая глубокая разведка. У нас нет никаких данных в южном направлении. Вернее, они конечно, есть, но надо проверять и ещё раз проверять, а потом уже….
Берзалов очень удивился. Он полагал, что уж южное-то направление как раз разведано лучше всего, потому что, считай, под боком, каких-нибудь полторы тысячи километров, если мерить до самого Азовского моря. По военным меркам это совсем ничего. Но если это утверждает главный «оператор» штаба бригады, то так тому и быть, потому что «оператор» – это тот человек, который занимается анализом оперативной обстановки.
– А что именно? – спросил он настороженно и по тому, как кисло поморщился Егоров, понял, что спрашивать не стоило, что они сами сомневаются в достоверности сведений, но даже этой малостью делиться не хотят, по каким-то своим соображениям.
Эту его нервозность уловил подполковник Степанов и сказал железным тоном:
– Не буду от вас скрывать, в юго-западном направлении мы посылали две труппы. Однако… – он сделал паузу, дабы его слова прозвучали более весомо, – никто из них не вернулся. По нашим сведениям… – он пригласил Берзалова жестом подойти ближе, – где-то здесь… – он очертил карандашом круг километров в двести, прихватив Харьков и Белгород, – где-то здесь… они пропадали. Связь, сами понимаете, плохая. Последний сигнал пришёл из окрестностей города Красный Лиман. Всё, что я вам сейчас скажу… – он почему-то сердито посмотрел на Егорова и Якушева, – является государственной тайной. В общем, есть предположение… что американцы все же успели высадить десант в этом районе. Мы иногда ловим отсюда странные сигналы. Но… – и подполковник для наглядности поднял указательный палец, – из вашей группы никто не должен знать об этом, потому что такие сведения могут сыграть на руку нашим вероятным конкурентам.
– Теперь понятно, – сказал Берзалов, – почему великоновгородцы шли на юг.
– Вот то-то и оно… – охотно согласился подполковник Степанов. – Кто первый выйдет на этот таинственный район, тот получит сильнейшего союзника.
– Или наоборот, – не удержался подполковник Егоров, – противника.
– Согласен, – кивнул подполковник Степанов. – Или разбудит сильного противника. – Но в любом случае, ни того, ни другого допустить нельзя. Нельзя, чтобы кто-то получил преимущество перед нами или активизировал врага.
И ни слова о «втором ударе», как будто это было не самым важным. Берзалов стал злиться. Командиры хреновы!
Тут они немного поспорили. Подполковник Степанов считал, последствия очевидны: окончательная гибель России, а значит, кто бы там ни был в этом районе, его надо уничтожить. А подполковник Егоров считал, что американцев, если они там есть, конечно, надо использовать в своих целях, а потом уже уничтожить.
– Может, мы действительно всю Америку грохнули, и им некуда идти?! – то и дело вопрошал подполковник Егоров.
Несколько минут они выясняли отношения, как два дуэлянта, всаживая вдруг в друга аргументы «за» и «против». И ничего не решили.
– Наоборот, если мы их не смогли вчистую, то они здесь свой аванпост оставили! – утверждал подполковник Степанов. – А так на кой ляд?! Поэтому их надо грохнуть!
Даже майор Якушев не удержался, подал голос, но весьма нейтрально, мол, и так хорошо, и так неплохо, в общем, как вывезет, но на его реплики спорщики не обратили внимания и даже перешли на повышенные тона, пока Берзалов почтительно не кашлянул в кулак, не спросил насчёт задачи.
– А какова задача, кроме разведки? Я понимаю, что с моими силами вести боевые действия глупо?
– Совершенно верно, – быстро согласился подполковник Степанов. – Столкновений надо избегать любым способом. По возможности, выяснить причину гибели наземных и вертолетных групп. Ну и попутно приглядывай военные базы, где есть тяжёлое вооружение, координаты мы тебе дадим.
– Хорошо, – сказал Берзалов и уточнил: – А какого характера боестолкновения произошли у разведчиков?
Подполковник Степанов посмотрел на него так, словно он выведывал у него эту самую сокровенную военную тайну, сокровенней не бывает, и ответил нехотя, даже поморщившись при этом:
– Связи не было… Вернее, была, но очень плохая…
– Связь глушили, – уточнил майор Якушев так, словно упрекнул подполковника Степанова, и посмотрел на него задиристо, как заяц на медведя.
– Да, – и в этот раз нехотя согласился подполковник Степанов, – но кто глушил, мы не знаем. Ни одна из групп в заданное время не вышла в эфир, что само по себе настораживает.
– Понятно, – нейтральным тоном сказал Берзалов. – То есть всё равно не понятно.
Подполковник Степанов от досады крякнул: странный лейтенант попался, сам не может догадаться. Тогда подполковник Егоров объяснил:
– Мы предполагаем, что противник занял район девять, но основного десанта не дождался и… – он осторожно глянул на подполковника Степанова, словно испрашивая у него разрешения.
У подполковника Степанова на лице возникло такое выражение, словно он не хочет, но должен спасовать:
– Кто бы там ни был, он очень опасен.
Берзалову надоели эти хождения вокруг да около. В голове у него роилось не меньше сотни вопросов, которые он готов был задать горе-командирам.
– А почему противник не ушёл? – спросил он, – что он вообще делает полтора года на нашей территории?
– Вот это самый главный вопрос! – почти счастливым голосом воскликнул подполковник Егоров.
Однако подполковник Степанов не дал ему закончить мысли и со всё той же досадой на лице сообщил, тяжело вздохнув:
– Мы полагаем, что этот район техногенный…
– То есть?.. – крайне удивился Берзалов.
Что-то их не учили таким терминам. Это слово больше напоминало о компьютерных игрушках, в которые он играл ещё до войны.
– Неизвестные технологии, – осторожно вмешался в разговор подполковник Егоров, и Берзалов понял, что он снова не договаривает. – Последняя радиограмма второй наземной группы была такая: «Окружены, ведем бой с механизмами». Больше связи не было.
Подполковник Степанов счёл нужным объяснить:
– Посылали вертолёты…
Да, я помню… – подумал Берзалов.
Три машины. Первая – разведка. Когда машина упала где-то в районе станции Поныри, на её поиски был отправлен второй вертолёт, но и он пропал, а уж третий летел, чтобы разгадать тайну гибели первых двух, но тоже исчез. Погибло тринадцать человек. На своих ошибках не учились, чужие – не признавали. Об этом долго судачили в бригаде, строя самые нелепые версии, а вон как оказалось. А ведь правды не скажут. Или не знают, или не хотят. Скорее всего, последнее. Не хотят пугать так, чтобы я испугался и, не дай бог, не провалил задание.
– Лейтенант, не хочу тебе заморочить голову окончательно, – словно прочитал его мысли подполковник Степанов, – но ни один из вертолётов не то что не долетел, даже не приблизился к этому району, и честно говоря, – этой фразой он заранее поставил на Берзалове жирный крест, не потому что не верил в старшего лейтенанта, а потому что таковы были реалии поствоенного времени: шансы в таком деле, как глубокая разведка, исключительно низки. Осталось только подтвердить их подозрения – мол, область там такая, странный район, закрытый для человечества, тайна, или даже сверхтайна, о чём не хотелось даже думать. Конечно же, он знал о том, что Берзалов очень удачливый командир взвода, что у него гораздо меньше потерь за три года службы в бригаде, чем во всех других отделениях вместе взятых, что он не только умел предугадывать действия противника, но и обладал, как говорили в штабе, интуицией боевого офицера. А это дорогого стоит – интуиция, которая не подводит. Но всё это были легенды, домыслы и фантазии. Ходили они в бригаде в том числе и с лёгкой руки Славки Куоркиса, а легендам и домыслам подполковник Степанов не привык доверять. Был ли это его недостаток как начальника штаба бригады, или он полагался только на стратегические расчеты, сказать было трудно, ибо здесь начиналась та грань удачи-неудачи, которая не только сводится к понятию «пятьдесят на пятьдесят», но вольно или невольно придавала всему мероприятию мистический ореол. Такова природа человека: если не ясно, значит, всё всегда таинственно.
Да и вообще, первыми двумя группами, которые отправились на юг, командовали не менее блестящие и не менее опытные офицеры. Берзалов обоих хорошо знал и не считал, что они чём-то уступают ему. Просто им не повезло, а в чём именно – надо разбираться на месте. Он, как и подполковник Степанов, считал, что в реальности мистике места нет, что всё можно объяснить, надо только пристально вглядеться. Он даже представил, как найдёт один из вертолётов где-нибудь в ущелье, как обнаружит подбитый БТР с экипажем Веселова и как будет хоронить товарищей. Чёрт!!! Видение взметнулось и пропало.
– А может, там и нет никаких американцев? – невпопад расхрабрился майор Якушев. – Может, какая-нибудь враждебная группировка? Сидит и ждёт в засаде. А раз сидит и ждет, то, значит, на то есть причины. А?
– Лучший способ узнать правду, это спуститься в ад… – пробормотал Берзалов.
– Что?.. Что вы сказали, старший лейтенант?! – брезгливо спросил майор Якушев, и на лице у него появилось возмущенное выражение.
В его представлении старший лейтенант не должен был иметь собственного мнения, а должен был чётко выполнять поставленную задачу.
– Извините, больше не повторится, – вспыхнул Берзалов. Ему показалось, что он увидел себя со стороны – покрасневшего и чуть растерянного.
– В общем так, лейтенант, – кисло поморщился подполковник Степанов, который устал от разговоров и гаданий на кофейной гуще, – три часа тебе на сборы. Формируй группу десять-пятнадцать человек. Перебросим вас воздухом в Ефремов. А оттуда на двух бэтээрах двинете своим ходом. Заодно по пути возобновите связь с разрозненными частями на территории, по которой будете проходить. Детали операции, контрольные сроки, частоты и позывные обговорите с майором Якушевым. Вернёшься, получишь звездочку и роту. Ну а не вернёшься… сам понимаешь, пошлём других. Так что ты просто обязан вернуться героем, чтобы больше никто не погибал.
– Есть вернуться… героем, – как эхо отозвался Берзалов, заботясь только об одном, как бы никто не заметил, что он испытывает приступ неуверенности, если не страха.
***
– Товарищ, старший лейтенант!.. Товарищ старший лейтенант!..
– Ну что тебе… Вашу-у-у… Машу! – повернулся на пятках Берзалов.
Он был зол и собран, как никогда, как перед любой другой операцией, но теперь ему приходилось бороться с самим собой, дурными предчувствиями и с бестолковыми подчиненными.
– Ну возьмите меня с собой… ага?..
– Ты как обращаешься?! – раз десятый уже вспылил Берзалов. – Как?! По уставу… По уставу! – Он уже не мог без содрогания смотреть на круглую, как блин, физиономию Бура. – Смирно, кругом, шагом марш на кухню за обедом.
– Есть за обедом, – покорно отвечал Бур и, неожиданно чётко повернувшись через левое плечо и сделав три чеканных шага, перешёл на рысь и устремился в сторону кухни, а когда вернулся, запыхавшись, как после подъёма в гору, тут же принялся за старое: – Товарищ старший лейтенант… – молил он. – Жизни мне нет… ага…
– Что золотце моё, что?! – устал отбиваться Берзалов, принюхиваясь к котелку, где в жирном борще плавали лучшие куски телятины, Бур расстарался. – Что?..
– Ну возьмите меня с собой!.. чего вам стоит… ага?..
– Ты пойми, Ефрем… – прибегал он к душевной теплоте, как к последнему средству вразумления, – ты будешь обузой, там ведь бегать придётся, а если, не дай бог, нарвёмся на противника?..
Все эти таинственные намёки подполковника Степанова на особый район с непонятными свойствами, гибель всех предыдущих групп поселили в душе Берзалова тревогу и неуверенность, и он никак не мог справиться с мыслями, которые сами собой лезли в голову. И что там? И как там? Оставалось только ждать, когда эта неуверенность пройдёт сама собой, как насморк. А случится это не раньше, чем они усядутся в бронетранспортёры и двинутся в путь. Значит, придётся мучиться ещё полсуток, как минимум. К тому же он чувствовал, что страх, обычный страх неудачи, всё сильнее и сильнее охватывает его. Это было нечто новенькое, неизведанное. А ангел-хранитель, Спас помалкивал в тряпочку. Ну что я тебе сделал? – спрашивал Берзалов. Что? Скажи, пожалуйста! Но Спас молчал, как убитый, он и в былые времена молчал, предоставляя Берзалову полную свободу выбора. Может, поэтому всё идёт нормально? – думал он, страдая без меры.