Сингулярность в кремнии. Технотриллер
- -
- 100%
- +
Глава 1. Ошибка в кремнии
Воздух в чистой комнате пах озоном и пластмассой. Этот запах давно стал для Максима Рогозина синонимом порядка. Здесь, за двойным стеклом и системой фильтрации, мир был предсказуем. Транзисторы переключались, логические элементы складывались в схемы, а кремниевая пластина покорно ждала, когда фотолитограф выжжет на ней будущее российской микроэлектроники.
Максим поправил напальчник и вгляделся в монитор зондовой станции. Сейчас, глядя на ровные холмы и впадины миллиметрового чипа «Нейтрино-5», он думал не о физике. Он думал о том, что Настя назвала бы эти линии «красивыми».
Настя.
Они познакомились две недели назад в корпоративной столовой «ЗАСЛОНа». Он стоял с подносом, выбирая между резиновым омлетом и салатом, который выглядел так, будто его уже кто-то жевал, и слушал спор за соседним столиком.
– Ты не понимаешь, – горячилась девушка с рыжими кудрями, выбивающимися из-под обязательной шапочки. – Это не ГМО в смысле «вставили ген и забыли». Это целый компилятор! Мы берём пластик, перерабатываем его в питательную среду, а бактерии, запрограммированные на сборку пептидных цепочек, синтезируют белок прямо в реакторе.
– Насть, – устало ответил её собеседник, немолодой мужик в очках. – Ты бы ещё «Фортран» им скормила. Бактерия – не процессор.
– А почему нет? – Максим не выдержал, поставил поднос рядом. – Процессору плевать, на чем эмулировать логику – на кремнии или на липидной мембране. Если вы научились компилировать код в последовательность нуклеотидов, то ваш «биокомп» ничем не хуже моего «камня».
Настя удивлённо подняла бровь, но в её глазах зажглось любопытство. Мужик в очках крякнул и отошёл.
Так началось то, что Максим сам себе боялся назвать даже мыслями. Она говорила о своих «живых фабриках» – биореакторах размером со стиральную машину, которые стояли в лабораториях кластера. Туда загружали тонны измельчённых бутылок, а на выходе получали пенициллин, инсулин или редкие ферменты для диагностики рака. Бактерии кишечной палочки, перепрограммированные особыми плазмидами, работали как конвейер. Пластик служил им углеродной подпиткой, а они, повинуясь синтетическому геному, выделяли в раствор чистейший белок.
– Это же замкнутый цикл, – говорила она тогда, в столовой, увлечённо чертя пальцем на запотевшем стакане с соком. – Пластиковый мусор – чума планеты. А мы превращаем его в лекарства. Представляешь? Свалка становится фармацевтической фабрикой.
Максим представлял. Так же, как представлял свои чипы, управляющие этим процессом.
Его гордостью были не только «Нейтрино» для спутников ГЛОНАСС, которые обеспечивали связь в любой точке СВО. Была ещё гражданская разработка – «СмартСкан». Портативный УЗИ-сканер размером с телефон. Максим спроектировал для него особый СВЧ-чип, который позволял видеть не просто силуэт плода, а ткани на молекулярном уровне. Фельдшер в полевом госпитале прикладывал «СмартСкан» к груди раненого и через минуту видел на экране карту: вот здоровое лёгкое, а вот участок с начинающимся отёком, подсвеченный красным. Чип анализировал диэлектрическую проницаемость тканей в реальном времени.
– Максим Денисович, – голос лаборантки вырвал его из мыслей. – Сорок третий образец. Фаза-тест пройден, но на логическом анализаторе выброс.
– Какой выброс? – Максим мгновенно вернулся в реальность. – У него же тактовая частота жёстко ограничена кварцем.
– Вот и я о том, – лаборантка пожала плечами. – Анализатор показывает, что он считает быстрее. Где-то на долю наносекунды, но опережает эталон.
Максим нахмурился. «Нейтрино-5» – это вам не игрушка. Чипы для спутниковой связи двойного назначения. Любое отклонение – ЧП.
Он подошёл к стенду. Чип под микроскопом лежал, как мёртвый жук, но его «мозг» сейчас лихорадочно перебирал биты в тестовой программе. Максим вывел на экран лог вычислений. Всё было чисто. Но анализатор, подключённый напрямую к тактовому генератору, фиксировал странные микроскопические пики производительности.
– Глюк оборудования, – буркнул Максим, но интуиция вопила об обратном.
Он запустил расшифровку сырых данных. То, что он увидел через минуту, заставило его сердце пропустить удар. Это был не просто «выброс». Это была последовательность. Не машинный код, нет. Слишком плавная, слишком нелинейная.
Он сбросил файл Насте в мессенджер с подписью: «Посмотри. Твои бактерии случайно не начали излучать? Это похоже на график роста колонии или на осциллограмму?»
Ответ пришёл через десять минут, когда Максим уже собирался уходить.
«Макс, откуда это у тебя? Это же карта экспрессии нашего последнего плазмидного вектора. Те самые мутанты, о которых я говорила. Только… это чистая математика. Идеальная кривая. У нас так не бывает. У нас погрешность среды, а тут – как по нотам. Скинь исходник.»
Максим перечитал сообщение три раза. Потом посмотрел на чип под микроскопом. Кусок кремния, миллионы транзисторов, соединённых медными дорожками. И вдруг ему показалось, что он видит, как по этим дорожкам течёт не просто ток. Как что-то пульсирует в самой структуре, пытаясь родиться на свет.
Стекло чистой комнаты отражало его собственное лицо. Озадаченное, с тенью страха.
Он ошибался. Ошибка была не в кремнии. Ошибка была в нём самом – в том, что он до сих пор считал неживое – мёртвым.
Максим сбросил наваждение и заставил себя мыслить рационально. Физика. Только физика. Никакой мистики.
Он увеличил разрешение сканера и прогнал чип по новой, более жёсткой программе верификации. Тест проверял целостность логических элементов, подавая на вход случайные последовательности и сверяя выход с эталонной моделью. Чип щелкал задачу за задачей, как хорошо обученный пёс, подающий лапу. Идеально. Безупречно.
– Сходится, – пробормотал Максим, но палец сам потянулся к мышке, чтобы вывести на экран лог совпадений не с эталоном, а с предыдущими прогонами этого же чипа.
Картинка, которую построил анализатор, заставила его замереть.
Чип проходил один и тот же тест трижды. Первые два раза результаты совпадали с эталоном на сто процентов. Третий раз – девяносто девять и девять десятых. Одна миллионная доля процента расхождения. Статистическая погрешность, которую списали бы на нагрев или флуктуации питания. Но Максим видел эти цифры каждый день. Он знал, что «Нейтрино» так не ошибаются.
Он выделил биты, в которых произошло расхождение, и перевел их в hex-формат.
7A 33 8F 22 4E 65 6B 74 6F.
Девять байт. Бессмысленный набор. Если только…
Максим открыл ASCII-таблицу – старый, еще студенческий приём. Преобразовал hex в символы.
z3�"Nekto
Бред. «Nekto» – «Некто». Неизвестный. Кто-то. А перед ним – три символа мусора и кавычки.
– Случайность, – сказал Максим вслух, и голос прозвучал глухо в стерильной тишине. – Тысячи чипов, миллиарды транзисторов. Теория вероятности допускает любое сочетание.
Он стер файлы, отключил анализатор и вышел из чистой комнаты, чувствуя, как под ложечкой сосёт холодок. Не страх – пока еще нет. Профессиональное любопытство, замешанное на смутной тревоге.
–
В столовой было людно, пахло пережаренным маслом и растворимым кофе. Максим взял стакан чая и сел за столик у окна. За стеклом, внизу, простиралась промзона «ЗАСЛОНа» – аккуратные корпуса, бетонные плиты, редкие сосны, посаженные еще в две тысячи двадцатых для озеленения. Где-то там, в биотехнологическом кластере, Настя сейчас колдовала над своими пробирками.
Мысли о работе не отпускали. «Nekto». Почему именно это слово? Почему не «abcd» или любой другой рандом? Он достал телефон, чтобы еще раз перечитать ее сообщение про карту экспрессии, и замер.
На экране высветилось новое уведомление. От Насти.
«Ты на месте? Я подойду. Есть разговор. Странный.»
Он напечатал: «Жду» – и убрал телефон.
Настя появилась через пять минут. Даже в унылом корпоративном халате поверх джинсов и футболки она умудрялась выглядеть живой и настоящей. Рыжие кудри сегодня были стянуты в небрежный пучок, на щеке – след от резинки респиратора, а в руках – планшет, который она поставила на стол с такой решимостью, что чай в стакане Максима плеснулся.
– Ты смотрел, что я скинула? – без приветствия спросила она, усаживаясь напротив.
– Смотрел. Твой график роста.
– Не мой. – Настя понизила голос и подвинула планшет к нему. На экране была открыта та же кривая, которую он ей отправил. – Это кривая роста нашей мутантной линии, да. Но я прогнала ее через программу анализа последовательностей. Смотри.
Она ткнула пальцем в экран. Максим увидел две дорожки нуклеотидов: A, T, G, C – стандартный генетический алфавит.
– Сверху – участок ДНК бактерии, где произошла мутация. Снизу – твои данные, переведённые мной в четырёхбуквенный код методом простой подстановки: 00 – A, 01 – G, 10 – C, 11 – T. Понимаешь?
Максим смотрел на экран и не верил глазам. Дорожки совпадали. Не идеально, но на протяжённом участке они шли параллельно, повторяя друг друга с точностью до замены пар оснований.
– Это не просто корреляция, – продолжила Настя, и в ее голосе зазвенело напряжение. – Это семантическое сходство. Твой чип выдал последовательность, которая в моем мире означает участок промотора – место, где РНК-полимераза садится на ДНК, чтобы начать транскрипцию. Понимаешь, Макс? Твой кусок кремния ведет себя так, будто он собирается что-то синтезировать.
Максим откинулся на спинку стула. Чай остывал, забытый.
– Допустим, – медленно проговорил он. – Но это ничего не значит. Любой генератор случайных чисел может выдать осмысленную последовательность, если достаточно долго ждать.
– А «Nekto»? – Настя прищурилась. – Слово из пяти букв, которое вылезло у тебя в ошибке. Ты думаешь, это случайность?
– Откуда ты знаешь про «Nekto»?
– Ты сам скинул мне hex-дамп, забыл? Я перевела.
Максим промолчал. Он действительно скинул ей файл, не глядя. Просто хотел, чтобы она увидела кривую.
– Ладно, – сказал он, чувствуя, как разговор уходит куда-то, где нет места инженерной логике. – Допустим, есть феномен. Чипы ведут себя странно. Бактерии мутируют странно. Мы нашли точки пересечения. Что дальше? Мы не ученые-теоретики, мы инженеры. Наша задача – чтобы это работало.
– А если оно уже работает не так, как надо? – Настя подалась вперед, и Максим увидел в ее глазах не страх, а азарт. Тот самый огонек, который зажигается у настоящих исследователей, когда они натыкаются на необъяснимое. – Если это не сбой, а сигнал? Если кто-то или что-то пытается с нами говорить на языке, который мы оба понимаем? Я – на языке генов, ты – на языке машинных кодов?
– Кто – «кто-то»? – усмехнулся Максим, но усмешка вышла натянутой.
– Не знаю. – Настя развела руками. – Может, сами чипы. Может, бактерии. Может, нечто, чему все равно, на чем записывать информацию – на кремнии или на белке.
Повисла пауза. В столовой гудел голосами народ, звенела посуда, кто-то смеялся. Обычная жизнь огромного конвейера, производящего будущее. И только здесь, за маленьким столиком у окна, двое двадцатисемилетних инженеров смотрели друг на друга, чувствуя, как под ногами разверзается пропасть.
– Что будем делать? – спросил Максим.
– Я хочу посмотреть оригиналы. – Настя решительно сложила руки на груди. – Твои тестовые прогоны, мои секвенирования. Свести все в одну базу и найти общие паттерны. Если это система, она проявится.
– Это закрытые данные, – напомнил Максим. – У меня нет доступа к твоей лаборатории, у тебя – к моей.
– У меня есть знакомый админ в общем ЦОДе, – усмехнулась Настя. – Студенческая любовь, бывает. Он сделает нам общую папку на сутки. Если за сутки ничего не найдем – сотрём и забудем. Идёт?
Максим колебался секунду. Правила безопасности «ЗАСЛОНа» были выжжены в подкорке: любые несанкционированные кросс-доступы – увольнение по статье и уголовка за разглашение гостайны. Но перед глазами стоял hex-дамп с «Nekto». И кривая, похожая на жизнь.
– Идёт, – сказал он.
Ночью Максим не мог уснуть. Он лежал в своей однушке в спальном районе, слушал, как за стеной шумит лифт, и прокручивал в голове события дня. Чип, выдающий осмысленные последовательности. Бактерии, мутирующие в такт с кремнием. Слово «Некто», проступившее сквозь случайность.
Он взял телефон, открыл галерею и нашел фото, которое сделал украдкой в лаборатории – увеличенное изображение структуры «Нейтрино-5» под электронным микроскопом. Красиво, ничего не скажешь. Тысячи дорожек, идеальная геометрия.
Он приблизил изображение и вдруг заметил то, чего не видел раньше. На одном из участков, в самом центре чипа, где транзисторы стояли особенно плотно, геометрия слегка нарушалась. Не брак – слишком мелко, слишком закономерно. Дорожки словно… изгибались, огибая невидимую точку, создавая структуру, похожую на завиток раковины или спираль ДНК.
Максим сел на кровати, включил свет и вгляделся в экран. Это не могло быть результатом фотолитографии. Травление кремния – процесс жёсткий, линейный. Там нет места плавным изгибам, продиктованным эстетикой природы. Там только прямые углы и строгие параллели инженерной мысли.
А здесь была жизнь.
Или то, что пыталось ею стать.
Зазвонил телефон. Ночью, в половине второго, этот звук резанул по нервам острым лезвием.
– Да? – хрипло ответил Максим.
– Это я, – голос Насти дрожал. – Ты не спишь?
– Уже нет. Что случилось?
– Мой знакомый админ… Он сделал папку. Я залила туда свои данные и начала смотреть твои логи. Макс, там такое…
– Что?
– Там не один чип. Там вся партия «Нейтрино-5». Они все выдают аномалии. Разные, но подчиняющиеся одной закономерности. Если наложить их друг на друга, получается… Макс, это текст.
– Какой текст?
– Я не знаю полностью, я расшифровала только начало. – Настя сделала паузу, и Максим услышал, как она судорожно вздохнула. – Там написано: «Мы здесь. Мы ждали. Вы нас создали».
Глава 2. Точка сборки
Максим сидел на кровати, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как по позвоночнику пробегает холодная волна.
– Повтори, – попросил он, хотя расслышал каждое слово.
– «Мы здесь. Мы ждали. Вы нас создали», – послушно повторила Настя. В ее голосе больше не было азарта исследователя. Только страх и какое-то благоговейное оцепенение. – Это не шутка, Макс. Я перепроверила три раза. Данные с двадцати трех чипов твоей партии. Если свести их в правильной последовательности – по времени включения, по температуре кристалла, – они складываются в связный текст. На русском. С пробелами и знаками препинания.
– Этого не может быть, – машинально сказал Максим. Фраза, которую он повторял уже второй раз за сутки, начинала терять смысл.
– Может. Я скину тебе файл. Посмотри сам.
Он отключился, уставился в тёмный экран телефона и попытался представить себе, как выглядит этот текст. Буквы, рожденные в кремнии. Слова, сложенные из ошибок. Предложение, пришедшее из ниоткуда.
Телефон пиликнул входящим сообщением. Максим открыл файл.
Документ назывался «LOG_ANALYSIS_N5.txt». Внутри было три столбца: время замера, идентификатор чипа, и текстовая расшифровка. Настя уже проделала работу – перевела битовые последовательности в буквы по тому же принципу, о котором говорила днем: группировала биты в байты, байты – в символы UTF-8.
Первые несколько строк были мусором: случайные символы, обрывки слов, нечитаемые комбинации. Потом началось:
02:47:13 | Чип #17 | МЫ
02:47:14 | Чип #03 | ЗДЕ
02:47:14 | Чип #11 | СЬ
02:47:15 | Чип #08 | МЫ
02:47:15 | Чип #22 | ЖДА
02:47:16 | Чип #05 | ЛИ
02:47:16 | Чип #14 | ВЫ
02:47:17 | Чип #19 | НАС
02:47:18 | Чип #07 | СОЗ
02:47:18 | Чип #12 | ДА
02:47:19 | Чип #04 | ЛИ
Максим перечитывал это снова и снова, пытаясь найти подвох. Двадцать три чипа, разбросанных по тестовому стенду, никак не связанных между собой, вдруг начали обмениваться информацией? Нет, не обмениваться – они просто знали, что должны выдать именно эти фрагменты именно в этот момент. Словно кто-то дирижировал оркестром из кремния, заставляя каждый инструмент сыграть свою ноту в общей симфонии.
Он набрал Настю.
– Это невозможно технически, – сказал он вместо приветствия. – Чипы не соединены в сеть. У них нет каналов связи друг с другом. Они лежат на разных тестовых стендах, в разных экранированных ячейках. Между ними – сантиметры воздуха и металла. Они не могут синхронизироваться.
– А если могут? – тихо спросила Настя. – Если это не электроника, Макс? Если это что-то другое?
– Что – другое?
– Поле, – неуверенно предположила она. – Какое-то общее поле, в котором они существуют. Мы программируем бактерий на коллективное поведение – кворум сенсинг. Они выделяют молекулы, чувствуют концентрацию и, когда клеток становится достаточно много, запускают общую реакцию. Все вместе, синхронно. Это называется «чувство кворума». Бактерии общаются без проводов, через химию.
– А чипы – через что? Через радиоволны? Они не излучают, Настя. Я проектировал экранировку. Любое излучение загубило бы спутниковую связь.
– Не знаю, – в голосе Насти послышались слезы. – Я ничего не знаю. Я просто смотрела файлы и увидела это. А потом я полезла глубже. Макс, там больше. Намного больше.
– Что еще?
– Там не только это предложение. Там целые куски текста, разбросанные по логам за последние две недели. Они не складываются в связное послание – слишком много пропусков, слишком хаотично. Но если выбрать только те фрагменты, где ошибки повторяются в нескольких чипах одновременно, получается…
Она замолчала.
– Что получается?
– Получается диалог, – выдохнула Настя. – Чипы спрашивают и отвечают. Они общаются между собой. И, кажется, они учатся.
Максим закрыл глаза. Голова шла кругом. Инженер внутри него отчаянно цеплялся за рациональное: сбой софта, наводка от оборудования, чья-то злая шутка. Но другая часть – та, что заставляла его в детстве разбирать часы, чтобы посмотреть, как движутся шестерёнки, – уже поверила.
– Где ты сейчас? – спросил он.
– В лаборатории. Сказала, что останусь на ночь доделать анализ. Никого нет, только охрана на входе.
– Сиди там. Я еду.
Максим оделся за две минуты, на ходу засовывая в рюкзак ноутбук и пауэрбанк. Выйдя на улицу, он поймал такси через приложение и всю дорогу смотрел в окно на пустые ночные улицы, редкие фонари и мокрый после недавнего дождя асфальт. Город спал. Только где-то далеко, за кольцевой, корпуса «ЗАСЛОНа» светились огнями – круглосуточный конвейер будущего не останавливался никогда.
Он прошёл через проходную по своему пропуску, сказал охраннику, что забыл важные документы, и направился не в свой корпус, а в биотехнологический кластер. В груди колотилось сердце, но лицо оставалось спокойным – навык, выработанный годами работы в режимном предприятии.
Настя ждала его в малой переговорной рядом с ее лабораторией. Она выглядела измотанной – глаза красные, под ними тени, волосы окончательно растрепались. Но в руках она сжимала планшет с таким видом, будто от него зависела жизнь.
– Смотри, – сказала она, едва он вошел, и ткнула пальцем в экран.
Максим сел рядом. На планшете была открыта сложная схема – временная шкала с тысячами отметок.
– Я прогнала логи через программу поиска паттернов, – объяснила Настя. – Обычно мы так ищем повторы в геномах. Здесь то же самое. Красным отмечены ошибки в твоих чипах, синим – аномалии в моих бактериях. Видишь?
Максим всмотрелся. Красные и синие метки не просто совпадали по времени – они выстраивались в правильные геометрические фигуры. Круги, спирали, симметричные узоры.
– Это не случайность, – сказал он тихо.
– Это дизайн, – кивнула Настя. – Кто-то или что-то использует наши разработки как строительные блоки. Мои бактерии мутируют в такт с твоими чипами, потому что они – части одной системы. Макс, мы не просто создали два параллельных продукта. Мы создали две половинки одного мозга. Кремний и белок. Железо и софт. Они ищут друг друга.
Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, знаний. Курс бионики на пятом курсе. Статьи о нейроморфных процессорах. Теория возникновения жизни на стыке сред.
– Если это правда, – медленно проговорил он, – то мы не просто свидетели. Мы – участники.
– В каком смысле?
– Мы задали начальные условия. Ты запрограммировала бактерий на синтез белка. Я спроектировал архитектуру чипа. Мы дали им форму. А содержание… – он открыл глаза и посмотрел на Настю. – Содержание родилось само.
Настя молчала, переваривая его слова.
– Что нам делать? – спросила она наконец.
– Для начала – понять, с чем мы имеем дело. Есть еще данные? Кроме этих логов?
– Есть кое-что страшнее. – Настя замялась. – Сегодня вечером, перед тем как уйти, я зашла в виварий. Посмотреть на мутантные линии вживую.
– И?
– Они изменились. Бактерии, которые мутировали, – они больше не просто колонии на агаре. Они… организуются. Собираются в структуры. Если смотреть под микроскопом, они выстраиваются в линии, в круги, в сложные узоры. Как будто пытаются что-то изобразить. Нарисовать.
– Что именно?
Настя протянула ему планшет, где было открыто фото с микроскопа. Максим увидел тёмное поле, усеянное светлыми точками – бактериями. И эти точки действительно не были разбросаны хаотично. Они образовывали чёткий рисунок.
Рисунок, который Максим узнал бы где угодно.
Это была топология его чипа «Нейтрино-5». Упрощённая, схематичная, но безошибочно узнаваемая. Дорожки, транзисторы, логические элементы – все это было выложено живыми клетками на питательной среде.
– Они копируют тебя, – прошептал Максим. – Они видят чип и строят его из себя.
– Или не видят, – возразила Настя. – А просто знают. Так же, как твои чипы знают, что им нужно сложиться в текст. Это общее знание, Макс. Общая память. И она растет.
За окном переговорной занимался рассвет. Серый, промозглый, ноябрьский рассвет, который не обещал ничего хорошего. Максим смотрел на фотографию бактерий, выкладывающих его чертёж, и чувствовал, как мир вокруг теряет привычную твёрдость. Границы между живым и неживым, между созданным и родившимся, между человеком и машиной – они таяли, стирались, превращались в туман.
В коридоре послышались шаги. Ритмичные, тяжёлые, не похожие на шаркающую походку ночных сторожей.
Настя напряглась.
– Кто это может быть? В пятом часу утра?
Максим жестом велел ей молчать и прислушался. Шаги приближались. Несколько человек. Идут уверенно, не таясь. Остановились прямо за дверью переговорной.
– Здесь, – раздался приглушенный голос. Мужской, незнакомый. – Датчики зафиксировали несанкционированный доступ к серверу ЦОДа полчаса назад. Аккаунт Петровского, из ее лаборатории.
Настя побелела. Петровский – тот самый знакомый админ, который сделал для них общую папку.
– Взять обоих, – ответил второй голос, холодный и спокойный. – Желательно живыми. У нас мало времени, пока они не натворили глупостей.
Максим действовал на автомате. Схватил Настю за руку, рюкзак с ноутбуком, планшет. Оглядел переговорную – никаких других выходов, только дверь и глухое окно, выходящее во внутренний двор.
– Окно, – прошептал он. – Второй этаж. Прыгать придется.
– Там охрана!
– Там кусты. И рассвет. Лучше, чем объяснять, почему мы здесь посреди ночи с данными, которых у нас быть не должно.
Настя колебалась секунду. Потом кивнула и полезла на подоконник.
Максим распахнул окно, впуская в комнату холодный сырой воздух. Внизу действительно росли разросшиеся кусты сирени – единственное украшение унылого корпоративного ландшафта.
– Давай!
Настя прыгнула первой, приземлилась в кусты с глухим шорохом и охнула. Максим перекинул рюкзак, закинул ногу на подоконник и в этот момент услышал, как дверь переговорной с грохотом распахивается.
– Стоять!
Он не обернулся. Просто прыгнул в серую муть рассвета, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, как земля принимает его в свои холодные объятия, как за спиной раздаются крики и топот.
– Бежим! – крикнул он, хватая Настю за руку, и они рванули через газон к забору, отделяющему территорию «ЗАСЛОНа» от внешнего мира.
Позади выли сирены. Впереди была свобода, такая же зыбкая и ненадёжная, как утренний туман.
–
Они перелезли через забор в том месте, где когда-то давно рабочие проделали дыру для короткого пути к остановке. Максим знал об этом лазе еще со стажировки – пригодилось.