Труп в лукошке, или Грибной сезон для детектива-неудачника

Глава 1. Грибы и характер

Утро начиналось так, как и должно начинаться утро в конце сентября: с хрустящего инея на траве, с терпкого запаха прелой листвы и абсолютной, благословенной тишины. Тимофей Корнеев стоял на пороге своей букинистической лавки «Старый переплёт», вдыхал этот воздух и чувствовал редкое, почти химически чистое удовлетворение. Человечество ещё спало, не успев испортить день своим шумом, глупостью и навязчивым желанием общаться.

Лавка помещалась в старом кирпичном доме на окраине городка, там, где асфальт сдавался, уступая место лесной дороге. Вывеска, некогда вызолоченная, теперь походила на страницу старинного фолианта, изъеденного временем. Это было идеально. Внутри пахло пылью, бумагой, клеем и мудростью ушедших эпох – аромат куда приятнее, чем любая человеческая парфюмерия.

Философия Тимофея была проста и элегантна, как доказательство теоремы. Люди – это биологический сбой, слишком шумный и эмоциональный. Книги – молчаливые сосуды разума. Грибы – идеальные организмы, существующие в своём измерении тишины и разложения. Его мир держался на этих трёх китах, и он не собирался никого в него приглашать.

Он уже запер дверь, проверяя корзинку-лукошко и складной нож, когда из-за угла, нарушая утреннюю идиллию, возник силуэт.

– Корнеев! Товарищ Корнеев, вы как раз кстати!

Тимофей внутренне содрогнулся. Это был Петрович, местный пенсионер и коллекционер дешёвых детективов. Человек, считавший, что покупка книги даёт ему право на часовую дискуссию.

– Я закрываюсь, – без интонации произнёс Тимофей, делая вид, что возится с замком.

– На минуточку! Я вчера у вас приобрёл том «Отравленные перья: Злодеи викторианской эпохи». Захватывающе!

«Приобрёл» – это он громко сказал. Взял почитать с обещанием вернуть, что случалось в одном случае из десяти.

– Рад за вас, – пробормотал Тимофей, поворачиваясь к лесу.

– Вот я думаю, – Петрович загородил ему дорогу, излучая энтузиазм, – насколько же неэффективны были те старинные яды! Беллиадонна, мышьяк… Следы же оставались! Сегодня, я уверен, умный злодей использовал бы что-то вроде полевого грибочка. Съел человек и – хлоп! – сердечный приступ. Природа, так сказать, виновата.

Тимофей остановился и медленно повернул голову. Его серые глаза, обычно устремлённые куда-то внутрь себя или на корешок книги, сфокусировались на Петровиче с холодной, почти микроскопической точностью.

– Во-первых, – сказал он тихо и чётко, – Amanita phalloides, бледная поганка, вызывает не «хлоп», а мучительную многодневную агонию с периодом мнимого улучшения, что, кстати, часто сбивало с толку старинных диагностов. Её эффект – тотальный некроз печени. Это далеко от незаметного сердечного приступа.

Петрович замер с открытым ртом.

– Во-вторых, – продолжил Тимофей, перекладывая лукошко из руки в руку, – мышьяк, при всей его «грубости», был гениален именно своей обыденностью. Он был в крысином яде, в зелёных обоях, в лекарствах. Его следы – да, обнаружимы сейчас. Но тогда их путали с симптомами холеры. Гениальность злодейства не в сложности яда, а в понимании контекста. Убийство – это прежде всего вопрос правильного времени, места и… психологии жертвы. А не ботаники.

Он сделал паузу, дав словам впитаться.

– Ваша книга, кстати, на третьей полке слева, – добавил он. – Перевод ужасен, фактология хромает. Особенно в главе про аква тофану. Не тратьте время.

Развернувшись, он твёрдым шагом направился к лесу, оставив Петровича в ступоре на пороге опустевшего человеческого мира.

Тропинка мягко уходила под ноги. Тишина снова сомкнулась над головой, нарушаемая лишь хрустом веток и отдалённым стуком дятла. Удовлетворение вернулось. Он провёл небольшую лекцию, отстоял свои границы и, возможно, отвадил назойливого клиента на неделю. Идеальное утро.

Солнце, пробиваясь сквозь рыжую листву клёнов, играло в каштановых прядях его нестриженых волос. Он не думал о книгах, которые ждали его в лавке, о глупости окружающих, о надвигающейся зиме. Он думал только о влажной земле под мхом, о характерном упругом похрустывании опёнка при срезе и о том безмолвном диалоге, который ведёшь с лесом, когда ищешь его скрытые дары.

Он ещё не знал, что сегодня лес приготовил для него не съедобный, а совсем другой, смертельный «урожай». И что его упорядоченный мир, выстроенный из книг, тишины и грибов, вот-вот даст первую трещину.

Глава 2. Особенности национальной «тихой охоты»

Лес принял его, как принимает старого знакомого – без восторгов, но с молчаливым пониманием. Воздух здесь был гуще, насыщенней: влажная земля, грибная сырость, горьковатый дымок где-то далёкого костра. Тимофей шёл не спеша, глаза скользили по привычному ландшафту, выискивая несоответствия: бугорок рыжей хвои, неестественную выпуклость у корня берёзы, сломанную травинку.

«Тихая охота» – это медитация. Полное отключение от внешнего шума и погружение в мир запахов, тактильных ощущений и почти инстинктивного поиска. Мысли замедлялись, выстраиваясь в чёткую, ясную линию. Вот здесь, под этим старым пнём, должны быть опята. Он присел на корточки, аккуратно разгрёб пальцами мох. И точно – целая семья медово-коричневых шляпок на тонких ножках, плотно облепивших древесину. Один, два, три… Он срезал их складным ножом, укладывая в лукошко на слой папоротника. Удовольствие было тихим, глубоким, физическим.

Идиллию нарушили голоса. Громкие, пронзительные, режущие тишину на лоскуты.

– Я тебе говорю, Семён, тут уже метки стоят! Вон, смотри, ленточка на сосне!

– Какая ещё ленточка? Это кто, лес себе в частную собственность взял? Мы тут двадцать лет грибы собираем!

Тимофей вздохнул, не поднимая головы. Дачники. Homo dachnicus – особый подвид, шумный, территориальный и фанатично верящий в свои «исконные права» на любую поляну. Он надеялся пройти глубже, к старым вырубкам, где их не должно было быть, но, видимо, конфликт догнал его и здесь.

Из-за зарослей ольхи вышли они: мужчина в камуфляжной куртке и женщина в ярко-розовой ветровке, с парой эмалированных вёдер в руках. Их лица были раскрасневшими не от ходьбы, а от спора.

– О! – мужчина, Семён, заметил Тимофея и сразу переключился на него, как на потенциального союзника. – Человек! Вы тут местный? Скажите им, что это вообще-то лес государственный! Все могут ходить!

– Местный, – сухо подтвердил Тимофей, продолжая срезать грибы.

– Вот видишь! – торжествующе крикнула женщина. – А я тебе говорю, что с той стороны от ручья – это уже СНТ «Рассвет». Они там себе участки понарезали, теперь и лес к себе тянут. Вон, их председатель, Лютиков, всё лоббирует, чтобы эту делянку под застройку отдали. Под какие-то «коттеджи для элиты». А наши-то дачи снесут, говорят.

Имя «Лютиков» прозвучало в воздухе с неприятной, звенящей ноткой. Тимофей его слышал – в разговорах у лавки, в обрывках новостей по местному радио. Анатолий Лютиков. Влиятельный человек, член какой-то комиссии, девелопер с аппетитом. Конфликт вокруг этого леса тлел уже не первый год: одни хотели сохранить его как заповедную зону, другие – «развивать», строить. Тимофей старательно игнорировал эту суету. Лес был выше этого. Он переживёт и дачников, и девелоперов.

– Мне всё равно, – отрезал он, наконец вставая. Его лукошко уже было наполовину полным. – Собирайте грибы, пока они есть. Или спорьте дальше. Только тише. Вы распугиваете не только зверей.

– Да мы-то что… – начала женщина, но Тимофей уже повернулся и зашагал прочь, вглубь чащи, оставив их со своим спором.

Он шёл быстрее, желая отмежеваться от этого взрывоопасного человеческого кипения. «Ленточки на деревьях… Застройка… Лютиков». Слова висели в голове назойливым комаром. Он отмахнулся от них, сосредоточившись на земле. Вот семейство сыроежек, вот несколько боровиков, уже не молодых, но ещё крепких. Лес щедро вознаграждал за настойчивость и молчаливость.

Он вышел на старую вырубку, залитую теперь косым утренним солнцем. Пни, поросшие мхом и опятами, стояли, как древние мегалиты. Здесь было совершенно тихо. Он присел на один из пней, давая ногам отдых, и закрыл глаза, вдыхая покой. Конфликт там, за спиной, казался теперь чем-то мелким и несущественным, шумом муравейника, доносящимся из-за холма.

Он не знал, что один из главных «муравьёв» этого конфликта, сам Анатолий Лютиков, лежал сейчас неподалёку, холодный и бездыханный. И что очень скоро тлеющий спор за землю превратится в личную, смертельную угрозу для него, Тимофея Корнеева, который просто хотел, чтобы его оставили в покое с его грибами и книгами.

Он открыл глаза, потянулся к следующей грибной семейке. Его лукошко становилось тяжелее. Ещё час, и можно будет возвращаться к тишине лавки, к чаю и старому фолианту, где злодеи пользовались хотя бы эстетичными ядами вроде аква тофаны, а не подбрасывали друг другу трупы в корзинки для грибов.

Мысль была ироничной, отстранённой. Чистая игра ума. Он ещё не догадывался, насколько буквальной окажется эта метафора.

Глава 3. Не тот опёнок

Обратная дорога всегда короче. Лукошко, туго набитое грибами, приятно оттягивало руку, а в мышцах ног приятно ныло от долгой ходьбы. Это была хорошая, честная усталость, заслуженная трудом и тишиной. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь редкую листву, золотили крыши домов на окраине. Тимофей шагал по знакомой тропинке, уже предвкушая ритуал: разбор добычи, сортировка, чистка. Часть – на засолку, часть – на сушку. Вечер за книгой, чайник на плите. Идеальный финал идеального дня.

Он вошёл в лавку, щёлкнул выключателем. Тёплый свет лампы упал на груды книг, на старый прилавок. Запах бумаги и покоя, как стена, отделил его от внешнего мира. Он поставил лукошко на стол, с наслаждением потянулся, хрустнув позвонками.

Приступил к разбору методично, почти с хирургической точностью. Опята – в одну миску, боровики – в другую, сыроежки – в третью. Руки двигались автоматически, отсекая ножки, счищая прилипшие хвоинки. Мысли уже уплывали к вечернему чтению.

И тут его пальцы наткнулись на что-то не то.

Не упругое, не податливое. Холодное, плотное, обтянутое тканью.

Он замер, рука застыла в лукошке. Медленно, будто в замедленной съёмке, он раздвинул слой грибов и папоротника.

Сначала он увидел пуговицу. Крупную, тёмную, от дорогого пальто. Потом – манжету рубашки из плотной, качественной ткани. И наконец – кисть руки. Мужскую, холеную, с коротко подстриженными ногтями. Но совершенно бескровную, восково-бледную.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Время остановилось. Звуки – тиканье старых часов на стене, гул холодильника – отступили, утонув в оглушительном гуле в собственных ушах.

Он не дышал. Мозг, отключившийся на долю секунды, включился снова с резким, болезненным щелчком, перейдя в режим холодной, безэмоциональной логики.

Наблюдение: В лукошке лежит человеческая рука, принадлежащая, судя по одежде, мужчине небедному и немолодому.

Вывод: под грибами находится тело. Целиком.

Следующий логический шаг: не трогать. Не паниковать. Сохранить место преступления… какое место преступления? Лавка? Лес? Лукошко?

Действие: Позвонить. Кому?

Вот тут логика дала сбой, наткнувшись на стену абсурда. В 112? И сказать что? «Здравствуйте, у меня в корзинке для грибов труп»? Участковому? Булькину? Тому самому самодовольному родственнику, который вчера с апломбом рассуждал о краже велосипедов? Мысль о том, что придётся объяснять это Булькину, вызвала приступ почти физической тошноты.

Он медленно, очень медленно отнял руку от лукошка, будто от раскалённого металла. Отошёл на шаг. Потом на другой. Прислонился к стеллажу, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая волей, начинает пробиваться наружу, мелкой дрожью в кончиках пальцев.

Его взгляд упал на раскрытую книгу на прилавке – тот самый сборник о викторианских ядах. Ирония ситуации ударила его с такой силой, что он чуть не выдавил из себя короткий, хриплый звук, не то смех, не то стон. Петрович с его глупыми теориями. Он, Тимофей, с его лекцией о контексте. А контекст оказался вот таким – гротескным, вонючим и подброшенным прямо в его святая святых, в его корзинку.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль. Эмоции – враг. Паника – тупик. Нужно действовать по алгоритму.

Он подошёл к телефону – старому, проводному аппарату на стене. Поднял трубку. Палец замер над крутящимся диском.

«Кому?»

В голове пронеслись лица: Булькин, его тупая уверенность; дачники с их спорами о Лютикове; безликие голоса из городской администрации. Ни одно из них не сулило понимания, только бесконечные вопросы, подозрения и вторжение в его единственное безопасное пространство.

Но выбора не было. Это был труп. Его лукошко. Его лавка.

Он набрал первый номер – «02». Старый рефлекс из детства. Пока диск с щелчком возвращался на место, он смотрел на лукошко, стоявшее посреди стола, такое невинное и уютное с его грузом осенних даров. Из-под опят выглядывал тот самый «не тот опёнок» – бледный, холодный, смертельный.

«Да, – произнёс он ровным, чуть чужим голосом в трубку, когда на том конце взяли. – Милиция. Произошло… обнаружение. Трупа. Да, по адресу…»

Он назвал адрес, чувствуя, как произносит приговор самому себе, своему тихому, упорядоченному миру. Миру, который только что треснул, как тонкий лёд под ногой, и теперь неумолимо затягивал его в ледяную, мутную воду.

Глава 4. Участковый Булькин. Теория несчастного случая

Машина приехала быстро, с противным визгом тормозов, нарушив вечернюю тишину переулка. Это был не «чёрный воронок» и не карета скорой помощи, а потрёпанная «Волга» грязно-бежевого цвета с криво прикрученной мигалкой на крыше. Из неё вылез, потягиваясь, участковый уполномоченный Булькин.

Тимофей знал его в лицо. Весь городок знал. Человек с лицом заплывшего от постоянного недовольства бульдога и философией, сводившейся к принципу «меньше писанины – спокойнее жизнь». Сейчас на этом лице читалась не столько озабоченность, сколько раздражение от прерванного ужина.

Булькин, не торопясь, застегнул расстёгнутую шинель, бросил взгляд на вывеску «Старый переплёт», фыркнул и зашагал к открытой двери.

– Ну, где тут у вас… – начал он, переступая порог, и замолчал.

Его взгляд упал на лукошко, стоявшее посреди стола под ярким светом лампы, как экспонат в музее ужасов. Из-под слоя грибов теперь отчётливо виднелась бледная щека, тёмные волосы, уголок рта. Булькин побледнел, но не от ужаса, а от нахлынувшей досады. Он тяжело вздохнул.

– Корнеев, да? Букинист. – Он подошёл ближе, не глядя на Тимофея, уставился на содержимое корзинки. – И что это, по-твоему?

– Труп мужчины, – ровно ответил Тимофей, стоя у стеллажа, скрестив руки на груди. – Средних лет, одет дорого. Подброшен в моё лукошко между 11:30, когда я ушёл в лес, и 16:00, когда вернулся.

– Никто тебя не спрашивал про время, Шерлок Холмс, – отрезал Булькин, наконец бросив на него раздражённый взгляд. – Ты его трогал?

– Обнаружил. Отодвинул грибы для идентификации. Больше не трогал.

– Идиот. Испортил… – Булькин махнул рукой, не закончив мысль. Он достал из кармана потрёпанный блокнот и карандаш с обкусанным концом. – Ладно. Фамилия твоя мне известна. Рассказывай, где нашёл.

– Я уже сказал. Не нашёл. Обнаружил здесь, при разборе грибов.

– То есть, по-твоему, кто-то взял, залез в твою лавку и подкинул? – Булькин усмехнулся, записывая что-то каракулями. – Очень удобная версия. А по-моему, всё проще.

Он подошёл вплотную к столу и, к ужасу Тимофея, ткнул карандашом в грибы рядом с лицом покойного.

– Смотри. Грибы. Ты – грибник. Он – тоже, наверное, пошёл, да? Собрал что-то не то, отравился. Бредущий, в забытьи, зашёл в первую открытую дверь – в твою. И рухнул. А ты его в корзину и запихнул, чтоб не валялся.

Абсурдность теории была настолько оглушительной, что Тимофей на секунду потерял дар речи. Его мозг, всё ещё работавший в режиме холодного анализа, выдал ряд несоответствий:

Одежда покойного чистая, без следов падения в лесную грязь.

Поза тела в тесной корзине была неестественно скрюченной, как у вещи, а не у упавшего человека.

Запах. От тела не пахло потом, землёй или грибами. Пахло… хлоркой? Или чем-то химическим.

– Это физически невозможно, – наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. – Во-первых, дверь была заперта. Во-вторых, человек в состоянии агонии от отравления бледной поганкой не способен на целенаправленное движение через весь город. В-третьих, посмотрите на его обувь.

Булькин, нахмурившись, наклонился. На дорогом кожаном ботинке виднелись комья засохшей лесной глины, но сверху, на носке, прилипло маленькое, колючее семечко какого-то растения.

– И что? Лес, везде всякая дрянь.

– Это не лесной репейник, – тихо, но чётко сказал Тимофей. Его взгляд стал острым, как его грибной нож. – Это Arctium lappa, лопух большой. Но конкретно этот подвид с такими мелкими семенами и формой крючков… Он растёт в палисадниках, как декоративный. В диком лесу его нет. Значит, тело побывало не только в лесу, но и в чьём-то ухоженном саду. Или его перевозили через такой сад.

Булькин выпрямился, и его лицо исказила гримаса злобы. Его простую, удобную теорию кто-то пытался разрушить сложными умствованиями.

– Ты мне тут ботанику не читай, Корнеев! – он ткнул карандашом в его сторону. – Я вижу: грибы, грибник, труп. Всё сходится. Несчастный случай. Отравился сам. А ты, значит, панику навёл. Завтра приедет бригада, заберут, оформят. А ты пока – главный свидетель. И подозреваемый, между прочим, – добавил он с неприятным удовлетворением. – Потому как это твоя корзина и твоя лавка. Так что не умничай.

Он ещё что-то пробурчал в блокнот, потом достал из машины потрёпанный фотоаппарат и сделал несколько небрежных снимков, больше для галочки.

Тимофей молча наблюдал, чувствуя, как холодная ярость начинает замещать первоначальный шок. Это была не просто некомпетентность. Это было активное, злобное стремление не видеть. Замазать, закрыть, списать. И в центре этого абсурда оказался он, Тимофей, со своей любовью к порядку и фактам.

Когда Булькин, наконец, собрался уходить, бросив на стол «Не трогать до утра!», Тимофей не выдержал.

– Участковый, – сказал он ледяным тоном. – Вы забыли осмотреть замок на двери. На нём могли остаться следы взлома. Или их отсутствие подтвердит мои слова. Или опровергнет вашу теорию о «бредущем отравившемся». Но для этого нужно хотя бы попытаться работать.

Булькин обернулся на пороге. Его маленькие глазки сузились.

– Я тебе, умник, работу сейчас покажу, – прошипел он. – Сиди тут и не высовывайся. А то, глядишь, и впрямь что-нибудь найдём, что на тебя пальцем покажет.

Он хлопнул дверью, оставив Тимофея наедине с трупом в лукошке, с гневом, кипящим под ледяной коркой, и с первым, острым пониманием: правда здесь никому не нужна. А значит, если он хочет снять с себя это нелепое и опасное подозрение, рассчитывать придётся только на себя. На свою логику, свои знания и свою ненависть к глупости, которая, кажется, только что перешла в разряд смертельно опасных явлений.

Глава 5. Главный подозреваемый – я

Утро принесло не свет, а вторжение. Ещё до рассвета под окнами заурчали моторы, хлопали двери, раздавались приглушённые голоса. Тимофей, не сомкнувший глаз, сидел в кресле у потухшего камина, уставившись в одну точку. Лукошко с его зловещим содержимым стояло под белым покрывалом, как призрак, отравляющий воздух в лавке.

Первыми приехали люди в штатском – следователь и эксперт из райцентра. Они были вежливы, холодно-профессиональны и совершенно не заинтересованы. Осмотрели, сфотографировали, упаковали тело в чёрный мешок и увезли. Следователь, молодой человек с усталыми глазами, задал несколько формальных вопросов, записал ответы и, уже уходя, бросил:

– Участковый Булькин доложил свою версию. Вы, конечно, можете иметь свою. Но пока что вы – единственный, кто был на месте и чьи отпечатки на корзинке. Будьте на связи.

Это было сказано без угрозы, просто как констатация факта. Но факт этот вонзился в сознание Тимофея острее любой угрозы. Он был не просто свидетелем. Он был элементом уравнения, и этот элемент очень удобно стоял на месте «X» – неизвестного, подозреваемого.

Когда тело увезли, наступила короткая, обманчивая тишина. А потом началось самое невыносимое.

Соседи. Они не подходили к самой лавке – её теперь обходили стороной, как зачумлённое место. Но они собирались кучками на противоположной стороне улицы, у гаражей, у колонки. Женщины с сумками, мужчины с сигаретами. Шёпот, который был слышен за полсотни метров. Взгляды. Не любопытные, а тяжёлые, колючие, осуждающие. Взгляды, которые говорили: «Мы всегда знали, что он странный. Книги, грибы, ни с кем не водится. А теперь вот…»

Тимофей пытался игнорировать. Он попробовал заняться делом – разобрать вчерашние грибы, которые всё ещё лежали в мисках. Но руки не слушались. Он взял в руки книгу – «Справочник миколога». Строки расплывались перед глазами. Всё, что раньше было источником покоя, теперь казалось бессмысленным, оторванным от новой, чудовищной реальности.

Он вышел во двор, чтобы подышать, и сразу поймал на себе десяток глаз. Старая соседка, Мария Петровна, которая иногда покупала у него романы, быстро отвернулась и засеменила прочь. Из окна соседнего дома высунулся подросток, тут же одёрнутый матерью: «Отойди от окна! Не смотри туда!»

«Туда». В его пространство. В его жизнь.

Ярость подступила к горлу, горькая и беспомощная. Он хотел крикнуть на них, на весь этот глупый, трусливый мирок. Объяснить, что он ничего не сделал. Что он жертва абсурдной, отвратительной шутки. Но он знал – это бессмысленно. Они уже всё решили. Скандал обрёл плоть, и плоть эта была он, Тимофей Корнеев, букинист и мизантроп, идеальный козёл отпущения.

Даже воздух вокруг изменился. Раньше он чувствовал себя невидимым, прозрачным, защищённым стенами из книг и своим нежеланием общаться. Теперь он был как под микроскопом. Каждый его шаг, каждый вздох становился публичным достоянием, предметом обсуждения и осуждения.

Он вернулся в лавку, захлопнул дверь и запер её на ключ. Но замок не мог защитить от того, что просачивалось сквозь стены – от всеобщего мнения, от подозрения, которое теперь висело на нём незримой, липкой паутиной.

Он подошёл к окну, отодвинул край занавески. Напротив, у магазинчика «Всё для дома», стояли трое мужчин. Один из них что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя в сторону лавки. Другие кивали, лица серьёзные, понимающие.

Тимофей отпустил занавеску. В груди что-то оборвалось. Это было не просто чувство несправедливости. Это было осознание полной потери контроля. Его жизнь, выстроенная с такой тщательностью, чтобы исключить любые неожиданности и чужие влияния, была взломана. В неё ворвался чужой, враждебный мир с его грязью, глупостью и готовностью поверить в самое простое и самое чудовищное.

Он был главным подозреваемым. Не в официальных бумагах – пока. Но в глазах города. И эта мысль жгла изнутри холодным, ясным пламенем бешенства. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Тихо, почти шёпотом, он произнёс в пустоту лавки, обращаясь к невидимому противнику, к Булькину, ко всем этим осуждающим лицам за окном:

– Нет.

Одно слово. Отрицание. Отказ.

Он не собирался быть удобной пешкой в чьей-то игре. Он не позволит списать на себя это грязное дело. Если система, в лице Булькина, хочет закрыть глаза, а весь город – найти виноватого, то он, Тимофей Корнеев, найдёт настоящего виновника сам. Логикой. Фактами. Холодным, беспощадным анализом.

Ярость начала кристаллизоваться, превращаясь из хаотичного чувства в острое, целеустремлённое намерение. Он повернулся от окна и взглянул на полки с книгами. Среди старинных фолиантов о ядах, трактатов по логике и детективных романов лежали ответы. И он собирался их найти.

Он ещё не знал, что его решимость вот-вот получит самое неожиданное и самое назойливое подкрепление в виде вихрастой оптимистки, которая уже спешила к его лавке, уверенная, что они – идеальный дуэт. Но пока он был один. Один против всех. И это состояние, как ни парадоксально, было ему знакомо и почти комфортно. По крайней мере, ярость была честнее, чем страх.