Город Под Облаками

Пий сидел и с трудом понимал, что ему говорил Ной. Стерилизована – с трудом представлял себе Пий – это понятие – это, значит …, он с ужасом посмотрел на Ноя. От стены отделилась тень францисканца и направилась к ним. Ной сидел на полу, упершись взглядом в пол, и что-то судорожно соображал, потом поднял глаза, увидев идущего к ним францисканца, начал быстро и очень внятно, проговаривая каждое слово, что бы дошло до Пия, говорить: «Так, Пий, нарушения Закона не было. Ты понял! – НЕ БЫЛО! – не нарушал ты Закона». Францисканец подошел к Ною, взял того за плечо и потащил насильно за собой в темный угол. Ной закричал: «Вспоминай каждую деталь, каждую мелочь, что было, самое незначительное – там самое главное, – уже где-то из-за стены, до Пия долетал крик Ноя, – я верю, я верю Пий…».

Мелочи, детали, что было, нарушения не было – мысли бешено крутились в голове Пия, Ной верит, Ной верит, все твердил и твердил себе Пий, но никак не мог зацепиться хоть за какую-то идею, хоть бы намек, что может быть главным.

Опять появился францисканец, медленно подошел к Пию и встал позади него. Пий поднялся на ноги. Вдруг неожиданно перед Пием образовалась стеклянная, прозрачная стена, а за ней огромный амфитеатр, как будто с той стороны включили свет. Там, где-то далеко было огромное количество, каких-то сущностей, но были так далеко, что Пию не удавалось их разглядеть. Потом они, по-видимому, все заняли свои места, потому что раздался громоподобный голос: «Землянин ты утверждаешь, что защищался, потому, что некая сущность пыталась на тебя воздействовать без твоего согласия и, по сути, твои действия являлись самозащитой? Это так?».

– Именно так, она отравила меня. В результате, чего я заболел и чуть не умер. Вылечили меня только здесь.

– Это правда, – подтвердил голос.

– Это ты напал, сущность же была вынуждена при этом защищаться таким образом, – вдруг сказал тихий вкрадчивый голос.

– Нет! – очень жестко отрезал Пий, – когда я почувствовал опасность своему здоровью и своей жизни только тогда я начал защищаться.

– Почему Айэльфийцы, как ты говорил, не видели данную сущность?

– Не знаю, – признался Пий.

– Почему же представители Королевской семьи не видели данной сущности, а видели только, как ты, выхватив меч, встал перед входом в город, готовый сражаться?

– Не знаю, – повторил Пий.

– Что побудило тебя взять меч? Может не палку, а меч ты держал в руке? – спросил сильный и очень красивый женский голос, – Пий замер, как громом пораженный, это был ее голос, он узнал его – это был голос зеленой женщины.

– Может быть, – Пий не мог говорить, у него во рту было абсолютно сухо, голос срывался, он вдруг увидел себя со стороны, как он здесь будто в аквариуме стоит перед ними, и она сейчас на него смотрит – она, с которой он недавно готов был сражаться насмерть. Но не это поразило Пия, не то что она здесь, а то, как она говорила, в ее голосе ощущалась безграничная власть, надменность, презрение, но в то же время ощущалась насмешка. Она своим голосом своей интонацией как будто толкала его к чему-то: «Не я, а ты сюда пришел!» – вспомнил он ее слова. Что-то было, была какая-то связь, судорожно пытался вспомнить Пий и она знает об этом, подталкивает меня к чему-то – она знает меня лучше, чем я сам себя. Пий начал прокручивать события: вот он опомнился, когда уже был на четвереньках и, как у него буквально остановилось сердце в первое мгновение, такой ошеломляющий психический удар был по нему нанесен – первое ощущение, но он помнит, с ним было уже это. Пий отпил из кувшина, ему сразу стало значительно легче.

– Я расскажу одну историю, – начал говорить Пий, – и думаю, она поможет понять, почему именно меч, а точнее чем для меня является образ меча. Перед тем, как отправиться на планету Аэйльфа, я занимался изучением третьей эпохи Земли, в том числе периодом мировых войн. Я пытался понять мотивы, побуждающие людей воевать, пытался представить себе, что для них является образ врага, пробуждающего в них чувство ненависти друг к другу. Я просматривал фильмы и фотографии всех чудовищных преступлений, которые они возводили в ранг доблести и отваги. Они чествовали своих героев за победу над врагом и гордились ими. Их самопожертвованию не было границ, они с готовностью отдавали свою жизнь, чтобы спасти жизнь другого человека. Я пытался понять и проникнуть в сущность человека, у которого появился настолько ненавистный враг, что он готов на любые жертвы, чтобы только уничтожить его. Размышления складывались в убеждение в том, что всему виной на самом деле вполне объяснимые с точки зрения логики и психологии развития человечества мотивы: освоение территорий, принципы выживания, сохранение рода – все то, что можно как-то объяснить, даже с позиции принесенной жертвы. И я в принципе составил определенное представление о войне, ее мотивацию, историческое значение, ориентируясь главным образом на исторические факты развития человечества в целом. Но потом произошел со мной один инцидент, который изменил мое мнение, нет, не о войне и не об истории, а о человечестве в целом. А случилось вот что, когда я уже практически закончил свои исследования, мне в руки совершенно случайно попала одна фотография. Маленькая, старая, фотография, черно-белого изображения, по началу, я не обратил на нее особого внимания, таких фотографий я видел уже множество. Но, все-таки, что-то в ней было не так. Я стал внимательно ее рассматривать и, чем больше до меня доходило, что на ней запечатлено, тем более я проникался фактом и значением увиденного. Фотограф просто сфотографировал момент прогулки детей из детского садика. Группа детей, человек десять, трех-четырех лет, взявшись за руки, идет по снежной тропинке между сугробов. Между фотографом и детьми ограждение из колючей проволоки. Тропинка проходит вдоль деревянного барака. За детьми в качестве воспитателя идет человек в военной форме. Это лагерь для осужденных, а эти дети и есть осужденные. Они не являлись детьми врага – это собственные дети собственного народа – народа победителя! Над кем!? Я всматривался в их суровые, не по-детски, лица, их жуткую одежду. Они шли по тропинке, взявшись за руки, глядя себе под ноги – ни тени улыбки или надежды, только страх и подчинение. В этот момент, мир, который я знал, понимал и мог объяснить, перестал существовать. Мой разум отказывался понимать. Этому нет объяснений, этому миру для меня в тот момент не было места. Его не должно существовать. Самое дорогое в природе, самое ценное, самое любимое, что существует на свете для всего живого – ребенок – для человека является преступником. После того, как я пришел немного в себя, я шел по улице и, мне представлялось, ну, просто мне очень хотелось оправдаться перед самим собой, что я из рода людей и люди не способны на это, а что есть некий враг рода человеческого и я с ним дерусь волшебным мечом. Я понимаю, что это очень наивно, но что делать? Как с этим жить? – Пий замолчал, стал судорожно пить из кувшина. Потом сел на пол.

– Что бы ты сделал в тот момент, если бы в твоей власти было мощное оружие, способное уничтожить все живое на Земле? – раздался тихий голос.

– Не знаю, в тот миг я был готов на все. Я не могу вынести этого.

– Ты хочешь сказать, что подобное ощущение ты испытал в момент осознания себя, при встрече с сущностью? – задал вопрос громоподобный голос.

Пий, вдруг отчетливо вспомнил, как он стоит на четвереньках, а его захлестывают волны чьих-то неимоверных страданий, боли и одновременно с этим он чувствовал, как кто-то одновременно упивается этим, наслаждается. Его опять захлестнула волна отчаяния и боли. Его всего трясло, слезы потекли по щекам. Он сидел, уткнувшись в колени, и плакал.

– А тебе не приходило в голову, что сущность или как ты его назвал – некий враг рода человеческого просто питается подобными эмоциями, чтобы жить? – тихий голос, гнул свое.

– Это идея приходила мне в голову и, пожалуй, единственное оправдание, которое я для себя нашел, чтобы как-то справиться с непониманием, – Пий немного успокоился.

– Так ты скажешь, наконец, каким оружием ты владеешь, что тебе помогает справиться с собой!? – голос этой женщины, буквально пронзил Пия насквозь, в нем было столько власти, ярости, требования подчиниться и ожидания, что Пий как по приказу начал судорожно искать, искать. Она знает, она ждет, она требует, ей почему-то это необходимо, даже больше, чем Пию. Но что это, чего я упускаю, одним словом – только слово. Он вспомнил, его тогда вдруг неожиданно что-то развеселило, казалось бы – невозможное, но он что-то тогда почувствовал – он почувствовал радость. Этот спокойный голос: и он, вдруг, на мгновение увидел все со стороны одним сознанием, одним единым взглядом, включающим, как единое все до бесконечности – без рассуждений, понимания, веры, а просто потому, что это именно так:

– Сострадание, – еле слышно произнес Пий.

– СКАЗАНО! – раздался оглушительный, прозвучавший, как гром голос.

Мгновенно стекло или экран пропал, Пий стоял, оглушенный, один, все в том же железобетонном зале. Сзади, что-то зашуршало, от неожиданности Пий резко обернулся, в стене была открыта дверь транспортатора, сбоку стоял францисканец. Пий подошел к транспортатору, остановился – странная фигура в хабите, все закрыто, ни рук не видно, ни ног, ни лица: «Спасибо и… Счастливо», – сказал ему Пий, фигура сделала неуловимое движение головой. Пий вошел в транспортатор, дверь за ним закрылась.

Прошло уже больше года, как вернулся Пий и, за это время, произошло довольно много событий: Ной стал полномочным представителем Сектора, в котором находилась планета Земля, в Совете Миров, Землянам было дано разрешение на космические перелеты на физическом плане, потому работа с различными высшими цивилизациями о передачи технологий шла полным ходом. Единственное настораживало то, что Иерархи не отвечали на запросы стратегов и, вообще, за все это время ни разу не проявили себя.

Пий занимался теорией контактов и адаптацией Землян с различными цивилизациями на физическом плане. Он шел по набережной и размышлял о том, что вот год назад он так же шел по этой самой набережной и тогда совсем другие противоречивые чувства переполняли его. Изменилось ли, что-нибудь с того времени, думал Пий, сейчас у нас много работы, надежд, много нового и неизведанного впереди – надеюсь, да! А там, как говорил Ной, как-то само сложится.

Ной вошел к себе в башню – на столе лежал чистый лист синей бумаги. Пий взял его в руки, разглядывая со всех сторон, а потом со всех ног бросился бегом к транспортатору.

Когда двери транспортатора открылись, и Пий вошел в зал храма, дети, сидевшие на ступеньках, увидев его, вскочили на ноги и с радостными криками бросились гурьбой к нему со всех ног.

– Ну, что же ты так давно не шел, – слышал он их голоса, звучавшие на перебой, – мы тебя все ждем, ждем, а ты не идешь и не идешь, – Пий опустился на колени, подбежав к нему, кто-то из детей забрался к нему на колени и обхватил руками за шею, его гладили по голове, по рукам, целовали в щеки. Пий не мог ни говорить, ни видеть, слезы душили его, глаза были мокрые, бесконечное счастье заполняло его до краев, он не мог совладать с собой и только мог прижимать их к себе гладить, прикасаться, смотреть на них. Потом немного успокоившись, он смог встать на ноги, а его, взяв за руки, повели к ступенькам, где все уселись рядом, и они так сидели и просто смотрели друг на друга.

– Так вы и есть Иерархи? – совсем успокоившись, спросил Пий.

– Это вы так нас называете, а на самом деле мы просто дети, как все, – ответил чистый спокойный детский голос.

– Но, я не понимаю, как же это возможно? – растеряно спросил Пий.

– Просто вы нас не слушаете. Мы приходим из Высшего Мира и приносим ответы на все ваши вопросы и если внимательно к этому относиться, то получишь информацию о предназначении и не только – вспомни Аэйльфийцев.

Пий всматривался в детские лица, в их чистые глаза, задорные и внимательные, мудрые и бесхитростные, лукавые и в то же время наполненные бесконечным доверием к нему. Высший Мир – Мир, к которому мы стремимся, мечтаем, верим – вот он передо мной. А может это я перед ним?

– Да, именно так, – вмешался в его размышления насмешливый детский голосок.

– Вы уходите и больше к нам не придете, что же нам делать? – спросил Пий.

– Каждый в детстве знает Высший Мир, и знает о предназначении, но, вырастая, со временем, забывает о его существовании. Ваша цивилизация так повзрослела, что теперь тоже со временем забудет об Иерархах. Вы молоды, сильны, мудры, у вас есть большое будущее – вся жизнь впереди – самостоятельная жизнь. А Иерархи? Так они у вас почти в каждой молодой семье есть, – прыснула смехом маленькая девчушка и прикрыла рот ладошкой.

Они еще долго так сидели, смотрели друг на друга и болтали о важном и не очень, как взрослые болтают с детьми. Потом дети поднялись и пошли к дверям, выходя из зала, они оборачивались и махали ему руками, совсем по-детски, очень трогательно, наивно и смешно.

Как-то, работая у себя в башне, Пий разбирал старые записи, заметки, которые он делал о третьей эпохе и вдруг вспомнил, что Ной как-то обмолвился о чем-то, что Пию тогда показалось важным, но так и осталось забытым. Что-то о линии – о непрерывной линии, как сейчас помнил Ной. Но к чему относилось понятие линии, он не понимал, линии чего – может Королевской линии, но у нас нет подобного уже много тысячелетий. Ной тогда еще упомянул, что-то об импульсном принципе перехода, и я еще тогда, помню, решил, что он прав, но как проверить. Пий начал перебирать в памяти тогдашний разговор с Ноем, потом достал все материалы, которые тот прислал ему о третьей эпохе. Интуитивно, наугад он начал перебирать все, что уже много раза видел и, взгляд его случайно остановился на фотографии какого-то разрушенного старинного сооружения. Зачем Ной сюда это положил, ничего просто так сюда попасть не могло: Храм Аполлона в Дельфах, прочитал Пий на обороте. Дыхание перехватило у Пия от неожиданности. Ну конечно, он в Дельфийском храме встречался с Иерархами, но его просто так назвал, сам не зная почему, можно сказать в шутку, но как видно Иерархи не шутят. Пий начал искать что-нибудь, что обязательно дал ему Ной, а Пий пропустил – нашел, Пий начал очень сильно волноваться, как будто нашел что-то совершенно уникальное – написанные от руки несколько листков, которые он отложил тогда, даже не взглянув. Листки были очень старые, написаны карандашом, текст почти стерся и плохо просматривался, они были вложены в конверт, тоже очень старый и помятый, потому Пий и пропустил их.

Пий включил библиотеку – распознавание текста, появилась книга, в которой был, выделен текст с листков. Пий, затаив дыхание, начал читать:

«Припомним же сначала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Хорошо. В каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их показание, как показание настоящих обвинителей: Сократ преступает закон, тщетно испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, с выдавая ложь за правду и других научая тому же. Вот в каком роде это обвинение.

… вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. … есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее…

…. От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее – уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, – тем, что идет проворнее, – нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, и они – при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно.

… если бы теперь, когда меня поставил сам бог, для того, думаю, чтобы мне жить, занимаясь философией, и испытывать самого себя и других, если бы теперь я испугался смерти или еще чего-нибудь и бежал из строя; это было бы ужасно, и тогда, в самом деле, можно было бы по справедливости судить меня за то, что я не признаю богов, так как не слушаюсь оракула, боюсь смерти и считаю себя мудрым, не будучи таковым, потому что бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это позорное невежество – думать, что знаешь то, чего не знаешь? Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю. А что нарушать закон и не слушаться того, кто лучше меня, будь это бог или человек, нехорошо и постыдно – это вот я знаю. Никогда поэтому не буду я бояться и избегать того, что может оказаться и благом, более, чем того, что наверное есть зло….

… Чему по справедливости подвергнуться или сколько должен я уплатить за то, что ни с того ни с сего всю свою жизнь не давал себе покоя, за то, что не старался ни о чем таком, о чем старается большинство: ни о наживе денег, ни о домашнем устроении, ни о том, чтобы попасть в стратеги, ни о том, чтобы руководить народом; вообще не участвовал ни в управлении, ни в заговорах, ни в восстаниях, какие бывают в нашем городе, считая с себя, право же, слишком порядочным человеком, чтобы оставаться целым, участвуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не мог принести никакой пользы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог частным образом всякому оказать величайшее, повторяю, благодеяние, стараясь убеждать каждого из вас не заботиться ни о чем своем раньше, чем о себе самом, – как бы ему быть что ни на есть лучше и умнее, не заботиться также и о том, что принадлежит городу, раньше, чем о самом городе, и обо всем прочем таким же образом. Итак, чего же я заслуживаю, будучи таковым?…

Но вот уже время идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога».

Пий долго сидел, обдумывая прочитанное. Пред его глазами проплывали события третьей эпохи: вот ушли боги – времена забвения, разделения, противоборства. Не об этом ли сказали Иерархи при встрече: «Повзрослев, вы скоро забудете Иерархов». А ведь это и есть импульс эпохи – с таких слов начинается переход. Непрерывная линия эпох. Пий всматривался в будущее – сколько нам еще предстоит пройти, пережить, познать. Пятая эпоха начала свой путь!