- -
- 100%
- +
Знакомый очень обрадовался нашей встрече, сказал, что у него сегодня день рождения, и предложил проехать с ним. Как я ни отказывался, в итоге пришлось согласиться. Дом помню визуально — он многоэтажный, адрес назвать не могу. В квартире были гости, около двадцати человек, практически все «навеселе». Я поздоровался, и именинник усадил меня за стол. Употреблять алкоголь я категорически отказался, но закуски опробовал. Одна довольно молодая женщина дважды пригласила меня потанцевать — я не стал «ломаться». Но после второго нашего танца её друг — а я уверенно могу сказать сейчас, что это Игорь Борисович Цветков, — попросил меня выйти с ним на лестничную площадку.
Там он стал грубить: Наверное, потому что находился в средней степени опьянения, а я, наоборот, был абсолютно трезв. Нервы у меня не самые крепкие, и я первым ударил его в лицо. Он упал. Из квартиры выскочил мой единственный знакомый в этой компании и закричал, что я лишил сознания работника областной прокуратуры. Сказать мне было нечего — я развернулся и просто уехал домой. Последствий никаких не наступило, но, думаю, Цветков может в суде использовать своё служебное положение для сведения со мной личных счетов.
…
„Война без правил“ — как ни крути, а точнее не скажешь. Заявление прозвучало столь внезапно, что государственный обвинитель в областном суде не сдержался: вскочил на ноги и срывающимся голосом выкрикнул:
— Что ты врёшь?! Я всегда бью в морду первым!
В зале повисла оглушительная тишина. Перед глазами — Председательствующий, пятнадцать адвокатов, застывших в изумлении… И эта вспышка эмоций, необузданная, почти звериная, сыграла против самого обвинителя. Он исчез из процесса так же внезапно, как вспыхнул: более мы его не видели. На смену ему пришёл начальник отдела обвинителей — Сергей Юрьевич Торгуев. О таких обычно говорят: «Хороший человек, да работа у него плохая». Но за внешней сдержанностью скрывалась изощрённость куда более опасная, чем та, с которой мы сталкивались прежде. Его тактика оказалась тоньше, действия — продуманнее, а ловушки — коварнее. И именно их нам предстояло отражать в грядущих баталиях.
22 июля 2008 года начался отбор присяжных. Для вынесения вердикта требовались двенадцать человек, но процесс обещал быть долгим: болезни, форс‑мажоры, непредвиденные обстоятельства… Поэтому в протокол внесли двадцать два кандидата. Претендентов на эти места, конечно же, было значительно больше. Часть из них можно отсеять без объяснений, остальных — лишь с веской аргументацией. В анкетах кандидатов — краткие биографии, резюме, штрихи к портретам. И вот среди них — запись: «Ранее работал в милиции, оперативная работа». Адвокаты, словно по команде, заговорили об исключении этого человека. Против их мнения выступил опять же только я, в одиночку.
Возражения высказал в следующей форме:
— Он хотя бы знает, что такое реальные доказательства. И о совести слышал не понаслышке. Пожилой человек, советское воспитание.
Время подтвердило мою правоту на все сто процентов: кстати сказать, его тут же избрали старшиной коллегии присяжных. Размышляя позже над тем, почему адвокаты порой действуют явно не в нашу пользу, я пришёл к неутешительному выводу. Они, как и прокуроры, и судьи, выходят из одних и тех же юридических вузов, встречаются на праздниках, ежедневно пересекаются в коридорах судов, в какой‑то степени зависят друг от друга. А мы для них кто? Незначительные фигуры, кошельки, пролетевшие мимо, — о которых через год никто и не вспомнит. Этот вывод стал ключом. Именно он в итоге помог нам всем выйти на свободу. С любым адвокатом нужно быть настороже — это правило я усвоил твёрдо.
Однако вернёмся к рассмотрению дела. «Руководитель мафии» готовился к каждому заседанию скрупулёзно, по выверенной схеме. На отдельных листах подробно описывал каждый эпизод, вменявшийся в вину. Затем делил лист вертикальной линией пополам:
Слева — «доказательства» обвинения.
Справа — аргументы в пользу невиновности.
Далее — следующий слой:
Слева — доводы, обнажающие абсурдность обвинений.
Справа — факты, подкрепляющие мою позицию.
Каждый пункт тщательно прорабатывался: доказательства вины я методично опровергал, а защищающие доводы — намеренно усиливал. Ниже по тому же принципу раскладывал свидетельства участников процесса и документы, приобщённые к делу. Картина получалась настолько чёткой, что выступать перед присяжными стало легко: логика выстраивалась сама собой, аргументы ложились в стройную систему. Правда, выступать пришлось строго «по бумажке» — зачитывать заранее подготовленные фразы. В этом процессе не было места импровизации: одно неудачное слово, один неверный жест — и обвинение тут же обернёт это против меня.
Мне удалось разработать собственную систему вопросов для свидетелей и потерпевших — такую, чтобы получать именно те ответы, которые нужны для защиты. Ещё до вызова первых очевидцев я тщательно готовил их на отдельных листочках. Любой вопрос можно подать так искусно, что его истинная каверзность останется незамеченной с первого взгляда. Главное — заранее просчитать возможные ответы и заготовить дополнительные вопросы на случай неожиданных поворотов. Это сродни игре в шахматы: каждый ход должен быть продуман на несколько шагов вперёд. Прокурор так и не смог противопоставить, что‑либо подобной системе — а может, и не захотел, в глубине души сознавая нашу невиновность.
Опыт накапливался стремительно: обстоятельства вынуждали, и с каждым разом тактика срабатывала всё эффективнее. После допроса всех свидетелей и потерпевших по конкретному эпизоду я сразу давал показания, методично разрушая хрупкие конструкции обвинения. Эта стратегия так же полностью себя оправдала. Можно было бы озвучить всеобъемлющие доказательства невиновности и в самом конце судебного разбирательства, но имелась опасность: присяжные попросту забудут, о чём шла речь на первых этапах процесса. Тем более, что средний возраст народных заседателей, судя по внешним признакам, превышал шестьдесят лет.
Кстати, даже сей момент удалось использовать с пользой для себя. Ведь девяносто процентов из них, без сомнения, верили в Господа. Подбирая соответствующие цитаты из Библии, я рассчитывал придать своим словам дополнительную убедительность в их глазах. И расчёт оказался верным. Примерно через месяц‑два после начала процесса мой «подельник» Галанов подарил мне книгу «Ораторское искусство» — автора я, к сожалению, не запомнил. К моему искреннему удивлению, все двенадцать приёмов воздействия на аудиторию, описанных в ней, я уже интуитивно применял, даже не подозревая об их существовании в теории.
Однако моё красноречие действовало не на всех так, как я рассчитывал. Среди заседателей мы заметили двух пожилых женщин — под номерами семь и восемь. Различать их можно было только по этим номерам: они оказались удивительно похожи друг на друга. И вели себя откровенно враждебно: вопреки закону, прямо во время заседаний они убеждали остальных коллег в нашей заведомой виновности. Подобные обсуждения допустимы лишь в совещательной комнате при вынесении вердикта. Мы неоднократно подавали ходатайства с просьбой сделать им замечание, но председательствующий судья никак не реагировал. Эту проблему мне в итоге удалось решить — с помощью хитроумной многоходовой комбинации. О ней я расскажу чуть позже…
Зато неожиданным подспорьем в защите стали грубые фальсификации в протоколах допросов свидетелей. Некоторые из них были составлены следователем крайне небрежно: на документах явно виднелись подделанные подписи. Порой человек, стремясь навредить, невольно оказывает неоценимую услугу — именно такой случай и произошёл с нами. Тем временем, пока мои мысли были целиком поглощены судом, у Синицына вступил в законную силу новый приговор. Появился формальный повод для перевода — закон запрещал содержать в одной камере уже осуждённых и тех, чьё дело ещё не было рассмотрено.
Однако нетрудно догадаться, что причина не только в формальности. Мы с Синицыным слишком сдружились — осведомителей к себе не подпускали. К тому же в тюрьме принято страдать, а мы, напротив, общались «на одной волне»: без скандалов, без взаимных упрёков. Так что меня перевели в другую «хату» и подселили нового сокамерника — Алексея Рубахина из города Иванова. Он оказался арестован за убийство в драке. По его словам, проходил срочную службу в спецназе ГРУ — звучало сие внушительно. Мол, поэтому ударил и неумышленно лишил жизни оппонента.
На прогулке во дворике я не удержался и попросил его показать пару «секретных» ударов. Но либо он приукрасил своё прошлое, либо телевизор преувеличивал возможности бойцов этого подразделения: Алексей оказался совершенно не знаком с основами рукопашного боя. Пытаясь реабилитироваться в моих глазах, он поспешно добавил:
— Зато я могу бегать по горам во всём обмундировании, с пулемётом и боеприпасами! И при этом долго сохранять способность вести бой.
Я не мог сдержать искреннего смеха — давно так не веселился. Кстати, мы с ним жили в том же корпусе, что и с Синицыным, только на первом этаже, тогда как сорок девятая «хата» располагалась на втором.
Однажды, накануне очередного заседания, мы ждали начала процесса в специальной комнате. В этот день мой сын сумел передать мне пол‑литра самогона — лично в руки. По правилам всех, проходящих по одному делу, должны рассаживать в разные «боксы», но конвойные настолько привыкли к нам, что по нашей просьбе, помещали всех в один большой «бокс‑камеру». Всем оказалось удобно: мы вели себя смирно, «как пионеры», а им не приходилось лишний раз суетиться. Кто‑то протянул мне яблоко на закуску — больше у нас ничего съестного не имелось. Личные обыски, во время которых тщательно проверяют одежду, сумки и даже портфели с документами, проводились только по прибытии в следственный изолятор.
Я заранее придумал план: выпить горячительное по дороге «домой» в «автозаке», поближе к изолятору. Надеялся успеть расслабиться, но не запьянеть до обыска. Однако в тот день нас долго не вызывали в судебный зал — причины оставались неизвестными. Зачем терять время даром? Решил немного уменьшить содержимое мягкой тары из‑под майонеза. Именно в ней находился запретный напиток. Остальные подсудимые тактично отказались разделить со мной выпивку, и …граммов двести под яблочко приятно согрели желудок…
В тот день допрос оперативных работников — подчинённых Кунькина — проходил без участия присяжных, и я, что называется, дал волю остроте ума. Издевался над ними по полной программе — разумеется, в рамках дозволенного в зале суда.
Я отлично знал все тонкости оперативной работы, и мои вопросы один за другим ставили оперов в тупик. Они запинались, путались в показаниях, бросали растерянные взгляды друг на друга. Председательствующая уловила замешательство допрашиваемых сотрудников внутренних дел. И тут же перевела взгляд на меня, отметив про себя моё весьма необычное состояние. Трижды за заседание она заботливо осведомилась, хорошо ли я себя чувствую, и даже предложила перенести процесс — якобы из‑за беспокойства обо мне. Но я‑то понимал: это лишь способ дать операм время собраться с мыслями и лучше подготовиться к следующему заседанию. Такой поворот шёл вразрез с моими планами. Поэтому твёрдо заверил судью, что чувствую себя превосходно, — и это была чистая правда. В тот день моим бывшим коллегам крепко досталось: я основательно потрепал им нервы.
Но, за всё приходится платить. По закону сохранения энергии (и, видимо, по третьему закону Архимеда) моя нервная система тоже дала о себе знать. Я остро нуждался в расслаблении. Как только «автозак» тронулся в обратный путь, я без всякой закуски опустошил остатки алкоголя. И… меня, как говорят в народе, «развезло». На личный досмотр привели почти под руки — друзья едва удерживали. Сотрудники изолятора, чтобы не подводить конвойных, которые недоглядели за подопечным, пошли на уступку: разрешили подельникам отвести «заболевшего» прямо в камеру — без привычного «шмона». Да и искать, по сути, уже нечего: всё запрещённое в жидком виде благополучно перерабатывалось моим желудком.
Когда я вошёл в «хату», слегка пошатываясь, Рубахин как и судья до этого, сразу заметил моё состояние.
— Что с тобой? — спросил он.
Я лишь буркнул в ответ:
— Что‑то плохо себя чувствую.
И, не раздеваясь, прилёг на кровать. Сквозь навалившуюся дремоту уловил, как Алексей негромко пробормотал:
— А судя по запаху, ты прекрасно себя ощущаешь.
Наверное, позавидовал. И я его понимал — увы, поделиться мог только этим самым запахом…
Основным доказательством нашей «виновности» обвинение считало негласно записанные разговоры — по телефонам и в офисе, где, очевидно, заранее установили «жучок». Всего набралось шестьдесят одна аудиокассета.
Я выступал от имени всех подсудимых и неоднократно ходатайствовал о проведении фоноскопической (или, как её ещё называют, фонографической) экспертизы. Цель абсолютно ясна: идентифицировать голоса и проверить записи на следы фальсификации со стороны сотрудников УБОП. Но нам неизменно отказывали — сначала следователь, затем и суд.
Ирония ситуации проявилась в тот момент, когда прокурор на заседании выдвинул аналогичное ходатайство. Судья удовлетворила его просьбу мгновенно. «Неровно живём», — мелькнуло у меня в голове.
Адвокаты прояснили ситуацию: до своего последнего назначения Андреева‑Струнина работала обвинителем и была коллегой Торгуева. От этого её позиция стала понятнее — но доверия не прибавила. Да и защитники какие‑то странные: действуют по принципу «и нашим, и вашим». Выходит, рассчитывать можно лишь на присяжных: тот, кто привык обвинять, вряд ли способен искренне оправдать. И всё же все подсудимые в этом случае поддержали прокурора — редкий случай в судебной практике.
Был и ещё один примечательный эпизод. Сразу после того, как ходатайство обвинителя удовлетворили, он подошёл к моей клетке во время перерыва и спросил:
— Вы не будете возражать, если я направлю все аудиокассеты и сопутствующие материалы в местную федеральную службу безопасности? У меня там есть знакомые — они сделают экспертизу гораздо быстрее, чем московская лаборатория МВД.
Передо мной встала непростая дилемма. «Если у него там знакомые, — размышлял я, — он может попросить их составить ложное заключение. И тогда нас всех утопят с головой. С другой стороны, милицейская лаборатория в Москве перегружена: ждать результата придётся год, а то и больше. И ждать — не дома, а в тюрьме…».
Мысль бешено крутилась в голове: «Где наше не пропадало — рискну!».
— Лично я готов рискнуть, — ответил «главный мафиози». — Но как отнесутся к этому остальные подсудимые?
После короткого обсуждения все согласились с моим решением. По окончании заседания в тот день Сергей Юрьевич подошёл к моей клетке — той самой, где нас, словно зверей, держали на протяжении всего судебного процесса.
— Сон я видел: мы с тобой играли в шахматы, — бросил он коротко и уже собрался уходить.
— Вы не сказали о результате игры! — крикнул я ему вдогонку.
Он обернулся:
— Два‑один, ты выиграл.
«Неплохой сон, — подумалось мне. — Совсем неплохой. Главное, чтобы оказался „в руку“».
Именно здесь мне захотелось отвлечься от судебных тяжб и рассказать о собственных ночных видениях…
Примерно за три‑четыре месяца до ареста я возвращался с тренировки в офис на улице Ленина вместе с Игорем Шамаловым — мы ехали на моём новеньком «Мерседесе -1800 Турбо». Тогда я и поделился с ним сном, который привиделся накануне:
— Снится мне прошлой ночью, будто мы — почти все члены фонда «Селена» — почему‑то в тюрьме, в одной большой камере. Мы с тобой сидим на лавочке, рядом — Фурсаев, Ткаченко. Дальше — мой сын Сергей с братьями Галановыми… У двери — Калошин, а справа в углу стоят четверо молодых людей — незнакомых или малознакомых нам. Они курят и о чём‑то переговариваются. И что самое странное — в камере нет ни одного спального места для отдыха. К чему бы это?
Игорь рассмеялся и тут же указал на очевидные нестыковки:
— В‑первых, за что мы вообще можем оказаться в тюрьме? Во‑вторых, если мы «подельники» — нас по закону не могут держать в одной камере. В‑третьих, откуда там взяться незнакомым людям? И, в‑четвёртых, где же мы будем спать? Без «шконок» камер не бывает.
Друг рассуждал логично — возразить было нечего. Но спустя примерно два года после того разговора, ожидая начала суда, мы все вместе оказались в одном «боксе». И вдруг в голове, что‑то щёлкнуло. Словно дежавю.
— Осмотрись и вспомни, что я тебе однажды рассказывал о своём сне, — обратился я к Шамалову.
У Игоря отличная память — он чётко, по порядку, воспроизвёл вслух, что запомнил из моего видения. И поразительно: всё совпало до мельчайших деталей. Я до сих пор не могу объяснить, как такое возможно. Но факт остаётся фактом — ночные грезы оказались пророческими…
По привычке забегу чуть вперёд — снова мне приснился сон, и снова здесь, в тюрьме. Вижу: мчусь по родным улицам Кинешмы на ярко‑красном мотоцикле, в надёжном мотошлеме — всё, как должно быть. Вокруг — начало осени: листья на деревьях пожелтели, кое‑где уже осыпались, шуршат под колёсами. Мой маршрут — до конечной автобусной остановки «Томна» и обратно, к району фабрики № 2, где, когда‑то жил. Я невольно всматриваюсь в фигуры на остановках, ищу знакомые лица… Странное дело: в те годы — с 1992‑го по 2010‑й — у меня и в мыслях не было покупать мотоцикл, хотя их искренне любил. Ведь с 1972‑го по 1992‑й я сменил несколько моделей — но то было так давно, будто в другой жизни…
Спустя пару дней сон повторился почти в точности — только на этот раз шлема на мне не было. А я никогда не относился к своей безопасности легкомысленно. Об этих видениях я рассказал своим товарищам — «подельникам», как мы друг друга называли. Мы сидели в большом боксе, ждали суда, коротали время за разговорами. И вот я делюсь сном — дело было весной 2009‑го. К моим сновидениям товарищи отнеслись на удивление серьёзно. Вера в их «знаковость» среди «собратьев по несчастью» оказалась на удивление крепка. К тому времени все понимали: уголовное дело, что называется, дышит на ладан. Но домой хотелось уже сейчас. И вот мои друзья начали мягко, почти незаметно, подталкивать меня к мысли: а может, не осень была во сне, а весна? Может, на деревьях не пожелтевшие листья, а только-только распустившиеся? А жёлтые — это прошлогодние, они просто лежат на земле…
Однако я не поддавался на эти уговоры. Истина — она одна. Да, друзья пытались подстроить мой сон под свои надежды, но жизнь распорядилась иначе — и всё же в чём‑то видение вновь оказалось пророческим. Мы вышли на свободу 18 сентября 2009 года — а спустя время я понял: он не лгал, просто опережал события. Весной 2010‑го один знакомый, зная мою давнюю любовь к мотоциклам, предложил купить у него «Хонду» — семилетнюю, но в отличном состоянии, двигатель в тысячу кубов, и совсем недорого. Я не раздумывал — купил. И, конечно же, она была ярко‑красного цвета. Чтобы окончательно «замкнуть» цепочку судьбы, я однажды прокатился по тому самому маршруту, который видел во сне. О мотоциклах я могу говорить бесконечно, но пора вернуться к рассказу о суде…
Для проведения фонографической экспертизы требовались безупречные образцы голоса: чистые, чёткие, записанные на профессиональной аппаратуре, без малейших посторонних шумов. Адвокаты убедили своих подзащитных отказаться от предоставления таких образцов — процедура была добровольной, и все, за исключением меня и Шамалова, решили не помогать экспертам. Нас двоих записали с соблюдением всех правил, а голоса остальных фигурантов дела пришлось извлекать из их выступлений в суде. Тогда весь процесс фиксировался на звуковую аппаратуру, но качество этих записей, как выяснилось много позже — уже после завершения экспертизы, — не дотягивало до стандартов, необходимых для столь тонкого исследования. На тот момент все подсудимые с замиранием сердца ожидали результатов экспертизы — тех самых, что могли кардинально изменить наши судьбы. И вскоре появилась ещё одна причина для тревоги… О ней я расскажу чуть позже.
24 декабря 2008 года прокурор нанёс мне неожиданный и мощный удар по этому делу. Было очевидно, что он тщательно к нему подготовился. С едва заметной, загадочной улыбкой он обратился к суду:
— Ваша честь, разрешите задать несколько вопросов Владимиру Юрьевичу о работе фонда «Селена», в частности — о его роли в нём, а также о роли всех подсудимых?
Андреева‑Струнина, похоже, заранее знавшая, что последует в ближайшие полчаса, спокойно ответила:
— Да, да, конечно. Задавайте.
И государственный обвинитель приступил к допросу — я бы даже назвал это блицкригом, словно шахматист разыгрывал заранее продуманную партию. Я едва успевал отвечать на шквал отточенных, порой откровенно провокационных вопросов. Они обрушивались один за другим, выстроенные в строгой последовательности, иногда повторяясь в слегка изменённой форме. Председательствующая судья не оставалась в стороне — она всячески помогала прокурору. По сути, они вдвоём устроили мне перекрёстный допрос — метод, хорошо известный по пособиям о тактике ведения расследования. Вскоре к этому «представлению» подключились и адвокаты. Даже присяжные не остались безучастными: они, якобы, подавали записки с вопросами председательствующей. Впрочем, в их авторстве я имел все основания сомневаться — слишком уж профессиональным выглядел подход для обычных российских пенсионеров…
Внезапно в памяти всплыла давняя сцена: институтская драка с картёжниками. После того как боксёр, бросившийся на меня первым, был повержен, на меня набросились почти все присутствующие — включая тех, кого я считал друзьями. Ещё одна нить, связывающая настоящее с прошлым… По крайней мере, в моей памяти. Я отвечал на все вопросы, без какой‑либо подготовки. Спасло то, что выдумывать ничего не приходилось — и даже лгать не было нужды. Но и правду в суде нужно излагать с осторожностью: любое сказанное слово можно повернуть в самую неожиданную сторону. А «мастеров красноречия», умеющих ловко жонглировать смыслами, в подобных заседаниях всегда хватало с избытком. По завершении этой неравной схватки ко мне тут же подошли несколько профессиональных защитников. Они рассыпались в комплиментах, попутно оправдываясь: мол, своими наводящими вопросами они лишь помогали мне выпутаться из крайне непростой ситуации.
Однако этот день приготовил мне ещё один жестокий, почти сокрушительный удар… На процессе присутствовали моя супруга, и родная тётка по линии матери — Екатерина Ивановна Голубева. Она жила в Иванове, но часто навещала нас. После суда они с Наташей отправились в Кинешму на машине жены — «Ниве‑Тайге». За рулём, разумеется, сидела владелица. Уже стемнело, с неба валил густой снег, дорога покрылась коварным гололёдом. За Родниками со встречной полосы внезапно вылетела «Газель» — и произошло лобовое столкновение. Позже выяснилось: водитель попросту уснул за рулём. Об этой трагедии я узнал в тот же день — по тюремной почте, сразу после отбоя. Но никаких подробностей: кто‑то из «подельников» лишь обронил, что, похоже, имеется погибшая…
До сего момента я думал, что душевные муки достигли дна и дальше будет легче. Оказалось, всё, что происходило со мной до этого вечера, было лишь лёгкой разминкой перед настоящим кошмаром. Уснуть не получалось. Я метался в полудрёме, мозг плавился от панических мыслей, казалось, я схожу с ума. Сквозь гул в голове пробивался, чей‑то настойчивый, безжалостный голос:
— Ты должен выбрать, кому жить, кому умереть…
Я отказывался, молил не задавать этого вопроса, но голос долбил, долбил, долбил… Под утро я всё‑таки «выбрал» — мысленно прошептал: «Пусть выживет моя жена…» Это было мучительнейшее решение. А потом — провал, небытие.
На утренней проверке потребовал отвести меня к руководству СИЗО. Просьбу выполнили быстро, но, сколько бы я ни умолял дать возможность позвонить домой в присутствии сотрудников, чтобы узнать правду, мне неизменно отвечали: «Не положено!». В тот момент я бы сам придумал слово «сволочи», если бы его ещё не существовало. В тот же день меня привезли на суд. К моей клетке подошёл Фурсаев — к этому времени ему изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Он рассказал кое-какие подробности: