- -
- 100%
- +
29 апреля 2009 года обвинение придумало очередной провокационный ход — и, увы, я невольно помог им в этом. Во время очередного заседания, когда присяжные в зале не присутствовали, я, не сдержавшись, выступил по процессуальным вопросам:
— Ваша Честь, уголовное дело по существу рассматривается уже больше года, и порой просто не хватает сил выслушивать явный бред, выдаваемый за доказательства нашей вины. Прошу прощения, но порой суд буквально превращается в балаган.
За эти слова — или, скорее, используя их как удобный повод — Андреева‑Струнина удалила меня из зала суда до окончания прений. Она усмотрела в моей фразе «нарушение порядка»…
Я был абсолютно убеждён: этот шаг был заранее согласован с прокурором. Они искали повод, готовы были прицепиться к любым моим словам. По сути, я не сказал ничего экстраординарного — просто мешал обвинению плести свои коварные сети. А председательствующая, казалось, почти открыто выступала на стороне прокурора. В её глазах, как я догадывался, моё отсутствие должно было дать возможность запутать юридически неграмотных «подельников» хитрыми вопросами. Адвокатов, впрочем, в расчёт никто не брал. Без реальной защиты обвинение могло представить всё судебное следствие в выгодном для себя свете — и тогда прощай, свобода… Надолго.
Но для чего же существует тюремная почта, если не для того, чтобы делиться информацией и давать советы тем, кто в них отчаянно нуждается? Надо мной шёл суд — и он шёл без меня. Нонсенс! Два с половиной месяца я провёл в одиночной камере, не покидая её стен — прогулки во дворике едва ли можно считать выходом в мир. Что делать? Этот вопрос терзал меня днём и ночью, не давая покоя. И, наконец, решение пришло — простое, надёжное, почти гениальное. Нужно подсудимым заявить ходатайство перед судом: у них, дескать, накопилось множество вопросов — именно ко мне. Они, мол, во время процесса не нарушали порядка, а значит, никто не вправе лишить их законного права задать вопросы любому из «соучастников».
Именно поэтому 16 июля того же года меня — можно сказать, вынужденно — привезли в суд. И обвинитель, и председательствующая явно не обрадовались этому факту. Странно, но и среди адвокатов особого восторга я не заметил. Теперь настала моя очередь делать ход. Я ходатайствовал о предоставлении мне судебных протоколов всех заседаний, прошедших в моё отсутствие. Сначала председательствующая отказала — резко, категорично. Но уже на следующий день она, словно передумав, принесла на слушание дела требуемые документы — сначала за первые семь дней, затем ещё за семь… И так — пока я не «наверстал упущенное». В тот момент мне вдруг вспомнился случай из школьных лет: как я догонял пропущенный по болезни материал по физике. Вот они, невидимые нити, связующие прошлое с настоящим — и наоборот. В итоге к прениям я подготовился основательно — и помог подготовиться всем своим друзьям.
В суде произошла ещё одна примечательная история. Рассматривался эпизод о разбое — якобы, совершённом под моим руководством. Странность заключалась в том, что людей, которых обвиняли в этом преступлении, я до ареста толком и не знал. Речь шла об Александре Обломове и Артёме Белове. Ко мне подошёл прокурор Сергей Юрьевич и, стараясь говорить непринуждённо, ненавязчиво предложил:
— Ты сегодня помолчи. Все понимают, что к этому ты отношения не имеешь. Виновные получат за свои дела лет по семь — тебе‑то, какое дело?
— Хорошо, — ответил я, — но вы, в свою очередь, откажитесь от обвинения меня по этому эпизоду. Буду молчать «как рыба об лед».
— Но меня за это просто уволят! — возразил государственный обвинитель.
Я не смог сдержать ухмылки и с едва заметной ехидцей произнёс:
— А меня посадят! Ведь вы этого добиваетесь?
Переговоры зашли в тупик. Однако по итогам судебного расследования этот эпизод утратил все признаки преступления — те самые, что следствие с таким старанием нарисовало… Не без моего участия эти «признаки» перестали быть таковыми. Странные сложились у меня отношения с государственным обвинителем. Мы явно уважали друг друга — неприязни не испытывали, общались почти как коллеги, зачастую используя юридические термины. Но интересы наши оказались диаметрально противоположными: он стоял на страже обвинения, я же боролся за собственную свободу.
После допроса всех свидетелей Торгуев в очередной раз подошёл к моей клетке — с весьма коварным предложением. Его слова звучали почти как исповедь:
— Владимир Юрьевич, признаю — я проиграл. Но вы же умный человек и должны понимать: просто так вас никто не отпустит. Вы уже три с лишним года просидели в изоляторе — можно сказать, ни за что. А за это и следователей, и оперативников, и их начальников надо сажать на ваше место. Но на это никто не пойдёт. Поэтому возьмите‑ка на себя каждый, скажем, один эпизодик из перечня вменяемых преступлений. Я обещаю: буду просить для всех вас сроки в пределах того, что вы уже отсидели. И прямо из здания суда пойдёте домой.
Все подсудимые замерли в ожидании моего ответа. Почти не задумываясь, ответил:
— Согласен. Но при условии, что и вы возьмёте на себя хотя бы один эпизодик преступления из нашего списка.
Я всем существом ощутил неслышные аплодисменты тех, кто находился рядом в клетках. Прокурор молча отошёл от меня. «Война без правил» почти отшумела…
Но впереди ждала ещё одна любопытная беседа — с подполковником Г. Н. Крупским. Он вошёл в мою четвёртую камеру точно так же, как и в прошлый раз, но с иным вопросом:
— По моим данным, ваше дело почти развалилось. Очевидно, что скоро вы покинете наше заведение. С одной стороны, сотрудники рады: надоело учитывать пожелания ваших друзей – «смотрящих». И установленный ими порядок. Но, с другой стороны, режим соблюдался, и все сидельцы вас слушали. Кого посоветуете предложить в качестве «смотрящего» за тюрьмой после вас вместо Галанова?
Я улыбнулся и ответил:
— Есть у меня один кандидат. И тюрьму знает, и его все знают. Это… Л. М. Дайнеко.
Крупский обиделся на мою шутку, встал и, уходя, бросил:
— Я думал, ты человек серьёзный.
А я такой, какой есть… Зачем мне лезть в вопросы, которые меня не касаются? Да и кто меня уполномочивал это делать?
Судебное следствие подошло к концу, и мы вступили в самую ответственную часть разбирательства — прения. Прокурор, сохраняя абсолютное хладнокровие, около двадцати пяти–тридцати минут рассуждал о «преступлениях», якобы совершённых нами, — не приводя при этом никаких доказательств. Как заметил один из адвокатов, принцип такого выступления прост: «Что тут говорить, всё и так доказано». 12 августа 2009 года мне предоставили право выступить. Одного дня судебного заседания не хватило — на следующий день я продолжил, с небольшими перерывами, методично разрушая обвинение по каждому пункту, подкрепляя свои слова убедительными аргументами. Но и тогда я не успел закончить. Лишь 14 августа, после обеда, я завершил свою речь.
Выступления адвокатов заняли ещё несколько дней. По оценкам подсудимых, они были разными: одни говорили убедительно, другие — не очень. Самая длительная по времени речь продлилась около двух часов. По окончании прений ко мне снова подошёл прокурор и с улыбкой произнёс:
— Вот, адвокаты говорили, говорили, а по сути, мало чего существенного сказали. Я считаю, что конкретно по обвинению хорошо выступили только ты и я.
Засмеяться я не посмел, но улыбку сдержать не смог…
Далее всё шло по протоколу: реплики к выступлениям в прениях, последнее слово подсудимых, напутственное слово председательствующего присяжным заседателям. И вот, 10 сентября 2009 года, они ушли в совещательную комнату выносить вердикт. Нам оставалось только ждать. Что‑то изменить или на что‑то повлиять мы уже не могли. Каждый день нас доставляли в здание суда, сажали всех в один бокс — и мы сидели, ждали, когда нас поднимут в зал заседаний. День, два, три, четыре… Напряжение нарастало с каждым часом, нервы оказались на грани срыва: ведь решалась наша судьба! Куда качнётся её «маятник»? Но снова и снова нас возвращали в СИЗО — и вновь наступали неопределённость и томительное ожидание. Что происходило в совещательной комнате, мы не знали. Информации — ноль. Общение — только между собой. Тишина, прерываемая лишь шагами конвоя и редкими фразами…
18 сентября, как обычно, нас привезли к областному суду. Мы сидели «в боксе», терпеливо ждали, как и в предыдущие дни. Вдруг послышались шаги конвоя, открылась дверь — всем надели на руки наручники. Это была привычная, почти рутинная процедура. Нас привели в просторный зал, где всегда проходили заседания, поместили в клетки и сняли «браслеты». Этот ритуал я никогда раньше не описывал в своих рассказах — настолько обыденным он казался для подсудимых. Наконец в зал важно вошли присяжные заседатели. Впереди шла их старшина, — с какими‑то бумагами в руках. И вдруг — она улыбнулась, глядя на нас! Впервые за всё время заседаний. Знала бы она, что значила для нас эта улыбка…
Мы стояли и слушали вердикт по каждому эпизоду. А у меня их было — как игрушек на новогодней ёлке. То и дело звучала моя фамилия. Вдох — и долгая задержка дыхания…
— Невиновен. И… единодушно.
Выдох. Именно «единодушно», а не «единогласно» — всё по протоколу. В зале сидела моя мама. Жена выписалась из больницы, но передвигалась ещё с трудом — её в суде не было. Снова глубокий вдох…
— Невиновен, единодушно.
И так — более двадцати раз.
Мои друзья тоже с замиранием сердца выслушивали вердикты, но — лишь по два‑три раза. Их обвинения, по сравнению с моими, оказались мизерными. Всё! Двери решеток открылись — и мы вышли к своим родственникам. В «звериных клетках» не осталось ни одного человека. Чистая победа! Абсолютно прав был Леонид Соловьёв (1906–1962), советский писатель, утверждавший: «Судьба и благоприятный случай всегда приходят на помощь тому, кто преисполнен решимости и борется до конца». У председательствующей на глазах стояли слёзы. О чем она сожалела??? У некоторых присяжных — тоже. Но у них они были искренними, не «крокодиловыми». Заседание суда в этот день формально продолжалось ещё некоторое время, но закончилось раньше обычного. В воздухе витало ощущение чего‑то завершённого, отпущенного — словно тяжёлый груз, наконец, упал с плеч.
Глава 3. И радости в глазах хватило на три дня
Мы стали свободны. Теперь на будущие слушания — уже без присяжных — предстояло приезжать самостоятельно. Хорошо помню тот момент: все арестованные встали перед дверью из зала заседаний и несколько минут ждали, когда конвой её откроет. Но теперь это нужно было делать самим. «Барская жизнь» закончилась. С другой стороны двери мы снова остановились — кто‑то ведь должен закрыть за нами этот «портал» в параллельный мир. Всё повторилось и на выходе из здания суда: рефлекс, от которого нам предстояло отвыкать. За стеклянными дверями кипела обычная жизнь: ходили люди, гудели машины… Но для нас всё это казалось чужим и непривычным. Мы чувствовали себя инопланетянами в собственном мире — страшно и странно.
Фурсаев с Жаровым уже успели привыкнуть к свободе: они больше года пребывали на воле. Друзья предложили:
— Присаживайся к нам в машину. У твоего дома уже полно встречающих.
Но во мне проснулось совсем другое желание:
— Давайте для начала прогуляемся пешком… До ближайшего храма. А потом уже — домой.
Церковь оказалась неподалёку, но была заперта изнутри на крепкие запоры. Я постучал — дверь открылась, однако служитель строго произнёс:
— Утренняя служба закончилась. Мы закрыты.
Я ответил миролюбиво:
— А нас только что выпустили из ада… Разрешите хотя бы свечки перед иконами поставить, да Господа поблагодарить за дарование нам свободы. Мы не местные, из Кинешмы, а сидели здесь в изоляторе более трёх лет…
Священник улыбнулся:
— Наш храм как раз числится от кинешемской епархии. Так что грех вам отказать. Заходите.
Я попросил Фурсаева купить мне свечи — мои карманы оказались абсолютно пусты. На коленях перед иконами, еле сдерживая слёзы, я поблагодарил Бога за всё, что Он для нас сделал, поставил свечи Святым и Спасителю…
Затем вышел на улицу и невольно поднял взор к небесам. Из‑за небольшого облачка, словно приветствуя, выглянуло любимое светило. Его тёплые лучи коснулись лица, будто дружеское прикосновение, — и на мгновение мир вокруг, наполнился светом и надеждой. Их так не хватало все эти годы.
Наконец оказался в машине друзей. Фурсаев спросил:
— Володя, чего желаешь выпить, пока едем? Коньяк, шампанское, виски?
Не задумываясь, ответил:
— Купи мне, пожалуйста,… недорогую бутылочку пива. Страх как по нему соскучился.
И я пил этот горьковатый напиток до самой Кинешмы, вылезая «по делам» через каждые десять километров.
Дома меня ждало настоящее столпотворение: собралось столько народу, что гости не помещались даже во дворе. Многие совали деньги в карманы — «на первое время». Разместить всех я, конечно, не смог. Кто‑то предложил:
— Поехали в бар «Вегу». Хозяин обещал предоставить зал под этот случай. Ну а оплатить…, скинемся там на месте.
Не стану подробно описывать все застолья — скажу лишь, что за три дня с разным составом друзей и знакомых посетил все питейные заведения города. Оплачивать мне нигде не позволили: кто‑то неизменно брал расходы на себя. Как сказал советский и российский писатель‑сатирик Михаил Жванецкий: «Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве».
Однако следом наступили будни — тяжёлые, приземлённые, с ворохом житейских проблем, от которых мы успели отвыкнуть за годы заключения. Радость освобождения постепенно развеялась, словно утренний туман под жаркими лучами солнца. Требовалось срочно решать множество неотложных дел. Прежде всего — раздать долги, в которые без меня влезла семья. Частично провести ремонт дома: ворота гаража перекосились, а на его крыше сгнило всё ограждение — а ведь это, по сути, балкон, где любили бегать наши маленькие внучки. Клиентов для работы предстояло набирать буквально «с нуля» — за время моего отсутствия обо мне успели забыть. К тому же суд ещё не закончился: нужно было регулярно ездить в областной центр — за сотню километров — на заседания.
Лишь 27 ноября 2009 года областной суд, опираясь на вердикт присяжных, вынес оправдательный приговор с правом реабилитации. Однако радость оказалась преждевременной: государственный обвинитель С. Ю. Торгуев направил кассационное представление в Верховный Суд Российской Федерации. Приговор мог вступить в силу только после рассмотрения дела в высшей инстанции. Вновь повисла неопределённость — словно дамоклов меч над головой. Между тем приходилось работать почти сутками, чтобы хоть как‑то укрепить материальное положение семьи. Руководство Следственного комитета Ивановской области без проблем вернуло мне изъятые Курвиной личные накопления — но этих денег не хватило даже на то, чтобы полностью погасить семейные задолженности. Правда, стоит отметить: никто не требовал срочного возврата, даже не напоминал об этом.
Кассационное рассмотрение дела в высшей судебной инстанции назначили на 8 декабря 2010 года. В этот день наша судьба должна была решиться окончательно и бесповоротно.
Где‑то за месяц до этой даты мне приснился сон. Мы, якобы, утром вшестером ехали в Москву на белой «шестёрке» — стареньких «Жигулях». Цель волнительная: услышать окончательный вердикт по «нашему» уголовному делу. За рулём находился Николай Краснов. Приехали. Вошли в огромное здание, почему-то внешне напоминающее ивановский кинотеатр «Лодзь». Неожиданно рассмотрение представления обвинителя Торгуева закончилось быстро — и в нашу пользу. Меня даже во сне удивил тот факт, что столько народа поместились в российскую «классику», причём без использования багажника. К моим видениям друзья уже привыкли — точнее, к тому, что они порой сбываются. Когда я рассказал им о сне, все невольно обрадовались. Но при наступлении срока, ехать в столицу нашей непредсказуемой Родины, решились не все.
Опасения были вполне обоснованы: прямо в Верховном Суде РФ могли отменить оправдательный приговор областного суда и направить дело на новое рассмотрение. А нам при этом назначить меру пресечения — содержание под стражей. В таком случае мы бы оказались в наручниках прямо в зале высшей судебной инстанции. Затем, по общепринятому порядку, — московский следственный изолятор, этап в Иваново, в СИЗО, и снова — ожидание нового рассмотрения надоевшего «до чёртиков» дела. Эту перспективу каждый осознавал отчётливо. Те, кто не поехал, рассчитывали хотя бы встретить Новый год с семьёй. А там — «хоть трава не расти»…
Итак, в путь — вшестером! Совпадение с тем самым сном? Ещё какое… Помимо меня, в компании оказались Шамалов, Обломов, Булеев, мой сын Сергей — и за рулём белоснежного «Фольксвагена» шестой модели(!) — Николай Краснов(!). Будто кто‑то кадр из ночного видения перенёс в явь — но с едва заметной поправкой, словно художник в последний момент решил сменить некоторые детали. В ночном видении Николай сидел за рулём потрёпанной «шестёрки» — старых добрых «Жигулей» шестой модели, с потёртым салоном и чуть дребезжащим мотором. А тут — сияющий «Фольксваген», безупречный, новый, почти вызывающе современный. Одна и та же цифра — «шесть», одна и та же роль машины в картине, но совершенно разный образ.
Я невольно замер на мгновение, оглядывая нашу компанию. Многое совпадало до мельчайших деталей. Однако замена — «Жигули» на «Фольксваген» — словно трещина в зеркале сновидения, напоминание, что реальность крайне редко копирует сны досконально. Может сама судьба подмигивает, оставляя намёк? Кассационное рассмотрение дела назначено ровно на десять утра. Здание московского суда мы отыскали быстро: оно возвышалось над округой, огромное и внушительное, заметное издалека. Стали искать зал, где должна была решиться наша судьба, и вскоре обнаружили его — где‑то на третьем или четвёртом этаже.
На стене висело массивное электронное табло — холодный свидетель судебной рутины. Оно высвечивало очередность рассмотрения дел на этот день: около пятнадцати-двадцати уголовных процессов, и у всех — одно и то же время начала: десять часов утра. Российская судебная система, как всегда, умела удивлять. Часы неумолимо отсчитывали минуты, и вот уже стрелка перевалила за половину пятого вечера, а наша очередь всё ещё не подошла. Нервозность нарастала, словно тугой узел в груди. Масла в огонь подлил известный российский адвокат — я видел его по телевизору в связи с каким‑то громким делом, но фамилию запамятовал. Может, Генрих Падва… или Генри Резник? Он сам подошёл ко мне и озадачил коротким разговором. Уточнив, кто мы такие, откуда и по какому делу явились, произнёс с холодной прямотой:
— Обычно на вечер оставляют рассмотрение тех дел, приговоры по которым, как правило, отменяют, а фигурантов арестовывают прямо в зале суда.
«Ну, спасибо, дяденька из телевизора, утешил», — пронеслось у меня в голове. Наконец нас пригласили в зал. Помещение оказалось не таким уж и просторным, да и атмосфера в нём показалась гнетущей. Трое судей в строгих мантиях сидели за столом, словно три древних стража закона. Председательствующий предоставил слово представителю Генеральной прокуратуры РФ. Встала женщина средних лет и такого же телосложения и роста — подполковник юстиции. Она произнесла всего несколько фраз, и… члены суда разом поднялись и покинули зал. Мы замерли в недоумении: каждый из нас подготовил длинные, продуманные выступления, а нас даже не захотели выслушать!
Не выдержав, я обратился к представительнице прокуратуры:
— Извините, мы не расслышали, что вы сказали суду. Почему они встали и ушли?
Она лишь улыбнулась и спокойно ответила:
— Я сказала, что у Генеральной прокуратуры к вам нет претензий. Все обвинения снимаются.
Ещё мгновение — и мы бы взорвались криком «Ура!». С трудом сдержались, чтобы не выдать бурю эмоций. Вскоре судьи вернулись. Председательствующий зачитал кассационное определение: приговор Ивановского областного суда оставить без изменений!
Вот она, окончательная победа — реальная, осязаемая, долгожданная. Мы приходили в себя не сразу, даже когда уже уселись в машину Краснова.
— Николай, будь другом, — сказал я, — тормозни у ближайшей торговой точки. Куплю себе бутылку какой‑нибудь «шипучки»…
Заехали в огромный супермаркет. Все, кроме водителя, выбрали алкоголь на свой вкус — я взял бутылку недорогого шампанского. По дороге не спеша пил прямо из горлышка и быстро почувствовал, как радость захлёстывает меня с головой, затуманивая разум. Переполненный неописуемым ликованием, я вдруг задумчиво произнёс:
— Начну теперь готовить материалы по реабилитации. Сначала — для себя… Посмотрим, что получится, и решим, стоит ли браться за это дело для всех остальных.
Мои спутники молча кивнули — они были со мной согласны.
Чтобы предъявить иск к государству, предстояло пройти через лабиринт бюрократии: собрать ворох документов, перелистать и скопировать бессчётное множество страниц из материалов уголовного дела. А хранилось оно у судьи Андреевой‑Струниной… Я не питал иллюзий: она не испытывала ни малейшей симпатии к подсудимым — тем, кто, вопреки всем ожиданиям, одержал верх над ней и прокуратурой. Особенно ко мне — её главному оппоненту, осмелившемуся бросить вызов её авторитету. Меня до глубины души поразило, что иски следовало направлять не тем, чьи «заслуги» привели к тому, что свыше десятка невиновных людей провели более трёх лет в душных застенках СИЗО, а Министерству финансов России! Словно сама система стремилась стереть грань между виновными и пострадавшими, переложив ответственность на безликий бюджет.
Как писал наш современник, поэт, минчанин Илия Волков: «И я засел за словари, и пролистал их до зари». Так и я — вновь погрузился в изучение гражданского и гражданско‑процессуального кодексов России, причём куда глубже, чем когда‑то при сдаче экзаменов в Горьковской высшей школе милиции. Пришлось перелопатить уйму информации в интернете, собрать крупицы нужных сведений, словно собирая мозаику из осколков правды. Помимо копий бесчисленных «бумажек» из уголовного дела, требовались и справки из СИЗО: сколько раз я сидел в карцере, сколько раз объявлял голодовку, как часто был вынужден обращаться в медчасть… Список рос, словно снежный ком, катящийся с горы. И, разумеется, я не рассчитывал найти друзей или помощников в стенах ФСИН — там, где каждый шаг подчинён строгим правилам, а сочувствие — роскошь, недоступная служащим.
Пока я «отдыхал» в следственном изоляторе, жена с дочерью приобрели старенькую красную «Жигули» пятой модели. Общественный транспорт до города ходил плохо, а нужно было ещё возить внучек — Юлю и Карину — в детский садик. В выбранный день я сел за руль нашей семейной безотказной «пятёрки» — красной, потрёпанной, но верной спутницы, — и без задержек, минуя тихие утренние улицы, направился в областной суд. Он после громкого процесса, где мы проходили фигурантами, сменил место дислокации и обосновался в просторном, красивом здании на улице Фридриха Энгельса — той самой, где, когда‑то находился мой родной текстильный институт. Знакомые очертания улиц, но теперь они казались чужими, словно время переписало карту моей жизни.
По дороге я ловил себя на тревожных мыслях: как меня встретят? Какие препоны придумают, чтобы я не получил ни нужных документов, ни, соответственно, денег? В воображении рисовались картины: слуги Фемиды, спят и видят, как бы заставить меня споткнуться — хотя бы в вопросе реабилитации, — чтобы навсегда забыл о возможности посмеяться над ними, над их непогрешимостью. Но, несмотря на тяжёлые думы, отвлекавшие от дороги, добрался до «обители кривосудия» без происшествий. Захожу в высшую судебную инстанцию области — и замираю: у самых дверей стоят знакомые лица наших бывших конвоиров. В день моего визита они бдительно охраняли входные проёмы, но вместо привычной суровости на лицах — радость встречи.
По коридору важно вышагивали судебные приставы — те самые, кого я привык видеть в роли стражей порядка, а не собеседников. Это их логово, их территория, где каждый шаг выверен, а каждое слово взвешено. Я не ждал тёплой встречи. Но ошибся. И конвоиры, и приставы подходили ко мне с искренними улыбками, пожимали руку, спрашивали о делах и о причине приезда. Кто‑то даже проводил до нужного кабинета — туда, где заседал секретарь строгой судьи Андреевой‑Струниной: мужчина лет сорока пяти, худощавый, с лицом, будто высеченным из камня, — серьёзный, собранный, но не враждебный. После краткого приветствия и объяснения цели визита я протянул список необходимых документов. И — о чудо! — уже через час заверенные судом копии лежали передо мной на столе. Приятный сюрприз. Неожиданный, но оттого ещё более ценный.