- -
- 100%
- +
Первым стартовал неоднократный чемпион области Николай Ягодкин из энергетического института, через пару минут — я. Постепенно приближаюсь к лидеру: просто сегодня оказался сильнее. Но после разворота своими глазами увидел, как он держится рукой за мотоцикл тренера, который неизменно сопровождал своего любимца. Старый «Урал» с коляской тарахтел рядом, и от его мотора в воздухе висел густой запах бензина. Ягодкин держался за скобу на багажнике, экономя силы, — и отрыв его рос на глазах. «Нечестно», — прошипело внутри, но я только сильнее вдавил педали в шатуны. Металл отозвался глухой болью в коленях, но я не сбавлял. Финишировав, я узнал, что «проиграл» Николаю всего двенадцать секунд — используя лишь силу своих тренированных ног. Обидно до злости. Я подошёл к «победителю» не для поздравлений, а чтобы заставить его признаться в мошенничестве. На мои претензии он ответил, глядя, куда‑то в сторону:
— Если я признаюсь, всю команду снимут с соревнований, а мои товарищи ни в чём не виноваты…
«Удар ниже пояса». Из солидарности с ребятами мне пришлось сохранить его тайну, но на душе осталась горечь, будто я сам стал соучастником явного мошенничества. Радовало лишь то, что в командных гонках мы выиграли легко — там, где важна была чистая скорость и слаженность, наша команда оказалась на голову выше.
На третий день состоялась групповая гонка с личным зачётом. Чемпионом области становился тот, кто наберёт максимум очков во всех видах состязаний. Володя Козин всё‑таки внял моему предупреждению. Приближаясь к финишу, он не пристроился за мной. В итоге я пришёл первым, он — пятым. А команда института в общем зачёте заняла лишь второе место, уступив химико‑технологическому. Козин‑старший кричал на меня, обзывая эгоистом, не стесняясь в выражениях. Его лицо побагровело, капли пота стекали по вискам, а голос срывался. И это несмотря на то, что я уже считался законным чемпионом Ивановской области! Не выдержав, нагрубил в ответ — поступок, несвойственный мне в те годы. Наша ссора закончилась моим обещанием «повесить велосипед на гвоздь» и больше никогда к нему не прикасаться. Я сдержал слово, хотя спортивная карьера казалась в самом расцвете. Потом горько сожалел о поспешном решении, но оставался верен своему обещанию. Меня неоднократно уговаривали вернуться — и тренер, и даже декан, обещая поблажки в учёбе, — но я был непреклонен.
…В холодном карцере времени хоть отбавляй. Успеваешь вспомнить каждый свой поступок до мельчайших деталей и оценить его заново. Я не выдал Ягодкина судейскому комитету ради товарищей из энергоинститута — вроде бы правильный выбор. Но ради своей родной команды я не позволил, можно сказать, другу проехать на мне, как на глупом коне. Как к этому относиться? Вроде бы я поставил личный интерес выше коллективного — верно ли это? С другой стороны, в групповой гонке каждый сам за себя, и я никому другому не позволил бы себя использовать. Почему же Козин так бесцеремонно пользовался нашей дружбой? Не на все вопросы совести я находил однозначные ответы — даже спустя много лет.
Но как же прав оказался наш тренер, когда говорил нам:
— Сейчас вы переносите тяжёлые нагрузки и, конечно, мечтаете бросить это самоистязание. Но пройдёт время — и вы поймёте: это был лучший период в вашей жизни.
В велосипедной секции я познакомился и со своей будущей женой — Натальей Михайловной Горбуновой. Она тоже занималась велоспортом и даже успела получить первый разряд. Я запомнил её на одной из тренировок: она спокойно выжимала передачу на подъёме, волосы выбивались из‑под шлема, а на лице — ни тени напряжения.
Люди бывают разные. Одни — словно ураганы: бушуют, ссорятся, мирятся, расходятся и сходятся вновь. Другие — спокойные и надёжные, те, кто не предаст. Они умеют промолчать, когда хочется кричать, и перетерпеть, не выплескивая обиды. Именно такой была моя супруга. Когда наши отношения стали серьёзнее — ещё до свадьбы, — мы сидели на скамейке у стадиона, и она лишь спросила негромко, глядя куда‑то вдаль:
— А ты хорошо подумал?
И в этом вопросе была вся она: без громких слов, без упрёков, но с той самой тихой твёрдостью, которую я так в ней ценил. Да и предавать таких людей, на мой взгляд, куда сложнее. Мы прожили вместе больше сорока пяти лет, и она всегда была рядом. На тренировках, на соревнованиях, в трудные годы — она просто была. Правда, один раз она меня всё‑таки «подвела» — совсем немного, без серьёзных последствий. Об этом мне не терпится рассказать в следующей главе…
Глава 4. «Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним…»
В 1975 году судьба забросила меня на Крайний Север — в Якутию, за Полярный круг. Я оказался в составе студенческого стройотряда, и наша конечная цель звучала внушительно: золотой прииск Кулар, посёлок Власово — место, отмеченное почти на всех картах СССР, хотя по внешнему виду и количеству жителей оно явно не заслуживало такой чести. Но — обо всём по порядку. Полетели мы на север в самом начале лета — человек сорок отчаянных романтиков. По планам руководства, нам предстояло возвести несколько утеплённых боксов для грузовых машин. Заработки обещали баснословные по тем временам — 1200 рублей. Сумма, конечно, была заявлена как ориентировочная, но для студента и это звучало как музыка.
Командиром стройотряда институт назначил Сергея Ивахина — студента, как и мы, но постарше. На вид ему казалось лет двадцать восемь-тридцать, и, что самое ценное в наших условиях, он разбирался в строительстве. Универсальный студент-прораб, можно сказать. Среднего роста, физически крепкий, с внушительной мускулатурой и спокойной, деловой манерой говорить. При первом знакомстве он вызывал невольное уважение. Его заместителем стал Валерий Токарев, лет двадцати пяти: невысокий, щуплый, с глазами навыкате. О таких обычно говорят «скользкий типчик», а я бы ещё добавил — наглый. Впрочем, это моё субъективное мнение. Вместе с Ивахиным отправилась и его супруга — симпатичная женщина его лет, которую он устроил поварихой. Семейный подряд, так сказать.
До Якутска мы летели на большом реактивном самолёте — долго и монотонно. А дальше нас ждал «кукурузник», Ан-2, и более двухсот километров воздушного пути. Если сравнивать эти два полёта с наземным транспортом, то первый — как современный автомобиль на асфальте, а второй — как телега с деревянными колёсами на каменистой дороге. Впрочем, добрались без особых приключений. Примерно половина отряда, включая меня, поселилась в школе посёлка Власово. Благо, наступили каникулы, и здание пустовало. Бригадиром у нас Ивахин назначил Токарева. Другая половина отряда во главе с самим командиром обосновалась где-то неподалёку, в другом селении. За всё время работы мы ни разу не встретились. Они строили бетонный гараж для какой-то государственной организации, а мы — такой же, но из брёвен. Строевые деревья в этих краях, как известно, не росли. Лес возили с берега Лены — за семьдесят километров от нашего селения. За ним ездили сами, на колёсном тракторе «Т-700».
Сам посёлок представлял собой несколько сотен одноэтажных домиков, сколоченных из подручных материалов — в основном из досок от сломанных ящиков, уложенных в два слоя. Между ними насыпан утеплитель — как правило, опилки. Где их брали, даже представить сложно; наверное, поблизости всё-таки имелась пилорама. Школа, в которой мы жили, разительно отличалась от остального посёлка: добротная, из крепких брёвен, довольно просторная. Но, что интересно, внутри туалета не было. Он находился на улице, метрах в пятидесяти, тоже бревенчатый. Им пользовались и жители ближайших домов. Как я помню, кирпичными в посёлке оказались только два здания: одноэтажная общая баня (мужчины и женщины мылись в разные дни) и пожарная часть, где дежурила одна специализированная машина и несколько пожарных. Видимо, логика была простая: даже если всё вокруг сгорит дотла, пожарная часть останется. Ну и помыться будет где, если что…
В посёлке жили в основном рабочие, имевшие отношение к добыче золота: шахтёры, трактористы и другие, разно профильные специалисты. Всего — примерно полторы-две тысячи человек. На всё селение имелось два магазина, оба бревенчатые: продовольственный и промтоварный. Продовольственный располагался недалеко от нашего временного жилища. Однажды меня поразило зрелище, которое я увидел ночью: на улице стояла огромная очередь — не менее трёхсот человек — за картошкой и солёными огурцами в банках. Был привоз дефицитных продуктов, а случалось подобное совсем не часто. Летом на этих широтах стоят «белые ночи»: солнце выписывает круг по небосводу, но не заходит за горизонт. И вот, выбежав в туалет в одних трусах, я вдруг оказался перед этим грандиозным представлением. Даже растерялся спросонья, что для меня совсем не характерно…
Трудились члены строй отряда ударно. Подъём в шесть утра: туалет, завтрак — и на стройку. Обеденный перерыв длился около часа, а потом снова работа — до восьми вечера. За два-два с половиной месяца неоднократно обещали немалые деньги. Моя мечта — мотоцикл «Ява» — стоила тогда 1100 рублей. Ради таких деньжищ никто не ныл и не возражал против продолжительного рабочего дня, явно нарушающего трудовое законодательство союзного государства. Здесь, на стройке, я впервые встретил настоящих трудоголиков — людей, которые любили и умели работать непрерывно. Они даже курили на ходу. Среди них Александр Радугин из Тейково, земляк моей жены, и Николай Сироткин из Иванова. И они, и я были подсобными рабочими: наша задача — поднести, унести, поддержать и помочь.
Например, когда таскали строительные брёвна, я, благодаря отменному физическому здоровью, мог взвалить на себя сразу два, но потом нуждался в кратковременном отдыхе. Мои напарники же брали по одному бревну вдвоем, зато бегом и без перерывов. Их производительность труда оказалась намного выше, чем у остальных на таких же работах. Радугин, как и я, недавно женился. И мы поспорили на две бутылки хорошего коньяка — кому жена будет писать чаще. Год назад я уезжал на подобные заработки, правда, в деревню недалеко от Иваново, и Наташа писала мне каждый день! Поэтому в своей победе я не сомневался. Правда, письмо шло на прииск около двух недель, столько же и обратно.
Однако в этот раз спор я проиграл, и безо всяких сомнений. Подвела меня супруга, подвела… Позавидовал тогда любви Радугиных, но, забегая вперёд, скажу — зря. Коньяк-то купил и отдал. А вот победитель спора, вернувшись домой в Тейково, встретился со своей женой на перроне, о чём-то поговорил с ней несколько минут — и бросился под отходящий поезд. Погиб на месте. Эту страшную историю я узнал от одного из студентов, с которым вместе ездил на Север. Он, правда, тоже не являлся очевидцем и пересказывал с чьих-то слов. Что можно сказать за пять минут, чтобы довести человека до такого решения? Не могу представить, чтобы любимая супруга Александра затеяла серьёзный разговор при встрече с мужем прямо на вокзале, ведь она не видела его более двух месяцев. Выяснение отношений обычно происходит дома, с глазу на глаз, а не на перроне. Расспрашивать у других общих знакомых о том, что же произошло между супругами, я не стал…
Летом в Заполярье творились удивительные вещи: воздух прогревался до тридцати градусов (разумеется, со знаком плюс), а дожди случались так редко, что их можно заносить в Красную книгу. Вокруг посёлка, насколько хватало глаз, простиралась тундра — молчаливая и бескрайняя. Она была укрыта сплошным пологом из низкорослых карликовых берёз и ивняка, словно природа специально пригнула их к земле, чтобы защитить от суровых ветров. Росло здесь множество мха и лишайника, изредка встречались скромные северные цветы, а уж ягод… Брусника, черника, голубика, морошка, костяника — их разбросано по тундре невероятное количество. Казалось, сама земля щедро рассыпала эти драгоценные дары, однако нам, стройотрядовцам, было не до собирательства. Ударная работа не оставляла времени даже на то, чтобы просто полюбоваться этой северной красотой.
Ещё одной напастью, омрачавшей наши трудовые будни, были комары. Эти маленькие «вампиры» донимали нещадно. Работая до пояса голыми, мы рисковали быть закусанными до состояния нервного срыва. Правда, работодатели, проникнувшись нашим положением, привозили какую-то таинственную жидкость от кровососов — и мы буквально мылись ею каждые два часа. Да-да, именно мылись, а не мазались: из большого бачка ковшом поливали друг друга, тщательно размазывая спасительный состав по коже. На какое-то время оказывались под невидимым защитным куполом. Однажды, углубившись в тундру, я наугад хлопнул пустыми ладонями — и с изумлением насчитал около сотни поверженных налётчиков. Этот печальный рекорд давал наглядное представление о том, с какой армадой нам приходилось сражаться ежедневно.
Как-то раз мне и ещё одному стройотрядовцу довелось отправиться на реку Лену за строевым лесом. В кабине колёсного трактора Т-700 легко разместились двое студентов и водитель. По дороге, естественно, разговорились — в основном об условиях жизни здесь в зимнее время. Водитель оказался на редкость коммуникабельным человеком. И вдруг он предложил нам небольшое приключение: всего-то семнадцать километров в сторону от маршрута — и мы сможем увидеть Ледовитый океан. И вдруг он нам предложил прокатиться всего семнадцать километров в сторону от маршрута — и увидеть Ледовитый океан. Я замер, будто слова эти ударили меня в грудь. Ледовитый океан… Мы столько слышали о нём — в учебниках, в кино, в песнях о полярниках, — но представить его «со слов» просто не реально. Он существовал где-то на краю мира, в легендах и картах, а теперь вдруг оказался в пределах досягаемости.
Тундра вокруг словно притихла, прислушиваясь к нашему решению. Бескрайняя тундра, ровная как столешница, тянулась до самого горизонта. Там, где земля встречалась с небом, проступала иная реальность — холодная, древняя, равнодушная.
— Ну что, ребята, сворачиваем? — водитель улыбался, но в глазах его читалась та же зачарованность, что и у нас.
Мы переглянулись. В тот момент семнадцать километров казались путешествием в другую эпоху. Казалось, сделай шаг в ту сторону — и время остановится, и ты останешься один на один с вечностью. Но груз ответственности давил на плечи. Стройматериалы ждали, сроки поджимали, и даже магия океана не могла отменить реальность. Мы отказались. Водитель вздохнул, словно разделяя нашу досаду, и снова повернул рычаги трактора. Машина загрохотала, возвращая нас к будням, а океан так и остался где-то там — за линией горизонта, за гранью нашего выбора, молчаливый и недостижимый.
До сих пор сожалею об этом. Иногда мне снится, будто я всё-таки сделал тот шаг — и увидел, как дышит Ледовитый океан: медленно, мощно, безразлично к человеческим мечтам. Однако в тот день нас ждало и другое, куда менее приятное происшествие. Водитель вдруг заметил в тундре куропатку, резко остановил трактор и достал из-за сиденья охотничье ружьё. Маскировка у птицы оказалась отменная: она буквально сливалась с ландшафтом. Охотник растерялся, не зная, куда стрелять. А у меня тогда глаз был зоркий, зато ум, как говорится, «короткий». Недолго думая, я указал рукой прямо на беззащитную птицу. Раздался меткий выстрел… И вместе с куропаткой, увы, поразил и мою совесть. На душе сразу стало нехорошо. В очередной раз спросил себя: «Зачем?». Но дело сделано. Поздним вечером мы вернулись в посёлок с долгожданными стройматериалами — которые, впрочем, ещё предстояло разгрузить.
Особенно запомнилась экскурсия на шахту, где добывали золото. Её организовали наше руководство и начальство золотого прииска — разумеется, в один из редких выходных (за пару месяцев их набралось не более пяти). Нас привезли туда через тундру на стареньком автобусе, который дребезжал так, будто собирался рассыпаться на ходу. Ехали недолго, минут тридцать, а потом спускались под землю пешком по пологой тропинке. Рядом непрерывно тарахтел конвейер, доставлявший грунт на поверхность. В одном месте прямо над головой нависал огромный камень, и передвигаться под ним было жутковато. «Ведь рано или поздно он упадёт, — думал я, — и хорошо, если не на чью-то голову». А шахтёры ходили здесь каждый день, и, видимо, давно привыкли и уже не обращали внимания на эту угрозу.
Наверху подземный грунт разравнивали мощные американские бульдозеры марки «Катерпиллер» — все они были ярко-жёлтого цвета, отчего казались неуместными в этой суровой северной местности. Потом землю обильно поливали водой из брандспойтов, похожих на пожарные шланги. Тяжёлое золото оставалось на месте, а лёгкая грунтовая земля разлеталась во все стороны. Давление воды оказалось таким сильным, что, по рассказам приставленного к нам представителя прииска, кому-то из рабочих даже сломало руку. После активной водной обработки обогащённую породу собирали в металлические бочки и опечатывали. Из любопытства я зачерпнул оттуда немного земли пальцем и тщательно рассмотрел — но даже золотой пылинки не обнаружил.
Завершался технологический процесс тем, что породу из бочек загружали в огромные вращающиеся барабаны и снова промывали водой. Из нескольких тонн грунта за 8–10 часов намывали всего несколько граммов драгоценного металла.
— А кражи золота у вас случаются? — полюбопытствовал я у нашего гида.
— Нет, конечно, — ответил он с улыбкой. — Но у всех рабочих имеются печатки, кольца из чистого золота… Да и зубы золотые… — При этом он продемонстрировал красивую печатку и кольцо на пальцах, блеснув «золотой» улыбкой.
Мне сразу стало ясно: эти украшения имеют самое прямое отношение к его работе на прииске.
…Пытаюсь в почти родном карцере припомнить: хоть раз в жизни использовал ли я работу в личных интересах? Но… либо память коротка, либо этого просто не случалось. А вот мои недруги, похоже, легко идут на должностные преступления ради моего «наказания». И совесть их, видимо, нисколько не мучает. Тема оказалась для меня слишком болезненной. Я отбросил ручку и блокнот и погрузился в раздумья. Допустим, у них всё получилось: я получил свои незаслуженные двенадцать лет на «зоне», а они — очередные или даже внеочередные звания. Но радость от этих событий быстро пройдёт. И ради новых благ опять придётся идти на должностное преступление? Надо помнить, что пословица «Как верёвочке ни виться…» работает безотказно. Да и закон бумеранга никто не отменял…
Лето за Полярным кругом оказалось коротким, как мимолётная северная любовь: уже в конце августа начались ночные заморозки, а однажды утром мы проснулись от тишины — выпал обильный и пушистый снег. К счастью, наша работа тоже подходила к концу. Когда мы, согласно договору, сдали все гаражи, денег нам не выдали. Командир стройотряда Ивахин невозмутимо объявил: расплатится в Иваново, прямо в институте, после того как заказчик перечислит средства. Мы поверили — как поверили и в другую байку: будто нужно доставить в Иваново два тяжеленных чемодана с бивнями мамонта для местного краеведческого музея. Один из этих «артефактов» бригадир Токарев с лёгкой душой возложил на мои плечи.
Лишь спустя месяц, на студенческой вечеринке, правда всплыла. Нетрезвый Валерий Токарев, окружённый друзьями, с гордостью вывалил на стол содержимое «музейного экспоната» — банки тушёнки. «Это же та самая, что предназначалась для нашего питания!» — с торжеством объявил он, смеясь над моей наивностью. Кто-то из его приятелей, видимо, испытывая угрызения совести, передал мне эту историю. Злоба и обида захлестнули душу. Узнать, в какой комнате общежития живёт любитель тушёнки, труда не составило. Выдержать насмешки я не смог и прекратил их самым понятным для нас языком — языком силы. Вызвал наглеца на улицу. После двух вопросов и одного точного удара он уже лежал на земле без сознания. “Надеюсь, память у тебя сохранилась лучше, чем равновесие”, — бросил я. Когда к нему вернулась способность говорить, заодно поинтересовался и насчёт зарплаты.
Токарев, видимо, окончательно утратив чувство самосохранения, разоткровенничался: Ивахин выдал стройотрядовцам всего по 650 рублей за два с лишним месяца тяжёлой работы. Оказалось, у каждого украли по 400 рублей. «Талант» у меня, что ли, такой — выбивать правду? Или мой правый хук пробуждает совесть даже у отъявленных обманщиков? Полученной информацией я не мог не поделиться с товарищами. Организовалась инициативная группа из шести человек — остальные либо не поверили, либо не захотели связываться с «авторитетными» в институте жуликами. Разговор с бывшим командиром вышел коротким. Он, как оказалось, уже знал о моей «душевной беседе» с Токаревым и особо отпираться не стал. Доплатил по 350 рублей — но только тем, кто пришёл вместе со мной. Остальным — тишина. Мы довели до каждого участника командировки суть дела, но никто не захотел идти за своей правдой. Видимо, ждали, что кто-то сделает это за них. Даже с милицией связываться не решились.
…Тяжёлые думы в почти родном карцере легко объясняют, почему простые люди избегают правоохранителей без крайней необходимости. Деньги, увы, способны решить вопрос в любом органе, призванном защищать народные интересы. Причём в любую сторону — и обвинения, и оправдания. Такая уж у них репутация среди тех, кто не имеет связей и влияния. А в «плохую милицию» (тем более полицию) люди почему-то верят легче. …Правда, если задуматься логически — неужели я был единственным в правоохранительных органах, кто не хотел мириться с несправедливостью? Нет, дело не в какой-то особой «честности перед советской милицией» — просто мне было невыносимо глотать обиду от явного обмана. Другие, видимо, рассудили иначе: зачем лезть на рожон, если можно сделать вид, что ничего не случилось? Наверное, всё дело в той самой «ложке дёгтя»: кто-то столкнулся с несправедливостью, поделился с друзьями — и вот уже сформировалось общее мнение о том, что связываться с властями бесполезно.
Глава 5. Студенческие забавы
В студенческие годы мы обожали давать друг другу клички. Моя, разумеется, была производной от фамилии — самый простой и распространённый вариант. Но куда интереснее «ситуационные» прозвища, которые рождаются мгновенно, из пустяка, и прилипают намертво. Об одном таком случае и расскажу. Некая компания студентов, включая меня, частенько собиралась в комнате общежития, чтобы сыграть в «трынку». Игра немудрёная: каждому сдают по три карты, все ставят деньги на кон — чем больше ставка, тем тревожнее соперникам. Тут‑то и начинается блеф: внушительная сумма будто бы намекает на отличный расклад. В конце все вскрываются — побеждает тот, у кого больше очков, и забирает всю «казну».
Однажды во время игры к нам заглянул Юра Березкин. Солидный, полный, всегда в костюме и галстуке — прямо-таки директорская наружность. Он протянул руку для приветствия, но споткнулся о чайник, стоявший на полу. Задумчиво глянул вниз и пробормотал: «Чайник…». Кто‑то тут же протянул ему ладонь: «Николай…». И понеслось — все покатились со смеху. С тех пор до самого выпуска Березкина звали не иначе как Чайник. Этот случай до сих пор вызывает у меня улыбку — даже здесь, в застенках. Ведь в тюрьме с прозвищем всё куда сложнее. Чтобы получить «погоняло», нужно пройти целый ритуал. Претенденту предлагают несколько вариантов, он выбирает, а вечером после проверки громко выкрикивает его в окно. Если фантазии не хватает, полагается крикнуть: «Тюрьма, тюрьмушка, дай мне погремушку». И всегда найдётся кто‑то, кто подкинет кличку — обычно не оскорбительную, но прилипает она на всю жизнь.
С «трынкой» связаны и другие воспоминания. Среди нас учился Семён Полетаев — высокий, крепкий парень из деревни, с непослушными соломенными волосами. Мы чаще звали его просто Полетаев, но в тот день я впервые подумал о нём не как о громиле, а как о Семёне — человеке, который неожиданно встал на мою сторону. Его грубоватая простота заставляла держаться настороже. Когда мы собирались на игру, то запирали дверь и никому не открывали. Но Полетаев, зная это, мог запросто выбить дверь ногой — и входил, как ни в чём не бывало. Замечаний ему никто не делал — опасались. Однако однажды он неожиданно стал моим союзником — и не столько физически, сколько морально…
Как‑то перед лекцией у меня вышел спор на «национальный вопрос» с одним студентом‑узбеком. Сейчас уже и не вспомню, из‑за чего всё началось, но дело дошло до лёгкой потасовки, и в ней я твёрдо чувствовал себя победителем. Как пел мой любимый Высоцкий:
«Я здоров, к чему скрывать!
Я пятаки могу ломать,
Я недавно головой быка убил».
Обиженный студент, видимо, пожаловался брату — известному боксёру из Узбекистана, который как раз приехал в Иваново.
И вот во время очередной нашей карточной партии двое узбеков вошли в комнату и пригласили меня «поговорить» на улице. Я понимал: дело серьёзное. Спросил у товарищей, не хочет ли кто поддержать меня? Все молчали, опустив глаза. И тут Полетаев приподнялся со стула и спокойно сказал: «Пошли, я помогу». На душе сразу стало легче. Мы вышли во двор. Напротив меня встал боксёр. Я, не дожидаясь атаки, первым нанёс удар — крепкий крюк справа. Соперник не ожидал такой прыти и рухнул на землю. Я, понимая, что он опасен даже лежа, нарушил собственное правило — не бить упавшего — и добил его.