Маятник Судьбы

Глава 6. Иваново до свидания. Здравствуй Кинешма

Время шло. Остались позади успешная сдача диплома и два года в конструкторском бюро на улице Попова в Иваново — туда я попал по распределению. Работа оказалась интересной, творческой, но с одной существенной оговоркой: зарплата была крайне низкой — сто десять рублей в месяц. К тому же за эти два года напряжённой работы глаза изрядно испортились: врачи рекомендовали постоянно носить очки. Забегая вперёд, скажу: сейчас они нужны мне лишь для чтения мелкого шрифта. Из рабочих воспоминаний ярче всего запомнилось одно: при таких темпах и такой оплате никто не рвался быть ударником бесплатного труда. А я, молодой специалист, поначалу этого не понимал. Чертежи, на которые у других уходил почти месяц, я выполнял за день.

Инженеры в отделе разбивались на небольшие группы во главе с ведущим конструктором — у каждой имелся свой план сдачи проектов. Выпускников после института назначали конструкторами третьей категории — по сути, «на подхвате» у более опытных коллег. Меня, как только я справлялся с несложной работой в своей группе, передавали на помощь другим. Никто и не думал советовать работать помедленнее — пока однажды во время перекура один из старых конструкторов не пожалел меня и не раскрыл секрет их рабочего ритма. После этого я стал выполнять задания гораздо медленнее. Что интересно, новый темп все восприняли как должное — никаких замечаний не последовало.

При предприятии работали разные спортивные секции — заниматься, разумеется, можно было только в свободное время. Вскоре открылась секция дзюдо: экзотическое название этого японского единоборства привлекло и меня. Помню первую вечернюю тренировку в заводском спортзале. Молодой тренер в белом кимоно учил нас правильно падать на голый деревянный пол. Довольно быстро это занятие всем наскучило, и я попросил показать хотя бы один боевой приём. Он показал,… да так, что у меня случился перелом правой ключицы. Боец выбыл из строя надолго. В поликлинике наложили гипс на всю руку и зафиксировали её в согнутом положении — так, что она оказалась параллельна плечу. Настоящий «вертолёт»! Месяц я «летал» на больничном — вот такая вышла тренировка.

При снятии гипса незадачливому дзюдоисту назначили лечебную физкультуру в специальном кабинете поликлиники рядом с площадью Багаева. Пожилая женщина-врач, осмотрев меня, покачала головой:

— Рано пришли. Через месяц начнем восстанавливать работоспособность конечности — по специальной методике, постепенно увеличивая нагрузки…

Она не знала, с кем разговаривает! Неужели такой упрямый, нетерпеливый и самоуверенный «супермен» станет делать всё по правилам? Примерно так я думал в те годы. В итоге разработал собственные домашние упражнения. «Постепенно» я, конечно, оставил — но совсем в ином смысле, чем подразумевала инструктор.

Через месяц я явился в назначенный кабинет. Медсестра, она же тренер, начала реабилитационный процесс:

— Для начала левой, здоровой рукой аккуратно приподнимите правую, пострадавшую…

Я невольно ухмыльнулся. На полу стояла двухпудовая гиря. Не дожидаясь дальнейших инструкций, я поднял её правой рукой десять раз — на глазах у изумлённой наставницы. В итоге меня выписали на работу без всяких физиотерапевтических процедур. А ведь мог бы ещё месяц отдыхать на больничном…

…Записав этот эпизод в свою общую тетрадь, я невольно улыбнулся. Подумалось: в тюрьме отдохну за всю переработку на воле. Лишь бы не устать от этого самого «отдыха»… Чу! Кто-то идёт по коридору к «моей» двери. Конвоир заглянул в «глазок» — сейчас куда-то поведут. Надеюсь, не на расстрел, а на прогулку во дворик… Или к фельдшеру на медосмотр. Других причин для вывода из карцерной камеры почти нет. Когда говорят «день сурка», имеют в виду именно такие места: дни похожи друг на друга, как близнецы. Иногда кажется: начнись война, а здесь всё останется без изменений…

В 1979 году моя жена Наташа окончила тот же текстильный институт. Ей предоставлялась возможность выбрать место работы и жительства по распределению. Мы с ней и нашим сыном Сергеем устроили семейный совет и решили переехать на постоянное жительство в Кинешму — красивейший город на Волге. Выбор был продиктован не только природными красотами, но и более «приземлёнными» соображениями: нам обещали бесплатную квартиру в течение двух лет. Для молодой семьи это казалось невероятно важным. Перевозили вещи на мотоцикле с коляской — у меня тогда был «Иж Юпитер‑3». И все поместилось! По распределению мы оба устроились на фабрику № 2: Наташа — начальником ленто-ровничного цеха (правда, сначала ей пришлось поработать здесь мастером), а я — механиком новой ткацкой фабрики.

Сейчас трудно поверить, но в те времена предприятие работало на полную мощность. На благо Родины здесь трудилось свыше полутора тысяч человек — в две смены. Не знаю, насколько фабрика процветала в целом, но для своих рабочих она регулярно возводила пятиэтажные жилые дома, и очередь на жильё постепенно сокращалась. На первых порах мы жили в общежитии на улице Королёва. Но вскоре получили от предприятия отдельную, пусть и небольшую квартиру на пятом этаже малосемейки — на той же улице. Это была настоящая радость для молодой семьи с маленьким сыном! Как не вспоминать советские времена с теплотой и любовью?

С двенадцати лет я упорно и ежедневно тренировал дух и тело: считал, что всякий мужчина обязан уметь защитить себя и своих близких. Дома всегда имелись гири — двадцати четырёх- и тридцати двухкилограммовые, гантели. А в сарае, который мы приобрели сразу после получения отдельного жилья, висела самодельная груша — мешок из плотной ткани, набитый сухими опилками. Я регулярно колотил её тяжёлыми кулаками. Терпеть не мог несправедливость — даже по отношению к незнакомцу — и драк не избегал. Честно говоря, мне даже нравилось, когда «нехороший индивид» от моего удара валился на землю и замирал. Порой одновременно трое-четверо оказывались жертвами моего буйного нрава. Сам почти не бывал битым — разве что слегка поцарапанным. Гордиться этими «подвигами» я перестал лишь тогда, когда судьба дала мне достаточно времени, чтобы обстоятельно подумать о своей жизни.

…Наверное, многие вопросы можно решить без драк и гневных эмоций. Но времени на размышления обычно не хватало: решения приходилось принимать мгновенно. Здесь же, среди влажных стен карцера, времени хоть отбавляй. Можно спокойно оценить всё, что когда-то со мной случилось. Да и сам карцер словно умиротворяет: конфликтовать не с кем — только сиди, вспоминай, переосмысливай. И от того, как ты поступишь, здесь почти ничего не зависит: ты во власти сотрудников изолятора и этих мокрых, толстых стен. Кстати, именно в следственном изоляторе я узнал, что страдаю клаустрофобией. Карцер будто специально создан для неё. Она была вполне довольна, я — нет. Но поделать ничего нельзя. «Терпи, казак, а то… мамой будешь».

Вспомнился случай, когда я вроде бы поступил правильно, хоть и не совсем законными методами.

Как-то зимой, примерно в 1979 году, мы с женой навестили моих родителей, которые тогда жили в Иваново, на 20‑й Линии. Провели день, а потом решили заехать в Тейково — к моим любимым тёще и тестю. Мама жены, Нина Петровна Горбунова, и отец, Михаил Алексеевич Горбунов, всегда встречали нас с радостью и гостеприимством. Если бы они узнали, что мы были в областном центре и не заглянули к ним, они бы сильно огорчились. От 20‑й Линии ближе к станции «Текстильный», чем к центральному вокзалу, поэтому мы отправились туда. Приехали за час до поезда, взяли билеты и спокойно сидели в зале ожидания. На улице было холодно, несмотря на наш зимний наряд.

На соседней скамейке пятеро местных хулиганов, примерно моего возраста, но не столь крепких, приставали к девушке. Они уговаривали её никуда не ехать, а остаться с ними. Как я понял, они были ей незнакомы, и она не знала, как от них отделаться. В зале находился ещё один человек — неприметный невысокий паренёк, который неотрывно следил за происходящим. Похоже, ему это тоже не нравилось. Мне очень хотелось исправить ситуацию. Но жена, хорошо зная меня и видя, что назревает неравная драка, силой вывела меня на улицу. Не бороться же с супругой на глазах у всех. Мы пошли на платформу, прямо к железнодорожным путям. До прибытия поезда оставалось минут двадцать.

Вдруг сзади послышались крики. Обернувшись, мы увидели, что тот самый паренёк перочинным ножом пытается отбиться от окруживших его хулиганов. Это показалось мне чрезмерным, и я бросился ему на помощь. Увидев крепкого мужчину и не зная, на чьей я стороне, герой-одиночка замахнулся и на меня. Хулиганы, похоже, тоже решили, что я собираюсь к ним присоединиться.

— Убери нож, я на твоей стороне и помогу, — крикнул я.

Он поверил и опустил руку. Я тут же ударил ближайшего из нападавших — тот рухнул без сознания на снег.

Паренёк оказался неплохим бойцом: я не ожидал от него такой помощи, но он быстро уложил двоих ударом руки. Может, тоже занимался боксом? Остальные получили по заслугам от меня. Всё заняло не больше пяти минут. Со слов незнакомца, после моего ухода хулиганы вырвали у девушки билет и разорвали его. Она расплакалась, и паренёк не выдержал — заступился. Я всегда уважал таких людей: неравнодушных и смелых. Именно они и слабого защитят, и за Родину не задумываясь, встанут. Позже он признался, что отбывает наказание «на химии» по решению суда. Если узнают про эту драку, его могут отправить на «зону»…

…Но в следственном изоляторе ко мне пришла странная мысль: ударь он кого‑то всерьёз — сидел бы сейчас на соседних нарах. Таков закон. Но справедлив ли он? Порой сердце бунтует против буквы права. В памяти всплывали десятки историй: заступился, не рассчитал сил — и вот ты уже не герой, а подсудимый. Мне кажется, если доказано, что человек защищался, он не должен лишаться свободы — каков бы ни был исход для нападавшего. Принцип прост: не нападай — не пострадаешь. В теории звучит безупречно, как школьная аксиома. На практике же всё куда запутаннее.

Тем временем к платформе подходил пассажирский состав. И вдруг кто‑то выкрикнул:

— Смотри! Сзади!

Я обернулся и увидел пришедшего в себя хулигана. В руках у него виднелся «дрын» — так в деревнях называют увесистый кол. Намерения читались без слов. К счастью, дело происходило зимой, когда на улицах царила повальная мода на тяжёлые собачьи шапки. Именно такой меховой шлем и украшал мою голову в тот день. Отклониться назад я не мог — за спиной грохотал приближающийся поезд. И тогда принял удар тем местом, где, по замыслу природы, должен храниться разум. Кол не выдержал испытания и переломился с сухим треском.

В руках у нападавшего остался жалкий обломок, а я стоял, словно ничего и не случилось. Хулиган растерялся, будто ожидал большего эффекта от своей затеи.

— Ну и что дальше будешь делать? — спокойно спросил я, не двигаясь с места.

Он не ответил. Трусливо развернулся и бросился наутёк. Но разве я мог его просто отпустить? Пришлось догнать и ещё раз отправить в нокаут — на сей раз основательно. Когда мы, наконец, уселись в вагон, я с надеждой взглянул на супругу, ожидая похвалы за проявленную доблесть. Но она лишь покачала головой:

— С тобой ездить никуда нельзя. Ты везде затеваешь драки…

Подобный случай произошёл со мной много раньше — примерно в 1973 году. Только на сей раз моим противником оказался не человек, а… колхозный бык. В те времена студентов каждую осень отправляли в колхозы на уборку урожая. Первый день уходил на обустройство, а уже на второй с утра пораньше нас распределяли по работам. Наша бригада — несколько парней и симпатичных девчонок — получила вполне конкретное задание: собирать картофель, поднятый из земли специальной техникой, и складывать его в большие холщовые мешки. Невдалеке пасся внушительных размеров бык с кольцом в носу. Он медленно приближался к нам — то ли любопытство разбирало, то ли девичьи наряды показались ему особенно привлекательными. Красавицы завизжали от страха, и тут во мне проснулся «истинный рыцарь».

Я вырвал кол из ближайшей ограды и решительно устремился навстречу нарушителю спокойствия.

Говорят, смелость города берёт. Но порой она граничит с откровенной глупостью. Бык, видимо, не поверил своим глазам, увидев столь решительного противника, но всё же предпочёл отступить. Я бросился за ним, намереваясь преподать урок хорошего тона. Догнал, замахнулся, нацелился ударить по хребту — и… промахнулся. Кол с треском переломился о землю. В руках остался бесполезный обломок, который я в сердцах швырнул в сторону быка. Тот даже не вздрогнул. А мне ничего не оставалось, кроме как броситься наутёк — прямиком к своим сокурсникам. Бычара, видимо, решил восстановить свой авторитет, и двинулся за мной. Парни, не теряясь, забрались на стог сена, стоявший неподалёку, и втянули следом девчонок.

Все оказались в безопасности, а мне пришлось нарезать круги вокруг стога, пока могучее животное медленно, но неотвратимо настигало меня. Мы с ним сделали несколько витков, словно в нелепом танце, пока кто‑то из ребят не догадался протянуть мне руку. Я ухватился за неё и в мгновение ока очутился наверху вместе со всеми. Девчонки тут же принялись подтрунивать надо мной, восхищаясь моей «скоростью». Я отдышался и с самым серьёзным видом заявил:

— Рано вы меня подняли. Ещё чуть‑чуть — и я бы его догнал.

Все рассмеялись, кто‑то от хохота едва не свалился со стога. Мы долго ждали, пока бык успокоится и уйдёт прочь, оставив нас в покое. С тех пор я старался не встречаться с ним даже взглядом — кто знает, что может взбрести в голову этому гиганту?

…Опять пытаюсь договориться с совестью, рассуждая на жёстких деревянных нарах. «А чем, в сущности, отличались вокзальные хулиганы от того колхозного быка? И те, и другой одинаково реагируют на любые „воспитательные“ разговоры — только язык силы им понятен. Так, может, я и вправду поступил правильно? Или следовало кричать: „Милиция, помогите!“? Будет ли после этого жена меня уважать? Да и сам себя, не стану ли презирать?». С другой стороны, что лучше воспитывает — тюрьма, которая лишь озлобляет тех, кто в ней побывал, или вовремя нанесённый удар в челюсть? Где‑то в глубине души я всегда осуждал любые драки. Но порой, когда в результате восстанавливалась справедливость, во мне поднималась волна глубокого удовлетворения — а иногда и гордости. Об одном таком случае хочется рассказать.

Не помню уже, работал ли я тогда на фабрике или уже в милиции — да это и неважно. Как‑то вечером я ехал домой в автобусе №1 из центра города на Вторую фабрику. Народу, как всегда, битком, и я стоял у заднего окна, погружённый в свои мысли. Напротив, лицом ко мне, сидела молодая женщина с грудным ребёнком. Малыш тихо дремал, а перед ногами матери виднелась металлическая перегородка, обычная для городских автобусов. Именно на неё и упёрся руками крепкий высокий парень. На его кистях поблёскивали тюремные наколки. Он был сильно пьян и то и дело опускал руки прямо на лицо спящего младенца. Судя по реакции матери, этот человек ей оказался незнаком. При этом он не грубил женщине — просто дремота брала своё, и руки снова и снова оказывались возле лица ребёнка.

Я молчал, не желая устраивать скандал в общественном месте, тем более что в автобусе ехали и мои знакомые. Но один интеллигентного вида молодой человек не выдержал и вежливо сделал замечание нетрезвому пассажиру. В ответ раздался поток блатной брани, из которой приличными оказались, пожалуй, только слова «дам в морду». Молодой человек, словно поражённый молнией в этом словесном поединке, вышел на ближайшей остановке. Ситуация не менялась. Тогда другой мужчина, куда менее интеллигентный на вид, попытался урезонить нарушителя спокойствия. Но удар «пьяного мастера» в лицо быстро отбил у него желание продолжать. Он тоже покинул автобус. Меня же изнутри трясло от возмущения, и в голове созрел довольно коварный план. Я хотел осуществить его в своём районе — чтобы не ждать следующего автобуса. И словно по воле судьбы хулиган доехал до «моей» остановки и вышел. Я последовал за ним.

Какое везение: он направился проулком, прямо к моему дому. Стояла зима — темно, морозно, под ногами узкая тропинка среди сугробов. «Намеченная жертва» шла чуть впереди, и снег тихо скрипел под его шагами. Вокруг — ни лая собак, ни других звуков. Я знал несколько слов, особенно оскорбительных для людей, побывавших «в местах не столь отдалённых», и неожиданно громко произнёс их. Парень резко обернулся:

— Это ты мне?

— Тебе, тебе, — ответил я спокойно, но твёрдо.

Он окинул взглядом человека старше себя и куда ниже ростом и, видимо, решил не терять времени. С каким‑то воинственным рыком рванул в мою сторону. Наверное, в его затуманенном сознании уже зрели картины расправы. Я же спокойно принял устойчивую стойку. Когда расстояние сократилось до длины моей руки, резко выбросил её вперёд — и мой кулак встретился с его челюстью. Нокаут получился глубоким, о чём я даже немного пожалел: внутри ещё клокотала злоба, хотелось ещё несколько раз уложить его на землю. Однако лежачих не бью — тем более тех, кто без сознания. Да и какой в этом смысл? Он всё равно ничего не поймёт. Немного постояв в надежде, что соперник поднимется, я понял, что ждать бесполезно, и собрался уходить. Однако беспокойство — не убил ли я его ненароком — заставило меня задержаться.

Я спрятался за углом ближайшего дома и стал наблюдать. Мороз был такой, что на снегу можно и вовсе замёрзнуть. А это в мои планы не входило. Минут через десять по той же тропинке неспешно шли мужчина и женщина, лет пятидесяти. Им пришлось остановиться возле лежащего: сугробы не позволяли обойти. Они начали тормошить парня, думая, наверное, что он просто перебрал и уснул. После некоторых усилий тот поднялся на ноги с их помощью. И вот что обидно: ни я — за преподанный урок, ни эти добрые люди — за спасение от холода — так и не дождались от него даже простого «спасибо». Так и пришлось уйти домой, не получив благодарности. Прошло много лет, но я ни разу не пожалел о том, что сделал в тот вечер.

…Сидя в холодном карцере, куда качнулся «маятник моей судьбы», я снова и снова прокручивал в памяти «ленту событий» — и всякий раз утверждался в правильности своего поступка. Да, не было уверенности, что одним ударом я перевоспитал человека, которого не смогла исправить даже тюрьма. Но теплилась надежда: в другой раз этот парень поостережётся вести себя так в общественном месте. Ведь люди разные. Не все — слабые, трусливые и безразличные. Среди нас есть и те, кто не пройдёт мимо чужой беды, кто готов вступиться за слабого. И всякое зло должно быть наказано — это моё твёрдое убеждение. А правовым методом или нет — это уже вопрос пятый…

Иногда я представляю, как сложилась судьба того парня. Может, морозная ночь и неожиданное спасение отрезвили его больше, чем мои слова и удар. Может, он хоть на миг понял, каково это — оказаться беспомощным, когда вокруг чужие, равнодушные люди. Или не понял. Но даже если так — я не жалею. Я защищал не только ребёнка, я защищал порядок вещей, при котором нельзя безнаказанно унижать и угрожать слабым. В тишине карцера эти мысли звучат особенно отчётливо. Здесь нет суеты, нет голосов, заглушающих совесть. И я знаю: если бы всё повторилось — я поступил бы так же. Не из жажды мести, не из злости — из убеждения, что справедливость важнее страха. Что иногда нужно встать на пути зла, даже если за это придётся заплатить. И пусть мой способ далёк от идеала — но он был моим ответом на бесправие и наглость. А мир, как ни крути, держится на таких вот маленьких победах справедливости. Не всегда громких, не всегда отмеченных наградами. Но именно они, словно незаметные кирпичики, не дают ему рассыпаться.