Путь в никуда...

Глава вторая. Семья и ее традиции

Совещание закончилось. Рабочий день подошёл к концу, но для сыщиков это ничего не значило: впереди маячили десятки оперативных мероприятий, сотни звонков, десятки адресов. И ни одной гарантии, что хоть одна из ниточек приведёт к разгадке. Фамилия «Ершов» повисла в воздухе, как гиря. В протоколе она являлась просто пометкой о пострадавшем, сухой строкой, а в Кинешме за ней тянулась целая семейная линия. И стоило мысленно потянуть за этот след, как он тут же выводил не на адрес и не на маршрут, а на улицу Глинки, на старый барак из почерневших брёвен, на тихий район у парка, где рос мальчик Саша Ершов — племянник того самого Ершова, что сейчас лежал в реанимации.

Такой она и была, Кинешма: не шумный мегаполис, а провинциальный волжский городок, где каждый знает, кто на какой улице живёт, и у кого какая история. Здесь старые кирпичные фабрики и купеческие особняки не для открыток — они просто стоят, помнят всё, что здесь, когда‑то происходило. Ветер гуляет по бульварам над Волгой, не встречая высоток, и кажется, что время тут течёт чуть медленнее, а семейные линии тянутся дольше. В том районе и так все друг друга знали, а про Ершовых соседи говорили просто: «Спокойные люди». Хозяин голос не повышает, мать всё делает без суеты, книжки на полке стоят, а по вечерам из квартиры тянет чаем и чем‑то домашним — будто там и не бывает ни спешки, ни скандалов.

Отец, Сергей Константинович, был мужчиной среднего роста, но крепким, словно собранным из тех самых кирпичей, из которых строили старые фабрики. Окончил Бауманку и вернулся в родной город не потому, что не смог устроиться в столице, а потому, что знал: его место здесь. Почти сразу устроился на «Лесозавод», как в городе привычно называли Кинешемскую лесопромышленную компанию. Меньше чем через год его назначили начальником цеха — руководство быстро разглядело в нём человека, который не просто знает дело, но и отвечает за каждое слово. А еще он являлся мастером спорта СССР по боксу, но эта строчка в биографии не служила поводом для гордости. Сергей Константинович никогда не хвастался победами, а если и вспоминал о них, то коротко, с лёгкой усмешкой — словно и не считал это чем‑то особенным.

Мать, Альбина Николаевна, — худенькая, но удивительно собранная женщина, ровесница мужа, врач‑терапевт в ЦРБ. Она не любила суеты, но всегда успевала всё: и рецепт выписать, и суп сварить, и Сашу по голове погладить, когда он прибегал с улицы, перепачканный глиной и счастьем. Старшая сестра Ольга, родившаяся на семь лет раньше Саши, смотрела на него с высоты своего почти взрослого возраста. Она умела быть строгой, когда надо: отчитывала за любую шалость, за сломанную ветку или содранные коленки. Но в той же руке, что грозила пальцем, всегда находилось, что‑то доброе — то конфету незаметно в карман положит, то просто обнимет, будто защищая от всего мира.

А неподалёку, на той же улице Правды, в пяти минутах ходьбы, жила семья дяди — Михаила Константиновича Ершова, брата отца. Он был на три года младше Сергея, но в их отношениях всегда чувствовалась своя, мужская иерархия: старший — значит, отвечает. Михаил частенько заглядывал в гости без звонка, обычно с бутылкой хорошего коньяка — такой вот нехитрый ритуал. Сергей отвечал закуской, хотя эту обязанность он с лёгкой душой перекладывал на Альбину Николаевну. Та не обижалась: для неё Михаил считался не просто родственником, а частью семьи, и готовить для него не являлось обузой. Она суетливо резала, раскладывала, выставляла на стол, не стараясь удивить изысканностью — зачем, если тут ценят не блюда, а сам момент, когда все в сборе.

Маленький Саша, едва научившись сидеть за взрослым столом, обожал эти вечера. Особенно разговоры отца и дяди, неспешные, с паузами, когда слова будто успевали настояться, как чай в старом заварнике. Однажды, после трёх рюмочек, разговор сам собой свернул к детству.

— А помнишь, как у бабушки Нюры гостили? — спросил Сергей Константинович.

— Как не помнить… За яблоками лазили к соседям, белый налив, — отозвался Михаил, и в голосе его прозвучала та самая улыбка, которая появляется только от воспоминаний о шалостях, казавшихся тогда смертельно опасными.

— Да уж, — рассмеялся Сергей. — Овчарку они завели, а мы и не знали. Я попёрся первым, а она мне брюки на заднем месте порвала. Бабушка потом зашивала и смеялась: сразу поняла, кто со мной так «пошутил».

При этом Сергей прекрасно помнил, как всё было на самом деле. Помнил и ту фразу, сказанную тихим голосом поздним вечером у чужого забора:

— Ты старший, давай ты первый.

Сказано так, что спорить не хотелось. И Сергей пошёл первым — не из храбрости, а из той самой ответственности, которую он ощущал к младшему брату с самого детства. Старался оберегать его, как умел, всеми своими детскими силами. А Мишка наблюдал, как старший брат преодолел забор, подошёл к яблоне, сорвал несколько плодов и спрятал за рубашку. При этом он не видел, как из собачьей конуры, пустующей не один год, вышел огромный пёс. Зато его видел Михаил. Видел — и молчал, боясь себя выдать.

Когда раздался грозный рык и крик напуганного Серёги, Мишка дал дёру так, будто это на нём, а не на брате собака испытала остроту зубов. А когда братья оказались в безопасности, младший тут же заявил права на равную долю сладких яблок. И вновь старший счёл эти притязания справедливыми и поделился добычей. С малолетства Мишка умел и старался управлять людьми, использовать их в своих интересах. В этом, видимо, и заключалось его кредо, его будущий жизненный путь.

— Сейчас дети, наверное, по огородам не лазают, — произнёс Михаил Константинович.

— Им родители в супермаркетах всё готовое покупают, — поглядев на сына с улыбкой, ответил отец Саши.

— Я вырасту, тоже буду по огородам лазить, — влез в разговор Сашка.

— Я тебе полазаю, пожалуй, — усмехнулся отец. — Ремнём за такие проделки быстро порядок наведу.

Угроза прозвучала не со злом, а под улыбки двух взрослых бывших проказников. И должного эффекта не возымела.

После ухода брата Сергея потянуло на воспоминания. Их отец, Константин Фёдорович, высокий и крепкий мужчина, и маленькая худенькая мать, Ольга Васильевна, трудились простыми рабочими на фабрике «Красная ветка». Он таскал тяжёлые ткацкие навои, она «тянула лямку» прядильщицы. Детей любили, но за провинности наказывали жёстко — ремнём, с размаху. Такую экзекуцию устраивал только глава семейства. Зато, когда отец выпивал, раскаивался в «чрезмерной жестокости» и извинялся… перед старшим сыном Сергеем. Тот никак не мог понять, за что. Он воспринимал наказание как должное — и сам бы так поступил на месте отца. Мишке же почти никогда не доставалось. Если его не ловили за руку, он умел убедить старшего взять вину на себя. Находил такие аргументы, что отказать казалось сложно.

С десяти лет Сергей увлёкся боксом. И даже это увлечение младший умудрялся использовать в своих целях. Если у него назревал скандал с ровесниками, он не спешил бросаться в драку, а переносил выяснение отношений на другой день — и приходил не один, а с Сергеем, который легко расправлялся с обидчиками. А если родители избитых детей жаловались старшим Ершовым, то виноватым снова оказывался боксёр. Братья хорошо учились, несмотря на то, что Сергей часто ездил на соревнования и редко возвращался без медали, кубка или хотя бы грамоты. После школы он едва не попал в юношескую сборную СССР по боксу, поэтому почти постоянно жил в столице.

Тогда же и поступил в Московский институт имени Баумана — не без поддержки тренерского совета. В спортзале он тренировался вместе с Валерием Попенченко, чемпионом СССР и Европы, призёром международных турниров, и этим знакомством искренне гордился. Михаил же выбрал Ивановскую медицинскую академию, кафедру психиатрии, наркологии и психотерапии. Психология его по-настоящему увлекла: он читал не только рекомендованную литературу, но и многое сверх программы. Оба вуза имели военные кафедры, так что служить в армии братьям не пришлось. Во время учёбы они не теряли связи. Сергей частенько заезжал в Иваново — то перед поездкой к родителям, то просто так. Бывал и в общежитии при академии, где жил Михаил. Там‑то старший брат и познакомился с красивой студенткой Альбиной. И женился на ней сразу после окончания института.

Знакомство произошло при весьма странных обстоятельствах — и, как водится, виноват в них, оказался Михаил. У него вышел серьёзный конфликт со студентами из Нигерии. Когда один из них ударил его по лицу, Михаил, по своей привычке, не стал давать сдачи, а побежал жаловаться старшему брату. Как раз в тот день Сергей заехал к нему по пути в Кинешму. Не особо вникая в детали, Сергей разобрался с обидчиками привычным для боксёра способом: пришёл в их каморку в общежитии и нокаутировал всех троих. На шум сбежались девушки из соседней комнаты — будущие врачи. Они пытались усмирить разбушевавшегося боксёра. Среди них оказалась и Альбина Николаевна. Она очень темпераментно объяснила Сергею, что так вопросы не решают. Ему даже стыдно стало — и… он влюбился в неё практически сразу. А ведь, как известно, самым воспитанным девушкам всегда нравились хулиганы, как бы они ни доказывали обратное.

Любопытно, что к моменту, когда девушки прибежали к нигерийцам, Михаил уже сидел у себя за учебниками, и его участие в этой истории так и осталось никем не замеченным. Нигерийцы, впрочем, жаловаться не стали. Когда они пришли в себя, то на ломаном русском рассказали про карточный долг: Михаил играл с сокурсниками на деньги и проигрался так азартно, что сумма превысила его стипендию. Карточный долг, как известно, должен быть погашен непременно и любой ценой — это обсуждению не подлежит. Михаил убедил иностранцев одолжить ему денег, но вернуть в обещанную дату не смог. Потом дважды переносил сроки — и снова не уложился. Нигерийские студенты решили, что он их попросту «кинул». Один не сдержался и ударил Михаила в лицо. Разговор не получился: пострадавший тут же убежал к себе.

После этого откровения Сергею пришлось выступить гарантом возврата долга. На этом инцидент сочли исчерпанным. Боксёр искренне извинился и перед нигерийцами, и перед девушками‑миротворцами за свою горячность. Но страсть Михаила к игре в карты на деньги позже сыграла с ним злую шутку. После окончания академии он вернулся в родной город и устроился врачом в психоневрологический интернат «Новинки». Каким‑то образом быстро сошёлся с компанией таких же азартных картежников — ни коллег, ни даже знакомых по работе среди них не было. Видимо, сработал принцип «рыбак рыбака видит издалека». По выходным они собирались на квартире одного из игроков, и ставки там были немаленькими: суммы выигрывали и проигрывали серьёзные.

Когда зарплаты Михаила перестало хватать, чтобы рассчитаться по долгам, он придумал, как добыть деньги. В родном интернате он находил больных, которые умели работать — чаще всего это бывшие строители. Их отправлял трудиться на участках у своих знакомых, по сути, за сигареты. Оплату за работу Михаил забирал себе. Слухи о злоупотреблениях дошли до департамента соцзащиты, приехала комиссия… и, спустя недолгое время, Михаил Константинович стал директором «Новинок».

Сергей лишь усмехнулся. Он помнил, как по городу шептались: мол, больные работали на чужих участках, деньги шли в карман, а комиссия должна была всё это разнести в щепки. Но вышло иначе. Говорили, что Михаил так ловко объяснял, что члены комиссии, будто сами начали искать оправдания. Психология, дескать. А бывший директор тихо ушёл на пенсию. «Опять кто‑то ответил за грехи младшего брата…» — подумал Сергей. И в этой мысли не было ни злости, ни осуждения — только привычная усталость от того, что жизнь Михаила всегда шла по какому‑то своему, особенному закону.

Глава третья. Двадцать лет назад. Начало пути

Сергей Константинович подошёл к окну и замер, глядя на улицу. Время будто поджимало: с братом всё уже сложилось, тут ничего не переделаешь, а вот за Сашку сердце сжималось по‑новому, острой, живой тревогой. Он не мог отогнать это чувство — оно возвращалось снова и снова, словно по кругу, и от него становилось только тяжелее. Практически аксиомой считается суждение: у хороших родителей вырастают хорошие дети. Сколько раз он слышал эту фразу — и столько же раз убеждался, что она не работает как гарантия. На заводе он это видел каждый день: отец и мать ничего дурного не делают, стараются воспитывать, хотят, чтобы ребёнок был послушным и правильным. Но старания эти часто не достигают цели, потому что исходят от людей, с которыми у ребёнка нет настоящей связи. Ребёнок слушает, но не слышит, потому что не верит, что эти слова — про него. Начало отчуждения происходит именно в семье, и причины бывают разные: то времени нет, то сил, то сами родители росли в такой же суете и просто не знают, как по-другому готовить к взрослой жизни.

А ведь в их маленьком мире всё устроено по‑своему. Даже быт казался особенным. Отдельных квартир тогда не существовало, и «коммунальные хоромы» Ершовых состояли из трёх комнат: две занимала семья, третью — старенькая бабушка Зина. Люди привыкали к таким условиям, и скандалы возникали редко: все жильцы становились почти одной семьёй. Когда родители маленького Саши уходили на работу, за ним присматривала бабушка Зина. Она относилась к нему как к родному внуку — тем более что своих детей у неё не было, и жила она совершенно одна. Читала Сашке сказки, рассказывала поучительные истории из своей жизни, не забывала покормить. Он звал её по‑домашнему — бабушкой Зиной. К тому времени его родные бабушки и дедушки уже умерли, и он плохо их помнил: был слишком мал.

К пяти годам у Саши появились неразлучные друзья: Дима Башарин и Денис Гладышев, его погодки. У Дениса был брат Максим, чуть постарше, но он тоже считался полноправным членом компании. Для мальчишек барак являлся отдельным государством: друг за друга они стояли насмерть, а не заступиться за своего соседа считалось предательством. Компания не считалась хулиганской — обыкновенная дворовая ватага, с которой не страшно «в огонь и в воду». При этом интересы у мальчишек заметно различались, но даже это не мешало им дружить. Саше нравились американские фильмы с драками и ограблениями банков и поездов. Дима, как правило, держался рядом и не стремился к лидерству: ему комфортно быть «вторым номером» и во всём следовать за Сашей. Дмитрий сам выбрал себе кумира и подчинялся ему, хотя в детские годы Александр ничем особым не превосходил друга. Но, что характерно для эгоцентричного подростка, Саше такое положение дел очень нравилось.

Денис и Максим, напротив, любили фильмы про милицию: как работники уголовного розыска раскрывают преступления и задерживают преступников. Они искренне считали, что пойманные правонарушители получают вполне заслуженное наказание. А Саша однажды признался, что, когда смотрит такие картины, «болеет» за преступников, а не за милиционеров. Гладышевы сочли этот взгляд странным. Про тот разговор Сергей Константинович узнал от соседей: мол, мальчишки на лавке спорили про кино, и Саша вдруг выдал, что «болеет за преступников». Кто‑то посмеялся, кто‑то только рукой махнул: «Ну, подросток, что с него взять». Но эти слова, почему‑то намертво засели в памяти. И сейчас, спустя годы, он думал: может, в том, казалось бы, невинном увлечении и кроется начало пути — как зародыш, невидимый для окружающих.

Первая отправная точка, которую взрослые не замечают, потому что видят только внешнее послушание, а не то, что происходит внутри. И от этого становилось особенно неспокойно: ведь на производстве он видел, как быстро человек раскрывается, когда дело доходит до настоящей работы и ответственности. А вот как заранее понять, что в мальчишке зреет, не знал. И эта неизвестность тревожила больше всего. Как известно, улица одних воспитывала для тюрьмы, других — для спорта, на третьих не оказывала никакого видимого воздействия. Как же так выходит, что растут в одном дворе, под одним небом, а смотрят на мир по‑разному? Вот Сашка тянется к лихому, к запретному, а Максим с Денисом держатся ровно, будто в них с детства вколотили невидимый стержень. И этот стержень не в силе, не в крике — он был в их доме, в тишине, в правилах, которые не писали, но знали наизусть.

Можно сказать, что для семьи Гладышевых уличная рулетка была не про удачу, а про ежедневный труд — и про то, что в их доме держалось не на силе, а на тишине и правилах, которые не писали, но знали наизусть. Развитием сыновей занималась в основном мать, Зинаида Павловна. По состоянию здоровья она не могла работать физически, и, если не считать временных подработок, числилась домохозяйкой. С малолетства для Максима и Дениса существовало неписаное табу: о мамином здоровье не говорили ни с кем. Ни один из друзей не знал, что с ней не так, где у неё болит и почему она не может полноценно трудиться.

Отец, Егор Кузьмич, работал на фабрике «Красная Ветка» помощником мастера и являлся единственным кормильцем. По характеру был молчалив, и тем, кто его плохо знал, казался угрюмым и нелюдимым. При среднем росте и телосложении он обладал невероятной силой. Ещё в барачные времена, когда топили дровами, выпросил у электриков, менявших столбы на улице Правды, старый деревянный столб. Те, желая подшутить, подзадорили: