Вся жизнь по анекдотам

— Что случилось-то? На вас живого места нет.

— Да я в пятницу в самом конце смены увидел открытый канализационный люк. Подумал, детишки в выходные начнут по стройке лазить, не дай Бог, кто провалится. Ну, ковшом своего экскаватора дыру и заткнул. А сегодня прихожу на работу, ковш поднимаю, а из люка вылезают три разъярённых сантехника…

Папа стоял в коридоре и чувствовал, как его лицо расплывается в улыбке. Впервые за всю больничную историю он почувствовал духовное родство. Не с летчиком, не с директором, не с бабушкой двадцати семи лет. А с экскаваторщиком. Потому что экскаваторщик, как и папа, — пострадал от доброго дела. Папа провожал гостей — получил кирпич. Экскаваторщик заткнул люк — освободил ковшом трёх сантехников. Оба — хотели как лучше. Оба — получили как всегда.

Папа вернулся в палату, лёг на койку и сказал соседу:

— Знаешь, я понял.

— Что?

— Что добрые дела — это как кирпичи. Только летят в обратную сторону.

Сосед посмотрел на папу. Потом на свою руку. Потом снова на папу. И сказал:

— Серёга, заткнись. А то я руку сломаю о твою тумбочку.

Папа кивнул. И замолчал. На целых пять минут. Рекорд. Потом повернулся и тихо спросил:

— Слушай, а сантехники-то хоть живы?

Сосед застонал. Лётчик, лежавший у окна и весь этот момент молчавший, повернул голову и сказал:

— Живы. Но, наверное, тоже в этой больнице. Только — в другом крыле. Потому что в этом — уже не помещаются.

Чтобы удовлетворить своё любопытство, папа и ещё один больной заглянули в морг. А там как раз главврач с проверкой перед приходом какого-то ответственного чиновника. Спрашивает у дежурного:

— С чего это все трупы у тебя улыбаются?

— Вы же сами приказали подготовиться, если проверка к нам нагрянет…

Папа стоял в дверях морга и не знал, что чувствовать. С одной стороны — трупы улыбаются, и это, конечно, страшно. С другой — дежурный воспринял приказ буквально. С третьей — сторон у папы было уже слишком много, и голова с повязкой начинала болеть от каждой новой.

Товарищ, с которым папа заглянул в морг, побледнел и тихо сказал:

— Пойдём отсюда.

— Пойдём, — согласился папа. — Но запомним: если в морге улыбаются, значит, где-то плачут живые.

Товарищ посмотрел на папу и спросил:

— Это ты сам придумал?

— Нет. Это кирпич.

С папой в палате лежал восьмидесятилетний старик. Пришла медсестра и стала готовить его к операции, надо было побрить волосы в паху. Она снимает одеяло и видит огромный член. Не удержалась и с восхищением:

— Дедушка, это же мечта любой женщины, настоящий молот!!!

Старик с улыбкой:

— Лет десять назад я вешал на него ведро с водой и пробегал сто метров, не помогая руками!

Медсестра:

— Ну, теперь-то, наверное, это не получается?

Дедуля:

— Да куды там, дочка, коленки здорово подводят…

Папа лежал на койке и смотрел в потолок. Он думал о старике. Восемьдесят лет, коленки подводят, а ведро — помнится. В жизни человека есть две категории достижений: то, что помнишь, и то, что можешь. В двадцать — можешь, но не помнишь. В сорок — и можешь, и помнишь. В шестьдесят — помнишь, но не можешь. В восемьдесят — помнишь, не можешь, но рассказываешь. И вот это рассказывание — и есть главное. Потому что ведро с водой — это, конечно, достижение. Но рассказать о нём так, чтобы медсестра покраснела, а палата — засмеялась, — это достижение гораздо большее.

Медсестра так растерялась, что непроизвольно выпалила:

— Дедушка, не волнуйтесь. Мы вас обязательно вылечим, вы ещё до пенсии доживёте.

Дедуля посмотрел на неё. Потом на свой возраст. Потом снова на неё. И ничего не сказал. Потому что, если тебе восемьдесят, а медсестра обещает, что ты доживёшь до пенсии, — тут либо смеяться, либо плакать. Дедуля выбрал молчание. Потому что молчание, в отличие от пенсии, — доступно. И не требует выписки.

А вечером всю папину палату мужик рассмешил, а папа на другой день маме рассказал. Жил весельчак с женой уже двадцать лет, отношения горячность потеряли. Вот он ей и предлагает:

— Давай в ролевые игры играть для более острых ощущений. Ты типа госпожа, я раб. Оденешь мне ошейник с поводком на шею и будешь меня бить плёткой, пока во мне вновь любовь к тебе не взыграет.

Жена не сразу, но согласилась, купили необходимые принадлежности. И вот начала его охаживать плёткой, да приговаривать:

— А помнишь ты ночевать, домой не пришёл?

— А помнишь, ты напился и к моей подруге приставал?

— На дне рождения у Вальки на меня замахнулся?

И с каждым воспоминанием всё больнее и больнее ударить норовит. Под конец так разошлась, что взяла табуретку и что есть силы по голове…

Мама сильно смеялась, а Вовочка не понял, что это за «ролевые игры» такие у взрослых, что после них лечиться надо.

Вовочка сидел на стуле, болтая ногами, и думал. Он понял только одно: взрослые играют в игры, после которых попадают в больницу. Это, в его картине мира, ставило ролевые игры в один ряд с провожанием гостей, царапаньем «Лексуса» и чиханием в шкафу. Все эти занятия — для взрослых — что-то значили. А для Вовочки — означали только одно: после них — гипс. Или повязка. Или табуретка по голове. Он посмотрел на папину повязку и спросил:

— Пап, а это тоже ролевая игра?

— Что? — не понял папа.

— Ну, кирпич. Это ты тоже играл?

Папа посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Оба покраснели. Потом побледнели. Потом мама сказала:

— Вовочка, иди к бабушке.

Вовочка пошёл. Но по дороге решил, что, когда вырастет, играть в ролевые игры не будет. Потому что, если после игры нужна табуретка, то игра — плохая. Лучше уж в машинки. Или в песочнице. Или в «тупой вопрос — тупой ответ». Потому что в «тупой ответ» бьют только словами. А слова, в отличие от табуретки, — не ломают. По крайней мере, не сразу.

А в соседней палате лежал переломанный машинист поезда и громко и с удовольствием рассказывал, что с ним произошло:

— Дело было так: одна толстая баба решила покончить с собой и броситься с моста под поезд. Однако не рассчитала момент и влетела спиной в лобовое стекло локомотива. А я веду себе спокойно поезд, задумался, и тут прямо мне в рожу влетает огромная жопа!!! Баба, кстати, тоже жива осталась…

Смеялась не только палата, где лежал машинист, а и все соседние, в которых был слышен его рассказ.

Папа, услышавший это через стенку, повернулся к соседу и сказал:

— Вот видишь. Я-то думал, что кирпич — это плохо. А, оказывается, бывает — жопа в лобовое стекло. И тоже — жив.

Сосед только вздохнул. Он давно понял, что папа сравнивает всё со всем. И каждый раз — находил общее. В данном случае — общее было в том, что оба прилетели. И оба — в голову. Только кирпич — сверху, а баба — с моста. Результат — один: больница. Голова — универсальная мишень. Что бы ни летело — летит в голову. Потому что голова — это первое, что выставляется вперёд. Когда идёшь провожать. Когда ведёшь поезд. Когда открываешь дверь. Голова — первая. И получает — первой.

Потом к бате подселили тихого скромного мужичка, по которому внешне определить, какие он потерпел ушибы и переломы, было нельзя. Больные любопытствуют:

— В связи, с чем вы в травмотделении оказались?

— Да нога у меня немного болела, врачи осмотрели, говорят: «Вы практически здоровы и мы не можем вас к нам положить». Но как только узнали, что я финансовый директор крупного холдинга, забегали, засуетились… Теперь говорят, не менее полугода мне лечиться надо…

Папа лежал и молча переваривал. Получалось, что диагноз — это не болезнь. Диагноз — это должность. Если ты — финансовый директор, то нога, которая вчера «практически здорова», сегодня — «требует полугода». А если ты — не финансовый директор, то та же нога — «идите домой, не задерживайте». Папа — не финансовый директор. Папа — это человек, которого коллеги не могут вспомнить, что он делал. А финансовый директор — это человек, которого помнят все. Особенно — врачи. Потому что финансовый директор — это не профессия. Это — диагноз. Диагноз, при котором ты — нужен. Не как человек, а как — счёт. Финансовый директор получает полгода. Папа — три дня. Разница — не в ноге. Разница — в должности.

А строителя, из соседней палаты, пришёл навестить друг. Сидят на лавочке в коридоре, разговаривают. Отец Вовочки к ним подсел и слышит, как пациент больницы жалуется своему другу:

— Врачи сказали, что дела мои плохи. Может, даже не выживу и, как бы мне ни было неприятно, чувствую перед тобой долг что-то сказать. Знай, что твоя жена тебе изменяет.

Посетитель аж, с лавки вскочил:

— Да? А как ты узнал-то?

— Я работаю на стройке прямо напротив вашей квартиры. И недавно увидел, как к твоей жене в гости пришёл незнакомый мужчина, преподнёс цветы и вытащил из дипломата бутылку сухого…

— А дальше-то что? — перебивает раздражённый друг.

— Дальше они сели на софу, выпили, поговорили, и он стал её обнимать…

— Ты можешь короче, что потом?

— Потом она поцеловала его и начала медленно раздеваться…

— Ну и?

— Дальше не помню. Нас собралось слишком много и леса обрушились…

Папа сидел рядом и молча переживал. Он переживал сразу за троих: за друга, которому изменила жена; за строителя, который из-за чужой измены сломал себе всё; и за себя, потому что он тоже однажды провожал гостей, и тоже из-за этого пострадал. Разница в масштабе: папа — один кирпич, а строитель — целые леса. Но причина одна: чужое удовольствие. В этом мире страдает не тот, кто развлекается, а тот, кто рядом.

Видя, что друг сильно расстроился, больной решил рассказать смешную историю:

— Прошлым летом к нам на стройку пришёл работать простоватый такой деревенский парень. Жарко, а рядом река, пляж. Иногда мы бегали туда на двадцать минут охолодиться водичкой. И вот этот парень, Иваном его зовут, подошёл к бригадиру и спрашивает: «Вы все старше меня, а на вас молодые девчонки смотрят, а на меня — ноль внимания». Тот ему советует: «А ты возьми огурец побольше и в плавки положи. Все девки будут твои». Ну, другой день Иван убежал на пляж один. Возвращается и рассказывает: «Все только на меня и смотрели, даже пальцами показывали. Правда, почему-то не только девки, но и мужики, и даже дети». Бригадир ему: «Так чтобы не вызывать ненужного интереса, огурец-то надо класть не сзади, а спереди». Строитель-то заржал, как конь, а посетитель даже не улыбнулся…

Папа посмотрел на посетителя и понял: человеку, которому только что рассказали про измену жены, огурец в плавках — не помогает.

В соседнюю с папкой палату привезли мужика после ДТП. Ехал на дачу по полю и врезался в единственный столб, стоящий посередине. Машину вдрызг, сам весь переломался. Спрашивают его больные:

— Как ты только на права-то сдал?

— Как, как… Инспектор дал вводную: «Вы управляете транспортным средством. Вдруг перед вами две фигуры — девочка и старушка. Кого будете давить?». Отвечаю: «Дык… ну это, старушку». А он мне: «Тормоз надо давить, тормоз!». Хорошо, что зарплата за последний месяц в кармане лежала. Так вот и сдал…

Папа слушал и думал: столб в чистом поле — это как кирпич с пятого этажа. Шанс — один из тысячи, и именно он срабатывает. В этом мире не бывает «мимо». Бывает — «попал». Потому что если ты есть — в тебя прилетит. Даже в чистом поле. Даже с правами. Даже с зарплатой в кармане. Потому что столб — один. И он — твой.

Ну, а отца Вовочки через неделю в больнице осмотрели и, несмотря на то, что голова ещё кровоточила и кружилась, лечащий врач сказал:

— Всё, больше не задерживаем, иди, лечись дома…

Папа в недоумении:

— Как? Я ещё болен, и работать не смогу.

Но доктор открыл ему глаза на простые, казалось бы, вещи:

— В больницу вообще ходят, чтобы узнать название болезни, а дальше лечат по своему усмотрению…

Папа переваривал. Получалось, что больница — это не место, где лечат. Это место, где называют. Тебе говорят: «У вас — сотрясение». И всё. Дальше — сам. Сам покупай таблетки, сам перевязывай, сам не работай. Больница — как справочное бюро: узнал название — и пошёл. А чем лечиться — от кирпича? Киселем? Валидолом? Молитвами и самогоном?

Выписал кучу разных лекарств неизвестного назначения и попрощался. Отец позвонил маме, пожаловался на медицину в целом по стране и в заключение сказал:

— Сейчас зайду в аптеку, лекарства выкуплю и домой…

Маму же хлебом не корми, дай всех загрузить работой, пусть и не самой необходимой в данный момент:

— Заодно купи дочери памперсы.

Папа вздохнул. Он уже начал забывать, каково это — получать задания от мамы. Неделя без заданий — и человек расслабляется. Думает, что он — свободен. Что повязка — это не только защита от кирпича, но и от поручений. Ан — нет. Повязка от поручений не спасает. Как, впрочем, и от всего остального.

Зашёл в аптеку. В очереди впереди стоит парень:

— Мне успокоительного.

— Вам в каплях или в таблетках?

— Не зли меня, падла!

Аптекарь побледнела и молча выдала всё — и капли, и таблетки, и, кажется, нашатырь. Папа стоял позади и думал, что вот он — идеальный пациент. Которому не нужны лекарства. Которому нужно, чтобы его — не злили. Потому что спокойствие — это не отсутствие стресса, а отсутствие людей, которые этот стресс создают.

Вовочка — то есть, папа — этим временем поглядел на цены, плюнул и подумал: «Буду лечиться молитвами и самогоном». Но наказ-то супруги надо выполнять при любом раскладе… Стоит задумчивый такой, смотрит на витрину и молчит. Аптекарь подумала, что он стесняется спросить, и взяла инициативу на себя:

— Молодой человек, вам презервативы?

Папа посмотрел на неё грустно и отвечает:

— Поздно, две пачки памперсов…

Аптекарь замерла. Потом посмотрела на папу. Потом на его повязку. Потом снова на папу. В её глазах, видимо, промелькнула картина: человек с повязкой на голове, которому поздно, потому что у него уже две пачки памперсов. А повязка — значит, было — не поздно. Или — наоборот. Разобраться казалось невозможно, и аптекарь решила не разбираться. Она молча выдала памперсы, папа молча взял, и оба молча разошлись.

По дороге отец зашёл в продовольственный магазин и послал маме СМС: «Какой кофе домой купить?». А у неё лирическое настроение, соскучилась и ответила просто: «Я предпочла бы крепкий, но мягкий, стремительный и нежный, который перевернул бы всё моё внутреннее существо вверх ногами. Открыл бы для меня мир искушений и безудержной чувствительности, закружил и придал бы новые ощущения!». Ответа долго не было, потом пришёл: «Понял, куплю водки!». После общения с мамой отца потянуло навестить умерших родителей. На него иногда неожиданно накатывает ностальгия…

Папа стоял у полки с водкой и думал. Мама — это человек, который может из кофе сделать водку. Не физически — физически у неё и так всё получается: курица, Ряба, Юля, Вовочка. А вербально — из одного слова — другое. «Крепкий, но мягкий» — это водка. «Стремительный и нежный» — тоже водка. «Перевернул бы всё внутреннее существо» — водка, без вариантов. А «мир искушений» — это, видимо, утро после.

Однако перед посещением кладбища зашёл в храм исповедаться. Батюшка ему:

— Пьёшь?

— Нет.

— Куришь?

— Нет.

— Жене изменяешь?

— Нет.

— Что, совсем грехов не имеешь на душе?

— Есть один. Вру много…

Батюшка посмотрел на папу. Потом на его повязку. Потом снова на папу. И сказал:

— Это не грех. Это — диагноз.

Папа не понял, к чему это — к лжи или к повязке. Но решил не уточнять. Потому что, если батюшка говорит «диагноз», значит, либо — врёт, либо — болен. А поскольку папа и так уже неделю в больнице, диагноз у него есть. И не один. Сотрясение, ложь и — кирпич. Три в одном. Как шампунь. Только от шампуня — чисто, а от папиного набора — грязно. Потому что если ты врёшь, не пьёшь, не куришь и не изменяешь — значит, ты либо святой, либо — папа. А папа — не святой. Папа — это человек, который три раза ответил «нет» и один раз — «вру много». И этот один раз — перевесил все три «нет». Потому что ложь, как и кирпич, — падает всегда. И всегда — в голову. И от неё, в отличие от сотрясения, — повязка не помогает.

Мамке, кстати, волей-неволей пришлось зайти за Вовочкой в детское учреждение, бабушке Тане чего-то нездоровилось. Идут назад домой из садика мамочка с сыном, и Вовочка спрашивает:

— Мам, а папа уже дома?

Она решила ответить кратко:

— На кладбище…

Вовочка минут пять молчал, обдумывал, а потом сказал:

— А чего сразу на кладбище-то, может, ему надо было ещё в больнице полежать?…

Мама остановилась. Посмотрела на Вовочку. Потом на дорогу. Потом снова на Вовочку. Она поняла, что совершила ошибку. Что нельзя говорить четырёхлетнему ребёнку «на кладбище», если имела в виду «навещает могилу родителей». Потому что ребёнок понимает — буквально. И буквально — это значит, что папа — на кладбище. А на кладбище — лежат. А если папа лежит на кладбище, значит, папа — умер. А если папа умер, значит, Вовочка — сирота. А если Вовочка — сирота, значит, ему — памперсы не нужны. Нужны — другие вещи. Например — сиротский приют. Или — бабушка Таня. Если, конечно, бабушка Таня — не на кладбище тоже. Потому что бабушка Тане, напомнил себе Вовочка, «чего-то нездоровится». И «нездоровится» — это, может быть, тоже — шаг к кладбищу. Только — медленнее, чем у папы. Папа — быстро. Кирпич, больница, кладбище. Бабушка Таня — медленно. Нездоровится, нездоровится, нездоровится. Но итог — один. И Вовочка, хоть и четыре с половиной года, уже это понимал. Потому что Вовочка понимал — всё. Как Ленка. Как Сашка. Как — Бог. Только Бог — молчит. А Вовочка — нет.

— Вовочка, — сказала мама, — папа — живой. Он навещает могилу своих родителей. Это — другое.

— Какое?

— Ну… Он идёт к бабушке и дедушке. К своим. Не к нашим. К своим.

Вовочка задумался. Потом спросил:

— А они тоже — кирпичом?

Мама не поняла. Но Вовочка уже не пояснял. Он шёл и думал о том, что в его семье все — куда-то идут. Папа — на кладбище. Мама — в садик. Бабушка Таня — в нездоровится. Юля — в памперсы. И только он, Вовочка, — идёт домой. Потому что домой — это единственное место, куда не надо идти с заданием. Дом — это место, где ты уже есть. И где тебя — ждут. Если, конечно, дома — не кладбище.

После болезни папа вышел на работу, но отношение к нему со стороны начальства ухудшилось, словно он без причины прогулял целую неделю. А у мамы была школьная подруга, которая работала в прокуратуре, и она предложила идею… Отец вернулся с работы весёлый и похвалил супругу:

— Здорово ты придумала. Я пришёл с твоей подругой на предприятие. Она в форме сотрудника прокуратуры, строгая такая. Отрекомендовал всем, как твою сестру, провёл по кабинетам руководства, а когда зашли к главному начальнику, я и его представил. Говорю: «Это мой босс. Кстати, ещё ни разу не сидел». Когда подруга ушла, со мной все на «вы», включая руководство… В общем, совершенно изменилось отношение со стороны начальства…

Папа рассказывал это маме, а Вовочка сидел рядом и слушал. Он не понял, почему подруга мамы в форме — это хорошо, а Мишка Галкин с кирпичом — это плохо. Оба — с оружием. Оба — влияют. Разница — в форме. У подруги — прокуратура. У Галкина — кирпич. Но результат — один: все начинают уважать. Только Галкин — снаружи, а подруга — изнутри. Вовочка подумал, что, может, и ему стоит привести Ленку в форме. Не в прокуратурной — в садиковской. И сказать воспитательнице: «Это моя подруга. А это — моя воспитательница. Кстати, ещё ни разу не сидела». Может, тогда и в садике — зауважают. Или — забоятся. Что, в данном случае, — одно и то же.

Вся алкогольная продукция в магазинах в очередной раз подорожала, видимо, из-за подорожания дрожжей. И задумали папа с мамой сделать домашнюю настойку. Мол, дёшево и сердито. Отец перемолол хрен и, обливаясь слезами, распихивал его по бутылкам с водкой. В это время звонит подруга мамы тётя Оля:

— Привет!

— Привет.

— Как вы? Чем занимаетесь?

— Я телек смотрю, а муж хрен в бутылку засовывает…

На том конце пауза, потом тётя Оля робким голосом:

— И как, лезет?

— Ещё как! Он его на мелкие кусочки разрезал…

На другом конце провода было долгое молчание, а потом бросили трубку. Воображение у тёти Оли, как говорится, будьте-нате.

Папа стоял на кухне, с глазами, красными от хрена, и думал. Слово «хрен» — вообще самое неудачное слово для телефонного разговора. Потому что оно означает — одно. А звучит — как другое. И если ты говоришь «муж хрен в бутылку засовывает», то собеседница слышит не процесс, а — состояние. И состояние — пугает.

Вовочка сидел в углу, смотрел на папу с красными глазами и тихо спросил:

— Пап, а это тоже ролевая игра?

Папа посмотрел на Вовочку. Потом на хрен. Потом на бутылку. Потом снова на Вовочку. И сказал:

— Нет, сынок. Это — не ролевая игра. Это — жизнь. Жизнь, в которой папа ловит кирпичи, засовывает хрен в бутылки, отвечает «поздно» в аптеках, пишет СМС про водку, исповедуется в храме и ходит на кладбище. А потом — возвращается домой. К маме. К Юле. К тебе. И к бабушке Тане. И всё начинается заново. Потому что жизнь, в отличие от больницы, — не выписывает. Она — держит. Как повязка. Только — на всю голову. И на всю жизнь. Жизнь — это не болезнь. Это — диагноз. Который, как сказал батюшка, — не грех. А — факт. И с этим фактом — живут. Если есть смех. И мама. И Вовочкино «мамочка, я тебя очень люблю». И тост «за курочку Рябу». И хрен — в бутылке. И кисель — в стакане. И сосед по койке, который просит заткнуться. И лётчик, который пишет письмо. И рыбка, которая уплыла. И всё это вместе — жизнь. Которая не выписывает. А — принимает. Всех. Даже — папу. Даже — с повязкой. Даже — с кирпичом. Потому что — принимает. И — держит. И — не отпускает. Слава богу.