Ворожей Горин. Зов крови

Глава 1

Все персонажи данной книги, равно как локации, названия организаций и события – вымышлены. Любые совпадения случайны. А если вам показалось, что где-то вы подобное уже видели, слышали, осязали или ощущали иными органами чувств, то вам не показалось. Вы заворожены.

«Вот же зараза… Только тебя мне тут не хватало!» – мысленно ругнулся я, оглядываясь по сторонам.

А ведь на этой тропинке я как минимум с тремя людьми уже разминулся. От метро я шел на автомате – типичное поведение зомби-жителя мегаполиса. В таком состоянии мозг вообще не обращает внимания ни на что, кроме основной цели – добраться из точки «А» в точку «Б». Тем не менее конкретно сейчас память услужливо подсказала, что по этой неприметной тропинке один за другим мимо меня прошли двое мужчин, а за ними и женщина с сумками. Ее я запомнил, потому что разминуться было тяжело – сугробы вокруг, а тропинка узкая. Этот проход между домами был удобным, поскольку экономил горожанам, спешащим к метро, минут пять-семь. Не так уж и мало по нынешним временам, особенно если спешишь с утра. Стало быть, размышлял я, люди здесь точно проходили, и никто не остановился, никто не помог. Сволочи. Хоть бы скорую вызвали…

Я вновь перевел взгляд на сугроб, где лежало уже немного припорошенное снегом тело. Рядом с человеком (кажется, это была женщина) лежала початая бутылка дешевой водки, старая потертая сумочка из кожзама и два костыля.

Вот, что, блин, с этим миром не так? Не могли же те люди не увидеть эту даму с костылями…

– Вот же…

На ум приходили только некультурные слова. Все они видели, все понимали, но тем не менее решили пройти мимо. Предпочли не вмешиваться в судьбу этого человека. Да, асоциального, бесспорно, опустившегося донельзя, но все же человека. А ведь она, возможно, чья-то жена, чья-то мать, чья-то дочь…Интересно, как им после этого работаться будет? Какие сны будут сниться? Шевельнется ли хоть что-нибудь в их изгаженных душонках? Что-то сильно я сомневался в этом. Ничего у них не шевельнется, (ну или шевельнется, но только в штанах и не по этому поводу), и спать они, скорее всего, будут преспокойно. Это не их беда, так чего же им тогда переживать? Вот придет на их порог страшная старуха с косой, тогда и будут горевать. А так, моя хата с краю – ничего не знаю. Не люблю таких, прямо зло берет.

– А вам, Григорий Олегович, видимо, больше всех надо? – спросил я сам себя, забираясь по колени в сугроб: нужно было проверить, жив ли этот подснежник или уже окоченел. Оба варианта гарантировали мне незабываемые полчаса-час общения с государственными службами. В первом случае со службой здравоохранения, во втором – правопорядка. И это еще если сильно повезет. А так, кто ж ее знает, сколько она тут лежит?

В ботинки тут же набился снег, усугубляя и без того не самые приятные ощущения от раннего подъема, поездки в переполненном вагоне метро и пробежки по морозной Москве до ГКБ.

– А? Чего надо? Вали на х… отсюдова! – еле ворочая языком, отозвалось из сугроба пьяное замерзающее тело.

– Так, живая и в сознании. Уже неплохо, – констатировал я и полез знакомиться с дамой ближе.

В ответ на мои тщетные попытки нащупать пульсацию шейной артерии пьяное существо выдало еще пару «ласковых» в мой адрес. Кстати, думаю, другие бы на моем месте тут же руки в ноги взяли бы да и свалили, поскольку наглости пострадавшей было не занимать – ей помогают, а она еще и матом тебя кроет. Но то – другие. Себе я такого позволить не мог. Почему? А хрен его знает. Не такой уж я и хороший человек на самом деле. Для некоторых, прямо скажем, вообще тот еще подонок. А вот в таких случаях ничего не могу с собой поделать. Ну как тут не вмешаться? Уже как минимум трое мимо прошли. Я четвертый и, если уйду, возможно, окажусь последним, кто видел эту барышню живой. Мороз с ночи еще не ослаб, чудо, что тетка вообще до сих пор дышит.

– Давно тут валяешься? – как можно небрежнее спросил я женщину, понимая по цвету ее лица и общей заторможенности, что адекватного ответа не дождусь. Пульса я, кстати, так и не нащупал – бомжиха явно замерзала, хотя и сопротивлялась моим попыткам оттянуть кверху ее веки и осмотреть зрачки. На свет, к слову, зрачки тоже уже почти не реагировали.

– Да иди ты в ж… (непечатно), – повторила бомжиха, вяло отмахиваясь от меня руками без перчаток. С каждым новым разом адрес, куда мне следовало, по ее разумению, удалиться, она указывала все неувереннее. Наконец ее речь стала полностью бессвязной, а сознание отключилось.

В пользу того, что передо мной именно бездомная женщина, говорило многое: и ее одежда с чужого плеча, мешковатая, грязная и слишком уж не соответствующая сезону, и запашок, исходящий от нее, со стойкими нотками перегара и свежеобосранного исподнего. Впрочем, «запашком» вонь, исходящую от этой женщины, назвать можно было лишь условно. В последние несколько дней она явно справляла физиологические потребности, не снимая порток.

Многие бомжи зимой действительно так делают – ходят под себя, не особо заботясь о гигиене и прочих неудобствах. Не беспокоят их ни мнение окружающих, ни собственный дискомфорт. Сам несколько раз видел подобную картину. Правда, делают они это в местах, где можно сразу согреться – у метро прямо на выходе из стеклянных дверей, обдуваемые теплым воздухом подземки, или у торговых центров. Бывает, ютятся в подъездах ветхого или аварийного жилья, если находят таковые незапертыми. Чаще же их временным прибежищем в такую вот «нелетную» погоду становятся притоны, подвалы, заброшенные стройки, теплотрассы или ночлежки. Последних в городе, кстати, не сказать что много, да и не пускают туда совсем уж асоциальных товарищей. И это еще столица – то, что творится в регионах, даже страшно представить.

«Моя» же бомжиха выбрала не самое подходящее место, чтобы лежать обделанной. Утром на термометре было двадцать семь градусов со знаком минус. Январь. Крещенские морозы на носу. Я и сам уже изрядно продрог, хотя одежда на мне была сухой и под стать погоде. Глаза от ветра слезились, ресницы на морозе постоянно слипались, пальцы на руках без перчаток мгновенно замерзали.

Я оторвался от женщины, вновь вышел на тропинку и взглянул на картину в целом. Выводы не заставили себя ждать – бомжиха лежит здесь не так давно. Видимо, ходила за спиртным в ближайший ларек, да так и не дошла обратно до места своей дислокации. Часа на таком морозе было более чем достаточно, чтобы замерзнуть насмерть, но она была еще жива и даже материлась. Стало быть, лежит недолго, но сути дела это не меняло. Ее посиневшие кисти с негнущимися уже пальцами, затухающее сознание и не таящий на лице снег говорили о том, что действовать нужно немедля.

– Нет, ну что мне с тобой делать? – вновь задался вопросом я, доставая из внутреннего кармана пуховика телефон. Экран вспыхнул, показав время – без четверти восемь. Я уже опаздывал. – Вот зараза! – выругался я и задубевшими пальцами набрал на телефоне номер службы спасения.

Вся кутерьма с бомжихой, начиная от подробного описания происшествия диспетчеру службы спасения и до передачи уже почти безвольного тела с рук на руки бригаде скорой помощи, отняла полчаса моей жизни. Кроме всего прочего, меня еще и обматерили. Сперва отметилась женщина-фельдшер, а после и ее водитель, с которым мы на пару грузили бомжиху в старенькую газель. Фельдшер не постеснялась вставить мне шпильку о том, что «эту … (назвала она пострадавшую так, что и сказать стыдно) ни один приемник не возьмет», а водитель кастерюжил меня двухэтажным чисто за компанию. У них с фельдшерихой, видимо, слаженный тандем был.

– Вызывают, мля, на такую херню… Сердобольные, мля, все стали… – бубнил себе под нос водитель. – А я, между прочим, не нанимался, мля… У меня, между прочим, грыжа… Хай бы себе дохли, паразиты… Естественный отбор, мля, в действии!

– Да заткнись уже, Михалыч! – осадила водителя фельдшер, шагавшая за нами и на ходу запрашивающая место в ближайшем стационаре. – Или ты мне самой предлагаешь носилки тягать? Ты, кстати, еще неплохо устроился, пень трухлявый! Тебе только баранку крутить, а мне с ней в обнимку ехать, а потом еще сдавать в приемник! Вот оно тебе надо было?! – последняя фраза была адресована уже мне. – Тринадцатая же рядом!

– А мне что, мимо надо было пройти? – возмутился я. – Поступить, как все? Только для того, чтобы вам было приятнее дежурство завершать? Или прикажете по сугробам ее в больничку на себе переть? Откуда я знаю, может, у нее переломы или травма спины. Таких трогать нельзя, вам ли не знать.

– Медик? – с каким-то странным сочувствием в голосе уточнила фельдшер. Я лишь угукнул в ответ. Как уж она догадалась, не знаю, да только верно тетка подметила – студент-медик я. Точнее, ординатор первого года – никак не привыкну к новому статусу.

Женщина-фельдшер ничего больше вслух не сказала, но в спину мне явно прилетело несколько крепких пожеланий. Такое чувствуется даже на расстоянии. Впрочем, обращать на это внимания я не собирался. Моя совесть чиста, я мимо не прошел. Кем бы эта бомжиха ни была, она чья-то дочь, чья-то жена, мать или какая другая родственница. А что до фельдшера – тут уж кто на что учился. Выбрала такую профессию – будь добра испить сию чашу до дна со всеми вытекающими. И потом, у каждого своя судьба, каждый свой собственный крест несет. Мой, к примеру, крест – быть таким вот сердобольным и вечно за это получать по башке от суки, которую некоторые неразумные граждане судьбою величают. Вечно пожалею кого-нибудь, впрягусь, а после разгребаю за троих. И ведь знаю же, что чаще всего такое вмешательство в чужую судьбу боком выходит – нет же, все равно лезу и лезу. И так раз за разом, одни грабли за другими. Бэтмэн хренов…

На дежурство я, разумеется, опоздал. Третий раз за месяц. За такое по головке не погладит никто. Первой, естественно, начнет возбухать моя соученица, Настюха Ярцева, которой вместо своих трех «лежаков» наверняка еще и моих осматривать пришлось. Мы с ней одну палату на двоих ведем. Самую пожилую, к слову, палату. Туда сгружают весь «валежник» из приемки, а мы эти Авгиевы конюшни с Настюхой подчищаем. Чаще путем назначения правильного лечения и выписки, но бывает, что и в патологоанатомическое отделение своих «одуванчиков» отправляем. Редко, но все же бывает. Я, кстати, еще никого не «хоронил» и молил всех существующих богов на свете, чтобы меня сия участь миновала. Головой понимаю, что у каждого врача свое кладбище имеется, но все же всеми силами стараюсь отсрочить торжественное открытие сего заведения скорби в своей медицинской карьере.

За моей однокурсницей, разумеется, взбеленится и Любовь Владимировна Жабина, заведующая отделением кардиологии, где мы проходим ординатуру. Угадаете с трех раз ее погоняло?

Разумеется, не обойдется и без шпилек от тройки верных жабьих головастиков: Шпаги, Курицы и Борща – штатных врачей-кардиологов вышеупомянутого отделения кардиологии 13-й ГКБ. Они нас, ординаторов, якобы уму-разуму учат.

И, кстати, это не я такой невоспитанный – клички им, как, впрочем, и нам, ординаторам, придумала сама Жаба, так что я тут не при делах. На самом же деле наших незабвенных педагогов и наставников в миру звали иначе: Екатерина Валерьевна Шпагина, Татьяна Васильевна Курочкина и Жанна Викторовна Борщева. Вся святая троица – врачи высшей квалификационной категории. Жаль только, что с категориями не раздают человечность.

Впрочем, отвлекся. К врачам своим мы обращались, разумеется, по имени и отчеству, как того требует этика и деонтология. Лишь наша Жаба не снисходила до уважительного обращения к своим подчиненным и обращалась к ним исключительно по кличкам. Хотя, на мой взгляд, панибратское обращение к себе Жабы Владимировны наши врачихи действительно заслуживали. Уж не знаю почему, но с самого первого дня нашей ординатуры они принялись нас изводить. Их прямо хлебом не корми, дай довести своих ординаторов до истерики. И ведь как только они над нами не издевались: и клички придумывали, и личную жизнь нашу, нисколько не стесняясь, обсуждали вслух, и неудачами в работе тыкали, намекая на нашу лень, некомпетентность и никчемность… Мне-то что, я в армии служил, а вот моим соученикам действительно было тяжко.

В общем, занимались наши доктора неприкрытой травлей и откровенным буллингом. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. В глаза мы им, разумеется, ничего и никогда не говорили, никаких бунтов не замышляли. Да и что, собственно, можно сказать тем, от кого зависят твои итоговые оценки? В целом за полгода ординатуры мы к такому обращению привыкли и даже иногда подыгрываем нашим кураторам. Но в душе все же ненавидим эту троицу лютой ненавистью и уже считаем дни до того момента, когда все это закончится.

Говоря «мы», я имею в виду себя, Григория Горина, двадцати восьми лет от роду, и свою группу из одиннадцати ординаторов первого года. И учиться нам в этом гнилом, (чего уж греха таить) отделении осталось еще полгода. Так что расслаблять булки пока рановато. Второй год ординатуры обещал быть куда проще, поскольку там мы начнем выбирать специализацию и сменим восемь отделений за год.

Черт, сегодня еще и понедельник, вспомнил я, проходя через КПП и ныряя в неприметную дверь, ведущую в подвал нашего корпуса. Косяк – наш замглавврача по лечебной части – наверняка с меня скальп снимет за пропуск его еженедельной конференции, которую мы за глаза называли не пятиминуткой, а «пятипобудкой» (там, как вы поняли, не «побудка», а другое созвучное этому слово употребляется). Ну и хрен с ним, достал. Что он мне сделает? В очередной раз унизит? Дежурить заставит? Так у меня этих дежурств и без того выше крыши. Я в этой больнице еще и подрабатываю – дежурю сутки через трое в паллиативном отделении. Работенка непыльная, и платят неплохо, поскольку работа в паллиативе считается психологически тяжелой. Много смертей, много вскрытий, много посмертных эпикризов. А по факту мне всего-то нужно ночь в отделении отсидеть да скорректировать лечение, если что внезапное случится. На крайний случай – вызвать реаниматолога (это если кто из пациентов крякнуть надумает), ну и «покачать», разумеется, «помирашку» до его прихода. В такие ночи, правда, приходится принимать участие и в других реанимационных мероприятиях, как то интубация, искусственная вентиляция легких или же катетеризация мочевого пузыря, но случается такое нечасто, так что я привык.

– А ты не торопишься, как я погляжу, – первой встретив меня на этаже, съязвила Шпага. Женщиной она была вполне себе… Как говорится, все было при ней, но вот характер… – Борщ тебя уже ждет не дождется. Обещала кастрировать прилюдно. Она твоей Ирочке всю маковку прогрызла, – тут Шпагина резко скривилась и даже демонстративно отшатнулась. – Фу… А чем это от тебя воняет, Гриш?

– Форс-мажор у меня, – буркнул я в ответ и быстро нырнул в ординаторскую. Нужно было переодеться (запашок от меня действительно был еще тот, спасибо бомжихе) и хлебнуть чего-нибудь горячего. Замерз я все-таки крепко.

– О, явление Христа народу! – тут же взялась песочить меня Жаба, но, осознав, что весь ее труд пропадает даром (в ординаторской никого, кроме нас двоих, не было), выключила фонтан своего остроумия и просто спросила: – Гришенька, а у тебя вообще личная жизнь планируется, или как?

– Доброе утро, Любовь Владимировна, – дежурно улыбнулся я Жабе и побрел к своему шкафчику переодеваться. – Вы это с какой целью интересуетесь?

– Да Косяк, эмм, тьфу ты… – она притворилась, что оговорилась, и тут же поправилась. – Косяков про тебя на конференции вспоминал.

– Недобрым словом, полагаю?

– Интересовался, какое из воскресных дежурств ты себе возьмешь за прогул, хочет лично в этот день приехать и в глаза тебе посмотреть.

– Ну да, как же, приехал один такой в свой выходной…

– Нет, Гриша, ты не прав, Кирилл Иванович человек хоть и занятой, но за своих ординаторов всегда горой. Он так сегодня переживал за тебя, что даже забыл все слова… кроме матерных. Ты б забежал к нему, показался. Мол, все со мной хорошо, Кирилл Иванович, не извольте беспокоиться.

– Любовь Владимировна, ну не специально я в истории всякие влипаю… – начал было оправдываться я, слишком поздно сообразив, что у фельдшерихи со скорой можно было какую-нибудь бумажку попросить в подтверждение своего алиби.

– Да мне-то что? – пожала плечами заведующая. – Как по мне, так можешь вообще не приходить. Вы мне тут как шли, так и ехали. От вас одна морока.

Это, кстати, она наговаривала. Была от ординаторов польза, была. Мы много текучки выполняли за докторов: кому посмертник написать, кому выписной эпикриз, кому ЭКГ снять в палате, кому анализы справить поскорее… А пока мы всей этой мишурой занимаемся, «настоящие» доктора, те, которые надежда и опора отделения, «платных» пациентов смотрят да кассу общую делают. Это только на бумаге у нас в стране бесплатно лечат в городских стационарах, на деле же всегда есть простые палаты, а есть не очень простые. Там и пациенты чуть благодарнее, и отношение к ним чуть лучше. А чтобы это отношение показать, им время нужно уделять. А где его взять, это время, если у тебя писанины выше крыши и другие палаты валежником из «простых» и «неблагодарных» завалены? Правильно, можно использовать «рабский», простите, праведный труд ординаторов первого года. Им же, кроме пациентов, в этой жизни что еще нужно? Правильно – ничего им, кроме пациентов, не нужно, поскольку опыт – его за деньги не купишь. Любой случай уникален и рано или поздно приведет ординатора к вершинам врачевания, стало быть, отказываться от такого благого занятия не имеет права ни один из нас. Хотя нет, вру: помимо пациентов, любой ординатор просто жаждет подежурить. Вот прямо хлебом их, то есть нас, ординаторов, не корми, дай лишнюю ночь отработать в приемнике.

– В общем, бомжиху я спасал… – перебил я Жабу и вкратце рассказал о том, что произошло.

– Ну, я же сказала, мне без разницы, где ты там шарился. Ты это все Косякову расскажи и будь паинькой, возьми себе лишнее дежурство до того, как он на тебя наорет. Не гневи ни меня, ни его, ни главврача.

– Понял, – тяжело выдохнул я, вешая на шею стетоскоп и кидая в карман пульсоксиметр. – Пойду каяться.

– Куда? – не поняла Жаба.

– Как куда? К Косякову…

– Ты дурак?

– Простите, вы же сами сказали…

– Ты к нему иди после обеда, дурень! А сейчас дуй в свою палату, бестолочь, и пациентов новых принимай! Ты чего думал, за тебя уже всю работу Настюха сделала?

На самом деле, была такая мысль. Принимать первичных, а после докладывать их Жабе – то еще удовольствие. А у меня перед выходными как раз пустая палата оставалась, всех своих пациентов я благополучно выписал в пятницу, ибо койко-дни никто не отменял – вынь да положь оборот койки. Так что сейчас меня наверняка ждало как минимум три первичных пациента. А после них доклад с привычными уже унизительными комментариями наших наставников по поводу бездарно назначенного мною лечения. А в завершении трудового дня, как вишенка на торте, «наиприятнейшая» беседа с замглавврача по лечебной части Косяковым. Не день, а сказка.

Хотя, справедливости ради, день мог оказаться еще хуже, пройди я мимо той тетки. Не факт, что все эти неприятности меня миновали бы, да и привык я уже ко всему этому. А вот угрызения совести от того, что где-то по моей вине, точнее даже, из-за моего бездействия мог человек насмерть замерзнуть, терзали бы меня еще долго. А так не терзает ничего – значит, уже не зря прожил день. Значит, прорвемся.

Глава 2

– Да не кисни ты, могло быть и хуже. И ты того, не стесняйся, давай ешь! – Саша Павлов вновь пихнул мне бутерброд, завернутый в фольгу. – Бери-бери, я не обеднею, мне вообще на ночь жрать вредно.

Медбрат демонстративно похлопал себя руками по уже оформившемуся пузику, на собственном примере демонстрируя верность постулатов ЗОЖников о вреде питания на ночь и в сухомятку.

– Да неудобно как-то, – замялся я. – Ты ж на меня не рассчитывал, когда в ночную собирался.

– Неудобно мочевой катетер молоденькой девице ставить, а это… – он указал на сегодняшний график дежурств, где уже красовалась моя фамилия, – …это нужда, брат. Ты же не виноват, что Косяк тебе дежурство влепил, не отходя от кассы.

Я лишь покривился. Разговор с Косяковым действительно выдался не из приятных. Сегодня он что-то в особом ударе был: на меня и угрозы отчисления из ординатуры сыпались, и нотации, и даже панибратское обращение на «ты», чего в медицинской среде никто и никогда не приветствовал. К нам даже в институте с первого курса все преподы на «вы» обращались. Драли – это было. Взятки порой вымогали – это да. Но чтобы кто-то тыкать начал или голос повышать – такого отродясь не было. А тут нате, получите и распишитесь – хамское общение в стиле: «Я начальник, ты дурак». И чего этот Косяков до меня докопался, ума не приложу. Иной раз вроде смотришь на него – нормальный мужик. Дело свое знает и любит, ординаторов и интернов уму-разуму учит, опыт свой передает. А порой так доколебет, что хоть волком вой. Мог этот цербер нашей юдоли скорби и печали кого угодно до белого каления довести, но более всего он любил доводить именно меня. И чаще всего мне для этого даже косячить не требовалось – было вполне достаточно просто существовать и периодически попадаться ему на глаза.

В общем, настроение у меня после косяковской выволочки было ниже плинтуса, а потому я поспешил сменить тему разговора на более приятную:

– А что, у тебя и такое было? – неподдельно удивился я и, лукаво подмигнув медбрату. – Это я про катетер молоденьким девушкам…

– Эх, если бы, – мечтательно поглядел в потолок Сашка. – Кто ж меня, такого красавца, до своих прелестей допустит?

Наш медбрат, Саша Павлов, всегда был балагуром и душой компании. Женская половина коллектива любила его, причем не столько за внешность (она у Сашки была вполне заурядной), сколько за отлично подвешенный язык и способность раздуть из любой истории сценарий, достойный МХАТ. Мне Сашка тоже нравился, несмотря на все свои закидоны. А впрочем, у кого их нет, закидонов этих? Сашка вот любил приврать маленько, а иногда и не маленько. Короче говоря, все, что он нам рассказывал, можно было смело делить на два, а потом еще раз пополам – вот тогда его история худо-бедно могла сойти за правду. Признаться, я думал, он и сейчас завернет какой-нибудь потрясный водевиль про катетер вроде тех, которые он нам на том злополучном корпоративе месячной давности рассказывал.

Помню, мы с ним тогда здорово накидались. Вернее, я мало что помню, потому и говорю, что накидались мы тогда знатно. Ну, а что у трезвого на уме, как говорится, то у пьяного на языке. Сашка тогда много чего интимного из жизни нашего отделения порассказал. И про врачей наших, как оказалось, на поверку не таких уж и святых, и про средний медперсонал. И даже про кое-кого из руководства. Фигурировала в Сашкиных рассказах и история про отношения Косякова с одной странной, но очень привлекательной ординаторшей второго года. Лет пять назад как дело было, а все, кто в курсе, до сих пор ее помнят. Уж и ординаторши той давно нет в больнице, а история все живёт. Вот уж поистине правду народ глаголет: не плюй в колодец, из которого пьешь.

Вот зараза, опять этот Косяк на ум лезет! Никак он у меня из головы сегодня не идет. Может, потому что утром мне ему докладываться на конференции? Ладно, фиг с ним, с Косяком, своих дел по горло.

Сейчас мы с Сашкой сидели в нашей ординаторской на седьмом этаже и пили чай. Время близилось к полуночи, и, признаться, для понедельника дежурство было вполне себе сносным. Я успел посмотреть всех своих пациентов на этаже, принял еще двоих из приемника и даже назначил им лечение, согласовав его с дежурным терапевтом Варосяном. Куда там, я даже успел сбегать покурить на мороз в курилку, где встретил еще одного своего начальника – Женьку Соловьева, заведующего паллиативным отделением.

– Ты чего так поздно-то? – поинтересовался Соловьев, ежась на морозе и быстро, затяжка за затяжкой, выкуривая свой вонючий айкос. По какой-то неведомой мне причине он отказывался курить это новое чудо пропаганды нездорового образа жизни у себя на этаже. То ли нажаловался кто, что носками вонючими в туалете пахнет, то ли сам так решил, не знаю. Курить он ходил на улицу, как и все «староверы», предпочитающие стандартно тлеющие никотиновые палочки любым новомодным гаджетам.

– Да, Косяк на дежурство оставил, – признался я, прикуривая свою сигарету трясущимися от холода руками.

Стоять в курилке на открытом воздухе было невыносимо холодно. Под куртку, небрежно накинутую на плечи, проникал ледяной ветер, пробирающий до почек. Ноги в стареньких кроксах уже успели задубеть, простые штаны от хирургички вообще не спасали ни от ветра, ни от холода. Пальцы на руках жгло морозом нестерпимо, даже горячее дыхание не помогало. Вот как, скажите мне на милость, эта дурацкая вредная привычка заставляет нас, курильщиков, так страдать, да еще и добровольно? В общем, не выдержали мы с Женькой, докурить решили на ходу. Пока шли в корпус, я вкратце рассказал начальнику о своих утренних злоключениях, приведших к опозданию на работу и, как следствие, в кабинет Косякова.