Заметки мирянина. Воздух Церкви

Игры в бисер

В институте я писал дипломную работу по протопопу Аввкуму. Помню, на защите, а это было в 1985 году, мне сказали, что мои дипломные потуги при некоторой доработке можно издать в качестве научной статьи. Тогда я очень этим гордился. А сейчас перечитал свою дипломную работу с чувством горькой грусти. Это довольно неглупые ответы на совершенно бессмысленные вопросы. Игры в бисер. Это могло быть интересно, как интеллектуальная разминка, но ни какого самостоятельного значения не имеет. У меня была мысль переделать свою работу, но оказалось, что там нечего переделывать, потому что это ни о чём – выбросить и забыть.

Дело не в том, насколько я вырос с тех пор. Дело в том, что это написал юноша, который не верил в Бога, а перечитал старик, который уже четверть века в Церкви. Я давно уже переехал жить в другой мир. Конечно, ни один старик не станет играть в свои детские игрушки, но они могут быть дороги ему, как память о детстве. Вот только если старик понимает, что в детстве играл совсем не в те игрушки, в какие стоило, это уже не просто грустно, это очень горько.

А как воспринимать седовласых старцев, мэтров отечественного литературоведения, которые так всю жизнь в те самые вредные игрушки и проиграли, этим стяжав себе почёт, уважение и приличные профессорские зарплаты? Этот вопрос у меня возник, когда перечитал конспекты научных работ, которые тогда штудировал для своего диплома. Со студента, который что-то там строчил в перерывах между пьянками, не многое и спросишь, но с профессора, который посвятил этому всю жизнь, можно спрашивать по полному счету. Сейчас я пришёл в тихий ужас, когда прочитал, что писали корифеи отечественного литературоведения о сочинениях протопопа Аввакума.

Более всего поразила то, до какой степени литературовед может быть равнодушен к содержанию текста, который исследует. По поводу «Жития протопопа Аввакума» они пишут о его языке, о стиле, о жанровой природе, о реализме, натурализме, барокко – о чем угодно, только не о том, о чём это было написано.

Аввакум боролся с идеологией реформ патриарха Никона, он хотел донести до читателей свою правду. А их совершенно не волнует, правда это или не правда. Они говорят: «Вы только посмотрите, как это живенько написано. Это, наверное, барокко. Или не барокко?» И вот по поводу «аввакумовского барокко» они готовы спорить хоть всю жизнь, ни слова не сказав о том, за что боролся Аввакум.

Конечно, наивно было бы ожидать от советских литературоведов участия в богословских спорах, беда однако в том, что литературоведы и сейчас такие же: как только речь заходит о религии, они совершенно перестают воспринимать содержание, предпочитая рассуждать о красоте стиля. Они легко прощают автору его веру в Бога, как бы даже вовсе её не замечая (автор не виноват, что жил в средние века и разделял заблуждения эпохи) и говорят исключительно о художественных достоинствах текста.

Исходя из этой логики, почему бы литературоведам не изучить основательно «Майн кампф» Гитлера? Это ж книга. Это ж немецкая литература. У Гитлера, может быть, язык очень хороший, композиция необычная или ещё какие литературные новшества, а на содержание ведь можно и внимания не обращать. Почему до сих пор не появились литературоведческие исследования типа «Гитлер и Гёте» или «Влияние немецких романтиков на творчество Гитлера»? Но книга Гитлера так болезненно затрагивает живой нерв ХХ века, что ни кто и ни когда не будет пытаться исследовать её, как литературный памятник, абстрагируясь от содержания. С Аввакумом так можно, потому что исследователи совершенно не чувствуют, насколько болезненно его «Житие…» затрагивает живой нерв русского ХVII века, да и всей нашей национальной истории. Им не больно от содержания, поэтому они так легко рассуждают о стиле. Гитлера даже издавать боятся, как бы кто чему плохому не научился. Аввакума издают легко и радостно, не усматривая в содержании его сочинений ни каких страшных примеров.

За что же так любят наши светские исследователи сочинения протопопа, если им совершенно не интересно, о чем он писал? Г. М. Прохоров, к примеру, в предисловии к очередному изданию Аввакума писал: «Необыкновенная мощь его личности и красота … его языка». Но ведь у Гитлера с «мощью личности» тоже всё было в порядке, да и язык выступлений Адольфа Алоизовича весьма неплох. Талантливый был человек. Но в том, что касается Гитлера, для нас важнее то, на что была направлена «мощь его личности» и какие именно идеи он излагал своим красивым языком. А сколько людей погубили духовно, да и физически, сочинения «неистового протопопа», нас почему-то совершенно не волнует. Сильный мужик и красивый язык – этого нам достаточно для восхищения Аввакумом. (Зная, как распространено у нас истеричное отношение к Гитлеру, хочу уточнить, что не сравниваю Гитлера и Аввакума, и уж тем более их не уравниваю, речь лишь об исторической судьбе некоторых книг.)

А. Морозов писал про Аввакума: «Он создает новый тип литературного произведения». Беда наших исследователей в том, что они игнорируют один факт, относительно которого прекрасно осведомлены: сочинения протопопа Аввакума – это совершенно не литература. Аввакум не был писателем, таковым себя не осознавал и ни каких литературных задач перед собой не ставил. Нельзя же, в самом деле, объявлять литературой всё, что написано на бумаге, а потом как литературу исследовать. Аввакум был проповедником, писал он ровно поскольку, поскольку, сидя в земляной яме, не имел возможности обращаться к людям непосредственно. И писал он, как говорил, ни секунды не думая ни о языке, ни о композиции. Он просто не знал, что писать надо иначе, не так, как говоришь, потому и получилось столь ярко и живо. Но если бы Аввакуму сказать, что он «создал новый тип литературного произведения», да если бы ещё удалось ему объяснить, что это значит, он мог и в морду дать, настолько литературные задачи были далеки от тех задач, которые он перед собой ставил. Вообще, перспектива получить по морде от автора, про которого пишешь, должна бы многих отрезвить.

Не слабо, думаю, досталось бы и академику Д.С.Лихачеву, который писал: «Ценность чувства, внутренней душевной жизни человека была провозглашена Аввакумом с исключительной страстностью». Насколько это далеко от того, чем жил и чем дышал Аввакум! Протопоп «провозглашал», действительно с «исключительной страстностью», что надо сохранять верность Христу вопреки всему и не смотря ни на что. Ценность чувства как такового Аввакуму и в голову не могло придти провозглашать.

Можно смотреть на потоки крови и восхищаться её красивым цветом. Можно слушать призывы к самоубийству и восхищаться страстностью этих призывов. Но врать не надо. А Лихачёв врёт, когда пишет: «Борьба Аввакума с государством и церковью… это только новый этап борьбы за освобождение человеческой индивидуальности».

«Человеческая индивидуальность» не стоила для Аввакума вообще ни чего. Его интересует только верность человека Христу, и только за это он боролся. Правда Аввакума носит чисто религиозный характер, вне религии он ни какой правды не ищет и не находит. А говорить про «борьбу Аввакума с государством и церковью» можно только вконец одуревши от марксизма. Аввакум считал, что царь и патриарх отошли от Божьей правды, с этими отступлениями он и боролся, а государство и Церковь как таковые были для него родными и любимыми.

Верующие и неверующие, читая одну и ту же книгу, видят в ней совершенно разные вещи. Это не просто разница в убеждениях. Если человек верит в Бога, он живет в другом мире по сравнению с атеистами, у него всё восприятие реальности принципиально другое. Что для атеиста ужас, то для верующего радость, что для одного яд, то для другого лекарство, что для одного предмет самых напряженных стремлений, то для другого ни чего не значащие пустяки. Безбожник ни когда не сможет понять тот мир, в котором живут православные. Для них Церковь – это общественная организация, просто сумма людей или даже сумма священнослужителей. Для нас Церковь – совокупность христиан, как живых, так и усопших, во главе со Христом. Для нас вообще не существует «мертвых», то есть исчезнувших людей, а Христос, воскресший две тысячи лет назад, является активным Участником нашей повседневной жизни и тем Центром притяжения, к которому мы стремимся. Христос – Цель и Смысл нашей жизни. Для безбожника всё это сказки, но тогда зачем ему изучать тексты церковных авторов? Он там всё равно ни чего не поймет. В лучшем случае, он будет напоминать художника, далекого от физики, который, описывая ракету с ядерной боеголовкой, восхищается её красотой.

Протопоп Аввакум был человеком Церкви и писал для людей Церкви. Его тексты отражают специфическую церковную проблематику, смысл которой вообще недоступен человеку нецерковному. Что мог понять в сочинениях Аввакума тот юный безбожник, который когда-то писал дипломную работу, опираясь на исследования таких же безбожников, как и он сам? Но я не забыл про Аввакума, продолжая о нём думать и тогда, когда уже жил в Церкви. А недавно перечитал аввакумовские сочинения и был поражен тем, насколько актуально они звучат в XXI веке. Жизнь и сочинения неистового протопопа это целый набор примеров того, как должен поступать церковный человек. И как он ни в коем случае поступать не должен.

Правда Аввакума

В Аввакуме прежде всего привлекает предельная религиозная серьёзность. Вера для Аввакума не украшение жизни, а сама жизнь, не следование традиции, а способ существования, не то, что помогает нам жить, а то, за что не жалко отдать жизнь. И жития мучеников для него не повод для сентиментального умиления, а прямой пример для подражания.

Да, он был богословски безграмотен и не имел способности отличить обряд от догмата. Да, он был не в состоянии понять, что реформы патриарха Никона вообще не затрагивают вопросов вероучительных и ни как не искажают Истину православия. Да, конечно, не имело ни малейшего смысла страдать за веру в той ситуации, когда самой вере ни что не угрожало. Но для него верность обряду была неотъемлемой частью самой веры. Двумя перстами креститься или тремя, двигаться крестным ходом «по солнцу» или «против солнца», использовать ту или иную форму креста – всё это для Аввакума часть веры, а посягательство на веру он воспринимает, как посягательство на саму жизнь.

Не раз, уже будучи в Церкви, я думал о том, что Аввакум восстал не по делу, что из-за обрядов не стоило начинать такую большую войну. А потом понял, что тут всё сложнее. Да, действительно, и в XVII веке, и в XXI-м одной из распространенных церковных болезней является обрядоверие. Это когда вся религиозность сводится к строгому и неукоснительному соблюдению обрядов без малейшего представления о сущности православия. Это, конечно, не есть хорошо. Но в том-то всё и дело, что Аввакум, как ни странно, не был обрядоверцем. Он живёт и дышит только Христом, и весь его пафос в сохранении верности именно Христу, а не обряду. Но верность обряду для него неразрывно связана с верностью Христу. И, может быть, это не так уж и глупо.

В Церкви вообще опасно даже табуретку с места на место передвигать. Казалось бы, Церковь – наш дом, мы живём здесь, церковная реальность для нас хорошо знакома. Но не надо забывать, что Церковь являет собой удивительный сплав из мира сего и мира иного. А ведь о мире ином мы имеем в лучшем случае самые общие представления. Многие законы мистической реальности для нас не понятны, так что в Церкви лучше не делать резких движений. Устранишь то, что кажется сущим пустяком и огребешь такие проблемы, каких и представить себе не смог. Захочешь вылечить какую-нибудь церковную болезнь и заработаешь болезнь во сто раз худшую.

Не то чтобы в Церкви вообще ни чего трогать нельзя, но делать это надо с предельной осторожностью и большим рассуждением. Мы можем вообще не представлять себе, как много держится на обрядах даже в душах знатоков догматического богословия. Это тончайшая мистико-психологическая реальность.

Так что главным дураком в истории русского раскола был как раз патриарх Никон. Он ведь затеял исправления богослужебных книг и обрядовую реформу по причине, не имевшей ни какого отношения к религии. Мордовский крестьянин, он уже встал вровень с русским царем, он видел себя уже и выше царя («священство царства преболе есть»), но и этого ему было мало, он хотел стать главой всего православного мира, и только ради этого решил выровнять обряды и книги «под греков».

Мысль, кстати, довольно глупая, ведь для утверждения лидерства Русской Церкви в православном мире вполне достаточно было единства вероучения, обрядового единства вовсе не требовалось. К тому же, поступая к грекам в ученики, довольно сложно было утвердить своё главенство над ними. В любом случае, Никон стремился не к истине, а к власти, и это не вызывает к нему уважения. Его реформа была объективно вредной, дуроломной и не несла в себе ни какого положительного начала.

А главная беда была в том, что Никон проявил поразительное бесчувствие к духу Церкви, к психологии церковных людей. Церковь всегда очень консервативна, это необходимое условие для исполнения главной функции Церкви – хранения Истины. Понятно, что вопрос о сложении перстов ни какого отношения к Истине не имеет, но в сознании простого церковного люда двоеперстие было как бы освящено Истиной. Обряды как бы хранились в одном сосуде с догматами, двоеперстие как бы напиталось светом веры, а потому и посягательство на привычное перстосложение воспринималось, как посягательство на саму веру. И это небезосновательно.

Конечно, не имеет ни какого вероучительного значения то, какой формы крест использовать в Церкви, любая из этих форм очень слабо напоминает крест, на котором был распят наш Спаситель. Но! Русский крестьянин, богословски совершенно безграмотный ни чего про «филиокве» объяснить не способный, тем не менее хорошо знал, что «латины» исказили веру христианскую. И если он видел, что в православный храм заносят «латинский крыж», как ему было реагировать? Ведь крестьянин не ошибался в том, что видит перед собой знак искаженной веры, символическое изображение ереси. И он заявлял бурный протест, и ему бесполезно было объяснять, что форма креста не имеет вероучительного значения. И ведь он был по-своему прав, потому что вслед за «латинским крыжем» в православный храм очень даже могло заползти и само «латинство».

Если обряды имеют так мало значения, тогда зачем их было менять? Зачем было без дела будоражить православные массы? В Церкви есть своя знаковая система. Разумеется, нельзя уравнивать знак с тем, знаком чего он является. Но и знаки ни кому не посоветовал бы трогать, не известно, чем это может закончится. Никон этих тонкостей совершенно не понимал, он не чувствовал Церковь и действовал, как опьяненный властью самодур: «Скажу и будет!» А не факт. Православные ведь не католики, у нас глава Церкви не папа и не патриарх, а Христос. И эта умозрительная истина вдруг неожиданно хлынула на улицы. И мало не показалось ни кому.

Позволю себе привести грубый, но мудрый анекдот. У Ивана из пупа выросла гайка. Позвали мастеров, спрашивают, что с этим делать. Мастера посмотрели и говорят: «Не понимаем, что это такое и устранить не можем». Тогда позвали мастеров из-за моря. Те, недолго думая, гайку открутили. А у Ивана задница отвалилась. Мораль: не ищите за морем мастеров на свою задницу.

Это точно про патриарха Никона. Он-таки нашёл «за морем мастеров на свою задницу». Да если бы только на свою. А ведь такая, казалось бы, простая мысль: не трогай то, чего не понимаешь. Так он думал, что всё в Церкви понимает. А вот тут-то и ошибка. Церковь создана не людьми, а Святым Духом. Мы живём в Доме, который не нами построен. Поэтому все мы в Церкви многого не понимаем. Так вот и не надо тянуть свои шаловливые рученки к тому, что не понятно.

Не раз, упрекая протопопа Аввакума в обрядоверии, я в конечном итоге подумал: а разве мы сейчас не точно так же настроены? Мы до последней возможности будем бороться против замены церковнославянского языка в богослужении на русский. А разве это имеет вероучительное значение? Ни малейшего. А если убрать из храма алтарную перегородку, это нанесет удар по нашей вере? Ни какого. А если священник будет служить литургию в костюмчике с галстуком, это как-либо затронет православную догматику? Нет, конечно. И тем не менее мы будем продолжать отстаивать и церковнославянский язык, и алтарную перегородку, и богослужебные облачения духовенства. Не потому что мы обрядоверцы, а потому что понимаем: отмена всего этого приведёт к тяжелейшим искажениям духовной жизни. Не каждый православный сможет это объяснить, но большинство это чувствуют. И если мы начнем ломать внешнюю обрядовую сторону церковной жизни под заверения, что на Истину ни кто не посягает, то в конечном итоге Истину мы тоже утратим. Это можно безупречно логически доказать и объяснить, а можно этого и не делать, потому что душа православного человека и так чувствует губительность протестантско-обновленческого презрения к обрядам. И не извольте сомневаться: сегодня ратуют за перевод богослужения на русский язык только враги Церкви, которые хотят разрушить её изнутри. Иногда это могут быть и не сознательные враги, а просто очень примитивные люди, не имеющие представления о духовной жизни. Но такие ещё опаснее.

Так что аввакумовский пафос стояния за древнее благочестие нам очень близок, мы его разделяем. Мы не можем одобрить некоторых его действий, но об этом ниже.

Вторая особенность протопопа Аввакума, вызывающая искреннее восхищение, это его потрясающая внутренняя свобода. Для него все равны во Христе, и он обращается ко всем на равных, ни перед кем не заискивая и не раболепствуя. А ведь он всего лишь мелкий сельский попик, которому привалила неслыханная удача – он стал протоиереем кремлевского собора. Любой другой на его месте держался бы за такую удачу двумя руками, думая только о том, как укрепить своё положение, как угодить тем, кто его теперь окружает, и смотрел бы им в рот, и ловил бы каждое слово. А он держит себя, как с ровней, и с царем, и с патриархом, да ещё и приглядывает за ними, как за несмышлеными, всё ли у них в душе-то нормально?

Казалось бы, всё просто: Аввакум видит своего Господина только в Христе, и отчёт он готов держать только перед Христом, а потому и робеет только перед Ним. А царь он чево? Царь – такой же слуга Божий, как и последний мужик в его царстве, только служение у него другое. Передав свою жизнь в руки Царя Небесного, теперь уже странно было бы заискивать перед царем земным.

Всё очень просто и вполне понятно любому христианину. Но почему же и доныне это почти ни у кого не получается? Почему большинство священников смотрят на епархиального архиерея, как на повелителя живота своего? Почему ни кто из священников не дерзнёт сказать архиерею: «Я, владыко, служу не тебе, а Христу, а ты ни чего не сможешь мне сделать». Да потому что любой архиерей может в любой момент оставить любого священника с семьёй без куска хлеба одним только росчерком пера. Он может запретить его в священнослужении, а может перевести с богатого городского прихода в нищий сельский приход, может отобрать у священника храм, в реставрацию которого тот вложил огромные силы, и передать другому священнику, более приятному в обхождении. Что бы всего этого не произошло, батюшка заискивает перед архиереем, всячески ему угождает, а чтобы хоть слово поперек сказать, так и не мыслит. Это у них называется «смирение». Хотя на самом деле это человекоугодие. Это отнюдь не высшая добродетель, а тяжкий грех. Вот так и служат у нас «не ради Иисуса, а ради хлеба куса».

А уж как сами архиереи стелются ковриком под ноги государственной власти, так на это без слез смотреть невозможно. Они же полностью зависят от власти, что же тут удивительного? Да то и удивительно, что служат они начальнику, а не Христу, поэтому их жизнь переполнена самыми разнообразными страхами.

И ведь все они говорят о том, что христианин должен следовать Божьей воле, но научиться говорить правильные слова, ещё не значит научиться жить и дышать в соответствии с этими словами. Удивительная свобода протопопа Аввакума с тем и связана, что он стремится исключительно к исполнению Божьей воли, легко ради этого пренебрегая исполнением человеческих хотелок. Аввакум не боится ни кого и ни чего, потому что страх погрешить против Истины победил в нем все остальные страхи. Воистину, кто раб Божий, тот уже больше ни кому не раб.

А ведь Аввакум рисковал куда больше, чем нынешние человекоугодники, которые вздрагивают от архиерейской тени. Он не просто потерял теплое местечко, его с семьей обрекли на такие страдания, какие и в ГУЛАГЕ не часто встречались. И вот его простили, вернули, а он опять за своё, теперь уже на опыте зная, что с ним будет. «Любо им, как молчу, да мне так не сошлось». «Нам то любо – Христа ради, нашего Света, пострадать». «С еретиком какой мир? Бранися с ним до смерти, не повинуйся его уму развращенному».

Недавно мне рассказали про одного архиерея, который начал внедрять у себя в епархии неообновленчество и пояснили: «Ему так приказали». Я вспылил: «А если бы ему приказали от Христа отречься, он бы и это исполнил?» Какие же мы все перепуганные… Так что прежде, чем судить Аввакума, давайте спросим себя: кто из нас способен на такую же верность Христу?

Удивительны отношения протопопа Аввакума и царя Алексея Михайловича. Секрет этих отношений в том, что они любят друг друга. Аввакум ведь чтит царя и склоняется перед ним, как перед помазанником Божьим. Аввакум видит искреннюю царскую религиозность, а потому искренне его любит. Если бы не реформа Никона, у царя не было бы более верного и преданного слуги, чем Аввакум.

И царь тоже любит Аввакума, высоко чтит его, как праведника и страстотерпца. Царь всеми силами души стремится к дружбе с протопопом. И оба они нещадно друг друга тиранят: Аввакум царя – обличениями, царь Аввакума – железами. Ни у которого нет выхода. Аввакум ради царя не может отречься от того, что считает истиной. А царь не может поставить мнение Аввакума выше мнения вселенских патриархов.

Аввакум пишет о царе: «И я по нём всегда плачу, жаль мне сильно его». Протопоп вспоминает, как царь его увещевал: «Пожалуй-де, послушай меня: соединись со вселенскими теми хоть небольшим чем». И я говорю: «Аще и умрети ми Бог изволит, с отступниками не соединюсь». Последнее слово рек: «Где ты не будешь, не забывай о нас в молитвах своих». Я и ныне, грешный, елико могу, о нём Бога молю».

Так они плакали друг о друге, молились друг за друга и боролись друг с другом до последнего издыхания. Только православный человек может понять пронзительность и глубину этой трагедии. Поразительнее всего то, что царь смиряется перед Аввакумом, как мирянин перед иереем. И Аввакум это вполне принимает: «Бедный, бедный, безумный царишко, что ты над собой сделал». А вот царь ни когда не дерзнул бы назвать протопопа безумным. Но что же делать царю, если раньше того он смирился перед патриархом Никоном, полностью доверившись его мнению по церковным вопросам. Царь уже, наверное, и сам не знал, прав ли Никон или Аввакум, понятно было только, что на этих двоих одновременно не угодить, так что уж приходилось держаться первоначально принятой линии. И так всю Церковь перебаламутили, так не делать же это ещё раз.

С царем Аввакум ещё миндальничает, потому что любит его, а для патриарха Никона у него не находится лучших слов, чем «кобель борзой». Мыслимое ли дело, чтобы какой-то попик так говорил о патриархе? К тому же о всемогущем патриархе, который был вторым человеком в государстве после царя, о патриархе, перед которым трепетали князья и бояре, да и сам царь робел. И это при том, что жизнь и благополучие Аввакума и его семьи полностью находились в руках Никона. Но Аввакум твердо знает: «Коли же кто изволил Богу служить, о себе ему не подобает тужить». Конечно, и у нас любой священник так скажет, но кто из них так живет?

У нас и доныне рядовое духовенство смотрит на патриарха, почти, как на небожителя, как на существо высшего порядка, каждое слово которого – чистейший бриллиант. А ведь слова патриарха – это вовсе не слова Церкви. Но с патриархом не то что спорить, на него глаза поднять боятся. А вот для Аввакума патриаршая реформа это не более чем «никоновы затейки дурные». При этом, Аввакум, делая такие заявления, рисковал куда больше, чем нынешние.

Сейчас-то чего – в земляную яму не посадят, в железо не закуют и в Сибирь пешком не погонят. Максимум – хорошего прихода лишат, крестиком наградным обойдут, даже чтобы в запрет отправили надо очень сильно постараться. А уж чтобы сана лишили надо совсем берега потерять. У нас один диакон, уже второй десяток лет пребывает в расколе, и всё ещё не лишен сана. У Никона такой диакон уже через неделю висел бы на дыбе. Но тогда, ради верности Христу, и дыбы боялись меньше, чем сейчас боятся щелчка по носу. Конечно, и тогда хватало холуев, готовых отречься от Христа «страха ради архиерейска». И сейчас хватает духовно свободных священников, которые служат Христу, а не начальству. Но общая тенденция не в нашу пользу, потому что вера оскудела.