Время Анны Комниной
- -
- 100%
- +
Императрица Ирина Дукена. Изображение на «Пала д’Оро», Золотом алтаре из Константинополя, XII–XIII вв. Венеция, Сан-Марко
Как известно, византийская конституция опиралась на римское право, в котором власть императора была не наследственной, а, в сущности, выборной. Власть римского или ромейского императора делегировалась ему как верховному магистрату сенатом и римским народом, от имени которого на протяжении многих веков выступали римские солдаты, причем даже в тех случаях, когда новым императором становился сын или племянник предыдущего императора. В период «темных веков» в византийской истории уже был прецедент, когда через год после смерти императора Льва III Исавра (717–741) в июне 742 года власть в Константинополе была захвачена его дочерью принцессой Анной и ее мужем, стратигом фемы Армениак по имени Артавазд, который в 715 году оказал поддержку Льву в борьбе против императора Феодосия III (715–717) и получил руку Анны[46]. Анна Исаврийская и Артавазд (742–743) выбили из столицы сторонников сына Льва III Константина V Копронима (741–775), который, как и Иоанн Комнин, был младше своей сестры Анны. Борьба за власть между партией Артавазда и Константином Копронимом интерпретировалась в эпоху императрицы Ирины (780–802) иконопочитателями как эпизод религиозной борьбы. С точки зрения поздней пропаганды императрица Анна и император Артавазд отменили иконоборчество и восстановили иконопочитание на тех террриториях империи, на которых они установили собственный контроль[47]. В то же время Константин Копроним опирался на ветеранов восточной армии Льва III, которые были активными иконоборцами. Как доказал Пауль Шпек, подобная интерпретация событий, связанных с узурпацией Артавазда, не имела ничего общего с действительностью. Ибо иконоборчество как церковно-политическое движение начало формироваться значительно позже, во всяком случае не ранее 746 года[48]. Гражданская война в Византии между Артаваздом и Константином Копронимом продолжалась на протяжении двух лет и закончилась 2 ноября 743 года взятием Константинополя войсками Константина. Артавазд и его сыновья Никифор и Никита подверглись публичной порке и были ослеплены, а императрица Анна была сослана братом в монастырь Хора, где ухаживала за мужем и сыновьями на протяжении всей жизни. По-видимому, трагические события гражданской войны 742–743 годов не выходили из головы императора Алексея Комнина 15 августа 1118 года, в его предсмертный час, когда он вызвал сына Иоанна, тайком от жены императрицы Ирины передал ему императорский перстень и приказал как можно быстрее занять Большой Дворец.
Некоторое время спустя, когда еще не исполнился даже год с момента воцарения Иоанна II, Анна Комнина подготовила против брата настоящий дворцовый переворот. Участники заговора – небольшой круг приближенных лиц во главе с Никифором Вриеннием должны были в назначенный час ворваться в покои Иоанна II Комнина, арестовать его и, если понадобится, убить. После этого престол автоматически должен был перейти к Анне и ее мужу. Лучшей иллюстрацией к запланированным событиям могла бы послужить приведенная нами в книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» венецианская мозаика из собора Сан-Марко. Возможно, мозаика, изображающая танцующую Саломею с головой Иоанна Крестителя, облаченную в парадное платье знатной византийской дамы, представляет собой копию с константинопольского оригинала.
Однако в решающий момент Никифор Вриенний отказался от выступления и остался дома, чем, возможно, спас как самого себя, так и свою энергичную супругу. Заговор провалился. Анна Комнина, по выражению Никиты Хониата, скрежетала зубами и сетовала на природу, которая сделала мужчиной не ее саму, а Никифора Вриенния. Теперь уже и вдовствующая императрица Ирина не могла открыто поддерживать свержение собственного сына. Императрица заявила амбициозной дочери, что бороться за порфиру имело смысл до того, как Иоанн был провозглашен василевсом ромеев, а не после этого. Планы Анны Комниной относительно физического устранения императора Иоанна II привели императрицу Ирину в ужас. И хотя Никифор Вриенний был вознагражден Иоанном Комнином и сохранил свое положение при дворе до самой смерти в 1137 году, Анна Комнина была отправлена в почетную ссылку в столичный монастырь Богородицы Благодатной «Кехаритомени», устав которого был создан самой императрицей Ириной Дукеной. В этом монастыре Анна Комнина провела остаток своих дней. Впрочем, она жила под монастырскими сводами по-царски, будучи окружена клубом единомышленников и почитателей ее литературных талантов.
Никита Хониат, видевший настоящий террор в царствование императора Андроника I Комнина (1183–1185), заставший кровавую чехарду императоров в осажденном Константинополе в начале 1204 года[49], вероятно, смог по достоинству оценить великодушие императора Иоанна II Комнина (1118–1143), который не только даровал Анне Комниной жизнь, но и позволил ей заниматься любимым делом – литературным творчеством. После 1143 года, когда император Иоанн II Комнин скончался и на престол взошел его младший сын Мануил I (1143–1180), Анна Комнина, по всей видимости, получила возможность повидаться с кем-то из престарелых соратников своего отца, которых она прекрасно знала в юные годы. У принцессы появился доступ к императорскому архиву, что позволило ей начать сбор материалов для написания истории правления отца.
Эта история первоначально была задумана как продолжение «исторических записок» Никифора Вриенния, но Анна Комнина очень быстро превзошла своего мужа и как писатель, и как историк. Цитирование подлинных документов, например, письма императора Алексея Комнина германскому королю Генриху IV (1054–1105), хрисовула Алексея Комнина, пожалованного матери императора Анне Далассине, Девольского договора 1108 года между Алексеем Комнином и Боэмундом Тарентским, сочеталось в труде Анны с личными воспоминаниями об отце, со свидетельствами современников – таких, например, как латинский епископ Бари, – с рассказами доблестных соратников императора Алексея Георгия Палеолога и Татикия, и, наконец, с достаточно свободным использованием латинских источников, проливающих свет на политику папы Григория VII и Роберта Гвискара, норманнского герцога Апулии. «Алексиада» Анны Комниной стала, по мнению Карла Крумбахера, лучшим историческим сочинением, которое оставило нам средневековье[50]. Анна Комнина проявила себя как талантливый историк и писатель, который в полной мере опровергает нелепые пасквили авторов Нового Времени. Гиббоновская Анна, страдающая от неразделенной любви к Боэмунду Тарентскому[51], или юная Анна Вальтера Скотта, декламирующая отрывки из «Алексиады» собственному отцу и его приближенным, не имеют ничего общего с реальной дочерью императора Алексея, которая написала свое историческое произведение, разменяв седьмой десяток, однако сохранив острый ум, свежую память и разящий дар слова.
Здесь мы вынуждены возразить профессору Д. М. Володихину[52]. С точки зрения истории византийской культуры Анна Комнина действительно заслуживает признания в качестве наиболее талантливого преемника своего отца. Кто кроме специалистов помнит о том, что брат Анны Комниной император Иоанн II брал Созополь, Кастамон и Гангры? Сыграли ли битва при Веррое или Антиохийский триумф Иоанна II решающую роль в развитии Византийского государства? Увы, плоды этих действительно крупных побед императора Иоанна II были утеряны ромеями после поражения его сына императора Мануила I в битве при Мириокефале в 1176 году, а спустя каких-то два века после этой битвы Византия окончательно распалась на анклавы, обреченные на поглощение молодой и агрессивной Османской империей. В то же время книга Анны Комниной не только пережила Византию, но осталась для нас ярким и талантливым завещанием погибшей цивилизации. И связано это обстоятельство было не только с чередой счастливых случайностей, но в первую очередь с силой литературного таланта и исторической интуиции Анны Комниной, сочинение которой переписывалось учеными ромеями из поколения в поколение.
Значение литературного дарования принцессы понимали уже современники. Выдающийся французский историк-византинист Шарль Диль в своем очерке, посвященном Анне Комниной, совершенно справедливо цитировал Феодора Продрома, византийского оратора XII века, который в слове на погребение принцессы Анны высказал мысль о том, что, будь Анна Комнина современницей древних эллинов, ее сочли бы десятой музой и четвертой грацией[53].
Анна Комнина и некоторые аспекты современной историографии
Споры вокруг «Алексиады» не утихают в мировом византиноведении до сих пор. Одни хотят видеть в Анне Комниной первую женщину-историка, эмансипированную журналистку своего времени, талантливую «византийскую суфражистку», ловкую компиляторшу, которая литературно обработала записки своего мужа, и, возможно, утраченные воспоминания полководцев Алексея Комнина ради того только, чтобы под видом панегирика отцу и плача по нему на склоне лет заявить о себе[54]. Другие пытаются выставить принцессу византийским пропагандистом, целью которого было создать в начале правления императора Мануила I образ коллективного врага империи, подчиненного и направленного в нужное русло, на роль которого как при Алексее I, так и при его внуке с успехом претендовали крестоносцы[55]. С нашей же точки зрения прав был Я. Н. Любарский, который отмечал стилистическое единство повествования Анны Комниной и подчеркивал авторскую неповторимость ее произведения в контексте развития византийской историографии. По мнению исследователя, в произведении Анны Комниной сочетаются как «либеральные тенденции», характерные для византийской литературы XI века – в частности, для «Хронографии» Михаила Пселла, – так и репрессивный дух своего времени, наиболее соответствующий литературным судьбам героев «Илиады»[56]. Можно утверждать, что Анна Комнина, продолжая традицию написания императорских биографий, восходящую к императору Константину VII Багрянородному (945–959), вместе с тем стала основоположником нового жанра императорских мемуаров, который будет активно развиваться в последующие два века в «автобиографии» императора Михаила VIII Палеолога (1259–1282) и в «истории» императора Иоанна VI Кантакузина (1347–1354).
«Алексиада» сохраняет свое значение основного источника как по истории правления императора Алексея I Комнина, так и по истории Первого крестового похода хотя бы потому, что сведения Анны Комниной в полной мере опровергают фантазии некоторых современных авторов, пытающихся снять с латинского Запада и переложить на Византийскую империю политическую и моральную ответственность за организацию Первого крестового похода. Среди подобных писателей наиболее известен в наши дни английский историк Питер Франкопан, претенциозная книга которого о Первом крестовом походе призвана «доказать», что у истоков этой беспрецедентной военной экспедиции западноевропейских рыцарей будто бы стоял не кто иной, как император Алексей I Комнин. Книга Питера Франкопана, несмотря на увесистый объем и большое количество интересных деталей, касающихся подготовки Первого крестового похода в Западной Европе, поражает вопиющими ошибками и нелепостями, очевидными для каждого, кто мало-мальски знаком с трудом Анны Комниной и другими византийскими источниками.
В частности, из книги Питера Франкопана читатель узнает о том, что в византийской армии в конце XI века, оказывается, преобладала пехота, а технический прогресс в области вооружения и доспехов на Западе привел к тому, что «рыцарь, передвигающийся верхом на тяжелом коне, стал мощной боевой единицей»[57]. Вероятно, автор книги либо не знает, либо игнорирует целый корпус византийских источников, описывающих эволюцию византийской армии, среди которых нужно упомянуть сочинения Прокопия Кесарийского, «Стратегикон» Псевдо-Маврикия, «Стратегикон» императора Никифора II Фоки, «Историю» Льва Диакона, «Советы и рассказы» Катакалона Кекавмена, эпос о Дигенисе Акрите, «Исторические записки» Никифора Вриенния и, конечно же, «Алексиаду» Анны Комниной. Из этих источников ясно следует, что тяжелая кавалерия – знаменитые византийские катафракты, являлись главным родом войск в императорской армии. Существовал этот род войск в армии Восточной Римской империи еще в позднеантичную эпоху. В правление императоров Никифора II Фоки (963–969) и Иоанна I Цимисхия (969–976) он был реорганизован, усилен и продолжал свое развитие в эпоху Комнинов в то время, как роль пехоты в византийской армии с X века постоянно снижалась по мере упадка и разложения стратиотского ополчения.
Что же касается технического прогресса, то исследования археологов, оружиеведов и реконструкторов убедительно доказывают, что ламеллярные и ламинарные пластинчатые доспехи с наплечниками, шлемы-шишаки с масками-«личинами», принятые на вооружении в византийской армии в XI–XII веках, также, как и у древнерусских дружинников, намного превосходили в конструктивном отношении оборонительное вооружение западно-европейских рыцарей, у которых до середины XIII века преобладала кольчуга и достаточно примитивные конусные шлемы норманнского типа. Существование пластинчатого доспеха аварского типа в византийской армии было зафиксировано еще в «Стратегиконе» Псевдо-Маврикия. Поэтому утверждение Питера Франкопана о военно-техническом превосходстве западноевропейского рыцаря XI века над византийским стратилатом является не более, чем культурологическим мифом, родившимся в XIX веке под влиянием анахронистического перенесения популярных представлений о рыцарских латах позднего Средневековья в эпоху Крестовых походов.
Что же касается отмечаемой автором «дисциплины» западноевропейских рыцарей, остается только посетовать на то, что автор странным образом забывает не только повествование Анны Комниной и рассказы западных хронистов о безобразиях крестоносцев по дороге на Константинополь, но и английскую историю, наделяя рыцарей – франков и норманнов – теми качествами, отсутствие которых даже спустя 250 лет после Первого крестового похода стало причиной катастрофы рыцарской армии короля Франции при Креси и Пуатье.
В другом месте автор нашумевшей книги заявляет о том, что «бесконечные войны 1080-х годов не дали империи ничего», а «поражения принесли огромные страдания»[58]. Вероятно, автор причисляет к поражениям и войнам, не давшим ничего, блистательную победу Алексея I над Робертом Гвискаром и его сыном Боэмундом Тарентским, одержанную в ходе войны 1081–1085 годов. Как известно, следствием военных усилий императора Алексея I стали разгром основных сил норманнов под Касторией и Диррахием, смерть Роберта Гвискара в результате болезни, подхваченной в ходе боевых действий, распад норманнских владений в южной Италии и гражданская война в норманнской Апулии между Боэмундом Тарентским и Рожером Борсой. Здесь же Питер Франкопан рассуждает о том, что «после первой волны успехов турок в 1090–1091 годах Алексея I уже критиковали в столице… Патриарх Антиохийский Иоанн Оксита был убежден в том, что император должен нести ответственность за свои неудачи…», – как будто не было ни победы Алексея I над печенегами при Левунионе в 1091 году, ни победы Константина Далассина над Чака-Беем на Лесбосе и на рейде Смирны в 1092 году, ни освобождения Синопа от сельджуков, упомянутого самим Питером Франкопаном несколько ниже цитированного пассажа? Между тем Анна Комнина подробно рассказывает об этих событиях.
Одним из основных источников, на который опирается Питер Франкопан, возлагая ответственность на императора Алексея I за так называемый «призыв с Востока», является знаменитое письмо императора, адресованное графу Роберту Фризскому, в котором император якобы описывал в деталях, как сельджуки и печенеги насилуют знатных дам, а турки-содомиты пользуют византийских монахов и епископов[59]. Однако еще Фердинанд Шаландон убедительно доказал, что этот документ, изобилующий интимными подробностями сельджукского завоевания Малой Азии, представляет собой подделку, сфабрикованную крестоносцами в Сирии в 1098–1099 годах, в тот период, когда норманнская пропаганда обвиняла императора Алексея I в неблагодарности и предательстве общего дела, пытаясь тем самым оправдать узурпацию власти, предпринятую Боэмундом Тарентским в Антиохии[60]. Если император Алексей Комнин и писал какие-то письма на Запад, то эти письма не выходили за официальные рамки напоминания тем или иным наемникам-федератам империи об их долге по отношению к императору, который никогда бы не унизил себя мольбами о помощи или описаниями скабрезных деталей сельджукского нашествия.
В заключении своих выводов Питер Франкопан пишет о том, что «центральная фигура [императора Алексея], стоявшая за мобилизацией западных рыцарей, за десять лет после крестового похода была отодвинута на задний план и до сих пор остается там»[61]. Нам остается добавить, что произошло это не оттого, что «вольно или невольно папа заполнил вакуум, образовавшийся после “вычеркивания” императора Алексея I» в латинских хрониках, как полагает Питер Франкопан, а по той простой причине, что император Алексей I никогда не был такой центральной фигурой и за мобилизацией западных рыцарей никогда не стоял. Главные военно-политические задачи по спасению Константинополя и империи были решены императором Алексеем благодаря итогам битвы при Левунионе 29 апреля 1091 года, т. е. после срыва совместного печенежско-сельджукского нападения на столицу империи.
Битва при Левунионе подвела итог непрерывным войнам Византии с печенегами и узами, которые опустошали балканские фемы империи, а временами даже фемы Малой Азии, на протяжении многих десятилетий[62]. В нашей книге «Император Алексей I Комнин и его стратегия» подробно рассматривались войны Византии с печенегами и узами в XI веке, а также освещение этих войн Анной Комниной, поэтому нет необходимости вновь останавливаться на этой проблематике. Отметим только, что победа над печенегами при Левунионе имела важнейшее значение с точки зрения защиты Константинополя, которая была обеспечена без участия крестоносцев. Эта победа была организована императором Алексеем при помощи половецких ханов Боняка и Тугоркана, а также, вероятно, русской дружины Василько Ростиславича, князя Теребовльского (1066–1124)[63]. Правда, участие Василько в кампании представляет собой дискуссионный вопрос. Как отмечает А. Е. Мусин, если вторая половина XI века была завершающей эпохой активного участия княживших в Киеве викингов в европейской политике, то интересы Василько уже не распространялись за пределы его семейных владений[64].
Рассмотрим кратко тот период русско-половецких войн, в котором принимали участие ханы Боняк, Тугоркан и другие воинственные мужи [ὁ Τογορτάκ, ὁ Μανιὰκ καὶ ἕτεροι ἄνδρες μαχιμώτατοι], упомянутые Анной Комниной[65]. Еще в 1068 году половцы во главе с ханом Шаруканом Старым нанесли сокрушительное поражение дружинам русских князей Ярославичей в битве на реке Альте. Половцы вторглись в Черниговское княжество, однако были разгромлены 1 ноября 1068 года Черниговским князем Святославом Ярославичем в битве на реке Снове, причем хан Шарукан попал в плен. В 1070-х годах половцы уже принимали активное участие в междоусобной войне русских князей, известной как борьба за черниговское наследство или продолжение усобицы Ярославичей. В частности, в 1078 году князья Олег и Борис Вячеславичи, управлявшие Тмутараканьским княжеством, соединились с половцами и разбили дружину Всеволода Ярославича, князя Черниговского, в битве на реке Сожице. Вероятно, половцы принимали также участие в битве на Нежатиной Ниве 3 октября 1078 года, где погибли великий князь Изяслав Ярославич (1024–1078) и Тмутараканьский князь Борис Вячеславич (1054–1078).
Борьба русских князей с половцами составляет отдельную яркую страницу в русской истории домонгольской эпохи. А. А. Васильев в своей фундаментальной «Истории Византийской империи» приводит справедливое высказывание В. О. Ключевского об историческом значении этой борьбы: «Эта почти двухвековая борьба Руси с половцами имеет свое значение в европейской истории. В то время как Западная Европа крестовыми походами предприняла наступательную борьбу на азиатский Восток, когда и на Пиренейском полуострове началось такое же движение против мавров, Русь своей степной борьбой прикрывала левый фланг европейского наступления. Но эта историческая заслуга Руси стоила ей очень дорого: борьба сдвинула ее с насиженных днепровских мест и круто изменила направление ее дальнейшей жизни». «Таким образом, – развивает тезис В. О. Ключевского А. А. Васильев, – Русь участвовала в общем западноевропейском крестоносном движении, защищая себя и в то же время Европу от варваров-язычников (infideles)»[66]. Прискорбно, что события, связанные с кровопролитным противостоянием русских князей и половцев, составляющих, таким образом, целую главу в истории борьбы христианства с язычеством в эпоху Крестовых походов, Питеру Франкопану совершенно неведомы.
Активное участие половцев в усобицах русских князей повышало престиж половецких воинов и авторитет половецких ханов. По этой причине русско-половецкие войны не мешали русским князьям и половецким ханам заключать между собой союзы, что, по всей вероятности, и произошло в апреле 1091 года, когда Боняк, Тугоркан и, возможно, князь Василько Теребовльский выступили против печенегов на стороне императора Алексея Комнина. Как полагает С. А. Плетнева, Боняк был ханом половецких племен, контролировавших значительные степные территории первоначально на правом, а с течением времени и на левом берегу Днепра. Эти племена были объединены в орду Бурчевичей, тотемом которой был волк. Боняк был не только ханом, т. е. военным вождем этой орды, но также и шаманом, волхвом, который периодически занимался камланием в степи. «И яко бысть полунощи и встав Боняк отъеха от рати и поча выти волчьски и отвыся ему волк и начата мнози волци выти» (ПСРЛ. 1962. Т. II. С. 245), – так описывает религиозные практики Боняка древнерусский летописец. Боняку было суждено стать одним из наиболее ярких представителей половецкой кочевой знати, прожившим чрезвычайно долго (до 90 лет) вопреки своему образу жизни и сумевшим бросить серьезный военный вызов князьям южной Руси в последующие десятилетия[67].
Хан Тугоркан был не менее знаменит, чем Боняк, в первую очередь своими военными авантюрами, которые и предопределили, в итоге, его короткий век. Два года спустя после битвы при Левунионе, в 1093 году, Тугоркан уже воевал вместе с Боняком против Киевского князя Святополка Изяславича. Половцы нанесли сокрушительное поражение русским князьям в битве на реке Стугне 26 мая 1093 года. Затем Святополк был снова дважды разбит половцами – 23 июля 1093 года на реке Желани, где полегло две трети жителей Киева, а затем под Халепом, – после чего в 1094 году заключил с ними договор и женился на дочери Тугоркана. «Поя жену, дщерь Тугорканю, князя половецкого» (ПСРЛ 1962, Т. II, С. 216), – сообщает древнерусский летописец.
В 1094–1095 годах Тугоркан и Боняк, окрыленные победами над русскими князьями, вновь атаковали Византийскую империю. Половецкие ханы поддерживали мятеж самозванца Лже-Диогена I, выдававшего себя за сына покойного императора Романа IV (возможно, за Константина Диогена). Однако император Алексей посредством удачно спланированной интриги сумел захватить самозванца, и половцы потерпели сокрушительное поражение. Как отмечает Анна Комнина, под Адрианополем сам хан Тугоркан едва не был убит византийским стратигом по имени Мариан, который галопом устремился на него, потрясая длинным копьем. Тугоркан спасся только благодаря подоспевшим телохранителям[68]. Примерно год спустя, в мае 1096 года, Тугоркан вторгся в русские земли, осадил Переяславль и через полтора месяца, 19 июля 1096 года, погиб вместе с сыном в битве на реке Трубеж.
Пять лет, разделяющие победу императора Алексея над печенегами при Левунионе и начало Первого крестового похода, демонстрируют, что угроза Константинополю была устранена без всякого участия крестоносцев и у Византийской империи хватило сил на поддержание status quo в регионе. Появление же крестоносцев под стенами Константинополя, как отмечает Анна Комнина, было воспринято императором и византийским обществом как новая угроза. Именно поэтому император Алексей I прибегнул к политике импровизации, навязывая предводителям крестоносцев традиционные формы договора, которые империя заключала с командирами западноевропейских наемников в предшествующие десятилетия. Император был заинтересован в новых федератах, наподобие варягов или англосаксов, но никак не в широкомасштабном походе западноевропейских рыцарей, которые неизбежно преследовали собственные военно-политические цели.
История понтификата Григория VII в полной мере подтверждает версию о том, что замысел Крестового похода на Восток созрел в Римской курии задолго до прихода к власти Алексея Комнина. И если поводом к подобному походу действительно могли стать дипломатические маневры императора Михаила VII Дуки Парапинака, то причины стратегических замыслов папы Григория VII коренились в сугубо западноевропейских социально-политических проблемах. Позже мы еще остановимся на этих замыслах папы Григория VII, связанных с подготовкой Крестового похода на Восток. Примечательно, что на пути реализации этих замыслов папы на рубеже 1070–1080-х годов встала женщина, спровоцировавшая отлучение папой нового византийского императора Никифора III Вотаниата, которое потом распространилось и на Алексея Комнина. Этой женщиной была уже упомянутая императрица Мария Аланская. Но прежде чем подробнее остановиться на судьбе Марии Аланской и на ее образе, начертанном Анной Комниной, необходимо попытаться разобраться в том, кем же были враги Византийской империи, против которых папа Григорий VII возбуждал западноевропейское рыцарство.