- -
- 100%
- +
Престарелых и больных родителей я просил не приходить, так как не хотел бередить ни свою, ни их душу. Тем более, что мой отец воевал и прекрасно понимал, как тяжело глядеть вслед уходящему на войну поезду.
А «Золушка», конечно же, пришла. Мы стояли рядом, глядя в глаза друг другу. Молчали. И лишь сплетенные пальцы наших рук разговаривали легкими пожатиями. Раздалась команда. «Золушка» вдруг стала на носочки и поцеловала меня в лоб. Потом она приложила свою теплую ладошку к моему сердцу. «Это тебя сохранит», – вымолвила она и легким жестом направила меня к строю.
Я побежал, не оглядываясь. Когда нас стали погружать в эшелон я постоянно оборачивался, но найти в толпе «Золушку» не получалось.
Перестук колес долго еще сохранял ощущение присутствия родного края. Когда находишься уже не дома, но еще и не на конечной станции…
В учебном отряде наше пребывание длилось чуть более месяца, а потом мы летели в свою часть. Слухи оказались верными – мы были направлены в Афганистан.
Служилось там трудно: война есть война, со всеми тяжелыми атрибутами. Но я очень старался не подвести людей, которые остались на Родине, и скоро получил звание младшего сержанта, что вызывало во мне определенную гордость. Участвовал в боях и тоже не ударил в грязь лицом. В итоге оказался весьма заметным парнем, к которому стали присматриваться девушки из нашего батальона.
Одна из них была настойчивее других и у нас начала появляться взаимная симпатия. Не то, чтобы я стал забывать «Золушку», но молодая кровь все больше волновала и вызывала внутренний трепет. В свободное время мы стали встречаться. Я не видел в этом ничего плохого, но где-то в глубине души начала возникать непонятная мне тревога. Причину этой тревоги я, наверное, понимал, но старался ее отгонять.
А, когда мы с этой девушкой поцеловались, то вдруг мое сердце затрепетало и начало гореть. Я испугался и, сославшись на дела, быстро пошел, и даже скорее побежал, в сторону своей казармы.
На следующее утро мне было приказано сопровождать груз в другое селение. Погода была ужасная: дождь, сильный ветер, непогодистая мгла должны были быть нашими спутниками на протяжении всего пути. Предупредив водителя автомашины об осторожном вождении, командир с напутственным пожеланием отправил нас по маршруту.
Сначала мы ехали медленно, и водитель приноровился к непогоде и раскисшей дороге. Затем он начал ускорять движение, что на первых порах у меня не вызывало никаких опасений. Но, когда они появились, то было уже поздно. Не справившись с управлением, он на повороте направил машину прямо в глубокий овраг. Что потом стало с ним и с грузом, я не знаю, так как от сильного удара потерял сознание и очнулся лишь через длительное время в каком-то домике очень бедных людей, говоривших на своем языке. Они не стали меня отдавать душманам, но и отправить меня к своим или в какую-нибудь больницу не могли из-за отсутствия транспорта. А тощий и старый ишак, который был у них на дворе, выполнять роль транспортного средства уже не был способен.
Я не помню сколько недель мне пришлось провести у этих добрых людей, которые своими силами поставили меня на ноги. Правда, иногда, когда мне было совсем плохо, я ощущал руку «Золушки» на своем сердце и прикосновение ее губ к моему лбу. Это, конечно, тоже способствовало моему выздоровлению.
Когда я вернулся в свою часть, то на меня смотрели как на чудо, вернувшееся с того света. Там я узнал о похоронке, которая была отправлена на Родину командиром нашей части. Ведь сослуживцы сочли, что мы все погибли, хоть моего тела найти не удалось.
Врачи объявили меня инвалидом и командование отправило меня домой.
Домой я ехал с грустными мыслями, так как предполагал, как мои родители отреагировали на мою похоронку, как пережили это друзья и как страдает «Золушка».
Правда я успел с дороги отправить родным телеграмму, но на почту, которая неделями доставляла в наш городок корреспонденцию, надежда у меня была плохая.
На вокзале меня все-таки встретили. Друзья довезли до дома, по дороге расспрашивая о боевых действиях и политических новостях, связанных с этой войной. Родители уже отошли от потрясения и радостно накрывали торжественный стол. Зашли и соседи, помогая матери суетиться у плиты и нарезать закуски.
Не было только «Золушки». Что-то тревожное опять начало разгораться во мне. Опять начало трепетать и подпекать сердце. Тяжесть легла на лоб, в то место, куда поцеловала меня «Золушка». Я вопросительно посмотрел на мать. Она поняла мои чувства и сказала, что, когда пришла похоронка, «Золушка» оставила институт и уехала в неизвестном направлении.
После этих слов мне было не до застолья. Посидев немного, из уважения к родителям и гостям, я выбежал на улицу и устремился к дому единственной подруги «Золушки». Она уже знала о моем чудесном возвращении и приветливо пригласила в свой дом. Мы проговорили более часа. Подруга рассказала о томлении «Золушки» как раз в те дни и часы, когда я хороводил с девушкой в части. Правда об этом я ей не рассказывал. Но по времени совпадение было потрясающим. Потом мы стали рыться в тетрадях подруги с домашними записями. В этих тетрадях трудно было что-либо разобрать, но какой-то адрес в Калмыкии нас навел на мысль, что не исключено, что «Золушка» уехала именно туда.
На следующий день я был уже в пути, а через два дня я входил именно в то селение, адрес которого мы нашли в тетрадях подруги «Золушки».
Я сразу направился в местный Сельсовет, рассчитывая там получить нужную мне информацию. Мне действительно сказали, что не так давно к ним в село приехала «Золушка», конечно называя ее по фамилии и имени. Но тут же сообщили, что она умерла и покоится на местном кладбище. У меня чуть не разорвалось сердце. Я тяжело сел на скамейку и долго молчал. Сотрудники местной власти предложили мне сначала выпить успокающего, а потом сопроводить на кладбище. Эти внимательные люди боялись отпускать меня одного после такой моей реакции на смерть «Золушки».
От сопровождения я с благодарностью отказался, а вот подвезти туда их попросил.
Медленно я брел к нужной могилке. Около небольшого холмика в землю была воткнута табличка с фамилией, именем и отчеством «Золушки». Я сел на неказистую скамеечку и глядел невидящими глазами на табличку. Я не мог ни пошевелиться, ни о чем-либо думать. Для меня все в мире настолько потеряло значение, что я все глубже погружался в душевную пустоту. Не было даже сил плакать. Все застыло во мне и вокруг меня. И только в душе нарастала и становилась нетерпимой боль: «Кого я потерял!» Лишь ощущаемая моим сердцем ее ладонь продолжала его согревать каким-то внутренним теплом.
Вдруг я почувствовал чью-то руку на своем плече. Я очнулся от небытия и даже досадливо повел плечом. Но кто-то еще настойчивее нажал на него. Я уже начал сердиться и, обернувшись намеревался сказать, чтобы меня оставили в одиночестве. Но вдруг я увидел ЕЕ! Вначале подумалось, что я начинаю сходить с ума и мне уже начинают грезиться картины с ее участием. Но потом, поняв, что это явь, я вдруг вскочил, обнял ее и заплакал. Заплакал горько, глубоко, но облегчающе.
Потом она объяснила мне, что по местным обычаям близкие подруги обмениваются именами, и что ее подруга недавно скончалась от тяжелой болезни, которая и послужила причиной приезда сюда «Золушки»…
Заканчивать этот рассказ мне не хочется, так как все вошло в нужное русло, была счастливая совместная жизнь. Но вот моя измена в Афганистане до сих пор щемит мое сердце.
Он
Осень. Середина октября. Редкий погожий денёк заманил меня в сквер. Единственный сквер в нашем городе, который всегда был прибран и в котором был небольшой прудик, служивший коротким пристанищем для пролетавших на север или на юг, в зависимости от сезона, уток.
Любила бывать в этом парке и я. Я его помню с самого детства, когда мы с подругами беззаботно бегали по нему, играя в салки или прятки. А позже моя подготовка к контрольным работам или экзаменам шла только в крохотной беседке парка, вмещавшей кроме меня лишь мою закадычную подругу Вику, поступившую потом в Московский Государственный университет на факультет журналистики. Тогда-то наши пути разошлись, и мы больше не виделись.
Я же всю жизнь прожила в своём городке, и даже мысли не допускала себе о том, чтобы расстаться с его приятными улочками, знакомыми домами и, конечно же, сквером, мной обжитом и родном, так как хранил всю историю моей непростой, как и у большинства людей моего поколения, жизни.
Я присела на лавочку, наблюдая за тем, как опускаются последние листья засыпающих деревьев, и вдыхая аромат осенней свежести, чуть подогретой лучами уже нежаркого солнца. Постепенно я погрузилась в лёгкие воспоминания, не то, чтобы исключительно приятные, но и не тревожные.
Увлечённая своими мыслями, я не сразу почувствовала, что к моей скамеечке подошёл невысокий мужчина и стал пристально смотреть на моё лицо. Наконец, я уловила его стремление обратить на себя внимание, и чувство досады стало накатывать на меня. Я повернула голову к любопытствующему субъекту и уже приготовилась сказать ему что-то такое, чтобы он мне не мешал, но осеклась. Передо мной стоял Он…
Я его любила с первого класса школы, в которой мы оба учились. Он был в параллельном классе, но это не мешало мне любить его и с каждым годом всё сильнее. От других мальчиков он выделялся каким-то особенным благородством. Конечно, он иногда шалил с ребятами, а порой и дрался, но Правда, которая была в нём, позволяла оправдывать все провинности, свойственные его возрасту. Он не только никогда не врал и не пытался выкручиваться из щекотливых положений, но он был доброжелателен почти ко всем школьникам, учителям, уборщицам, да и ко всем людям на улице. Он не злословил, не потешался над слабыми, не острил в попытках кого-нибудь поставить в неловкое положение. Прямо и резко высказывал своё мнение по отношению к людям и событиям, порой будоражащим наш город.
И, конечно же, многие девочки были в него влюблены, как говорится, «по уши».
Мы не замечали, чтобы он отдавал предпочтение какой-нибудь из нас. Он был ровен со всеми. Почтителен и участлив.
Он был хорошим спортсменом, великолепно плавал, любил точные науки и географию. И своё время посвящал исключительно этим занятиям.
После школы я поступила в местное педучилище, а он уехал поступать в военную академию.
Во время учёбы в училище я его видела всего один раз. Как-то на каникулах мы со школьными друзьями собрались у моей подруги, чтобы пообщаться, вспомнить наши школьные годы, попеть любимые песни и погулять по вечернему городу. На эту встречу пришёл и он. Сесть рядом с ним мне не удалось, и я наблюдала за ним, находясь на другом конце стола. Он немного подрос, окреп, стал ещё сдержаннее и молчаливее. Он больше слушал, чем говорил. Но когда сыпались шутки, то с большим удовольствием смеялся вместе со всеми. Как всё прошло, я толком не заметила. Он затмил мне всех, и мысли о нём не выходили у меня из головы. Я украдкой посматривала на него, отмечая для себя знакомые мне черты его характера и возмужавшего лица. Мне даже показалось, что и он посматривает на меня. Но время быстро пролетело, он распрощался с нами, сославшись на дела, и вскочил на подножку последнего трамвая.
Огорчённая, я тоже вскоре ушла домой и ещё долго переживала, что не смогла набраться храбрости и с ним заговорить.
Прошло несколько лет. Я вышла замуж. Но память о нём не ослабевала. Я узнала, что он успешно окончил академию, потом служил где-то на юге страны, а потом следы его потерялись. И только слухи о нём, сочинённые неизвестно кем, иногда волновали моё сердце. Говорили, что он был в «горячих точках», был тяжело ранен и даже попал в плен, но где была правда, а где досужий вымысел, никто не мог сказать.
Замужем я пробыла недолго. Мой муж погиб в автокатастрофе. Детей мы не успели завести, и я жила одна, целиком посвятив себя своей профессии педагога.
Иногда я вызывала его в своей памяти и с горечью вспоминала тот день последней встречи, когда нам не удалось пообщаться наедине. В эти мгновения я вдруг ловила себя на мысли, что я жду новой встречи и надеюсь, что она состоится. Нет, это не было убеждением, а, скорее всего, мне не хотелось мириться с тем, что я уже пережила самое интересное в своей жизни. А главное – пропустила любовь. Наверное, жажда любви, любви настоящей, не позволяла мне строить новую семью. Я не находила замены своей школьной глубокой привязанности, да и не искала.
И вот теперь Он стоял передо мною и улыбался до мельчайших чёрточек знакомой улыбкой и протягивал мне руку: «Я пришёл за тобой. Вся моя жизнь была наполнена тобой, но мне надо было её прожить одному, ограждая тебя от опасностей и тревог, которые мне пришлось пережить. Теперь мы будем вместе. Я ведь не опоздал?» При этих словах слезы чуть появились в уголках его глаз, но Он улыбался. Улыбался счастливо и безмятежно.
И мы, взявшись крепко за руки, пошли по мягкой дорожке сквера, усыпанной золотистыми осенними листьями.
Из хосписа
Я умираю. Болезнь отнимает всё больше и больше сил. А они у меня уже на исходе. Теперь я уже могу почти точно посчитать число вдохов и выдохов, отпущенных мне в этом миру. Никто не знает, что творится у меня в душе. Да и мне самому трудно определиться, к какому берегу я приплыл.
С какими чувствами умирающий человек подходит к своему рубежу или о чём он чаще всего думает, ощущая неизбежность скорой кончины?
На эту тему много написано. Но про меня ли это? И в самом деле, что меня больше всего заботит? Наследие, которое я оставляю после себя? Нисколько. Я не настолько наивен и тщеславен, чтобы искать своё продолжение в каком-то наследии: творческом или материальном. Я не думаю о том, насколько честно я прожил свою жизнь. Наверное, нет человека на земле, который бы сказал, что он прошёл свой путь безошибочно. И поэтому я не терзаю себя этим безответным вопросом.
Так о чём же должен думать умирающий человек? Не знаю. Хоть сам нахожусь в таком положении.
Несмотря на неответность на большинство вопросов, я покидаю этот мир спокойно, без волнения и тревожного настроения. Скорее всего – с любопытством. Как меня примут в Зазеркалье? Что я Им скажу? На какие вопросы смогу ответить? Да и вообще разве я могу быть Им настолько интересен, что Они станут со мной общаться?
То, что тот Мир существует, я знаю. Уже более двадцати лет я общаюсь с его представителями. Но это не значит, что я могу рассчитывать на какие-то привилегии при оценке Ими моей жизни. Я бы очень хотел увидеть, что в этом Миру, куда мне придётся вступить, напрочь отсутствуют понятия протекционизма, иначе, зачем же он, этот Духовный мир?
Какие слова я должен оставить своим друзьям, родным и близким? Наверное, пожелания спокойствия. Пожелания понять Мир хотя бы в той степени, как это удалось мне. А больше всего мне хочется уйти с миром и без раздиранийЗа чувств с вашей стороны из-за незнания, что я всё равно останусь в Большом мире и, возможно, даже смогу созерцать дорогих мне людей.
Пока я не вижу смысла прощаться. Я ещё немного поживу. И вы ещё сможете не раз попортить мне нервы или упрекнуть меня в чём-нибудь, содеянном или нет.
Не могу оставаться побеждённым даже перед уходом навсегда. Не обессудьте. Я есть то, что я есть, и другим помирать не буду.
За что?
Удар – Боль. Удар – Вспышка. Удар – Тьма. Удар – Боль. Удар – Вспышка. Удар – Гул, провал в неизвестность.
Очнулся я от пронзительной боли в правом боку, не могу сделать вдох – рёбра впились в лёгкие, глаза заволокла опухоль, рот разбит. Пальцев рук не чувствую. Нога в правой лодыжке едва шевелится. Тело – сплошная рана…
Как мне потом сказали, меня нашли на насыпи около железной дороги. Без сознания, без документов и без верхней одежды.
Сколько лежал на больничной койке, столько же прокручивал в голове фрагменты ужасной драки, возникшей из ничего. Подошли какие-то ребята и попросили закурить. Когда я полез за сигаретами, то самый здоровый нанёс мне первый удар. А дальше дело пошло. Я не сопротивлялся, рассчитывая их не разъярять. Однако это не помогло. Били, пока у них хватало сил. Потом обобрали и бросили валяться около рельсов ветки одноколейки, ведущей в соседний город.
По мере возвращения к жизни вспоминались новые детали моего избиения. Всплывали лица нападавших, их голоса и одеяние. Вспоминались с точностью фотографии. К выписке из больницы я уже знал, что буду с ними делать. В милицию обращаться не было смысла. Эффективность её работы все знают. Нет. Отомстить я решил самостоятельно. Как говорится: «око за око»…
Вначале я обновил свой гардероб, отдав предпочтение спортивному стилю одежды – так сподручнее было расправляться с обидчиками.
Затем, взяв на работе отпуск за свой счёт, направился в район, где произошло злосчастное нападение.
Я заходил во дворы, магазины, местные кафе и забегаловки типа чебуречных и пивнушек. Осторожно беседовал с пацанами и старушками, выгуливающими внучат.
И, наконец, через два дня я смог выйти на одного из нападавших. Сразу же сводить счёты я не стал. Мне нужно было выследить всю компанию. Ещё через день у меня была исчерпывающая информация. Я знал не только адреса мерзавцев, но и маршруты их движения, места встреч и прогулок с подругами.
Я решил их отлавливать по одному и лупить примерно до такой же степени, до какой они истязали меня. «Лучше бы их поубивать», – иногда такая мысль возникала в моей голове. Но я подумал, что это будет чересчур, и остановился на варианте хорошей физической встряски.
И вот настал момент, когда можно было начинать моё предприятие. В этот вечер я за час до спланированного нападения подошёл к намеченному месту и стал ждать свою первую жертву. Несмотря на то, что с момента выписки прошло уже несколько дней, желание покарать негодяев у меня не пропало. Азарта не было, но были холодный расчёт и убеждённость в справедливости возмездия. Спрятавшись в тени дерева, я стал высматривать нужного мне парня.
Вдруг я услышал крики. Кричала женщина, выбежавшая на улицу из одноэтажного барака. Она просила помощи и звала с собой в помещение. Я, забыв о своих жестоких намерениях, побежал на вопли несчастной. Оказалось, что, поскользнувшись, упала её престарелая мать, и теперь лежит без чувств на каменном полу кухоньки в торце барака.
Через мгновение я уже был на кухне. Подскочив к старушке, я нащупал еле слышный пульс и начал делать ей искусственное дыхание. Мне пришлось без устали трудиться минут сорок, пока не приехала «Скорая помощь». Врачи знали своё дело, и бабуля открыла глаза. Старушку переодели и увезли в больницу, сказав, что её необходимо подержать в стационаре, так как наверняка у неё сотрясение мозга.
Оставшись в одиночестве, её дочь пригласила меня к себе, и я, видя её переживания, не посмел отказать. Войдя в комнатку, где обитали престарелая мать с дочкой, я устало сел на заботливо пододвинутый стул. Весь мой пыл и желание хорошенько вздрючить хулигана куда-то исчезли, и я, размышляя, уставился в маленькое окошко убогого жилища, похожего скорее на келью, чем на помещение, пригодное для проживания людей. Я думал о том, что эти две женщины, наверное, так и проживают свою жизнь в полунищете. Что борьба за своё существование и тем более за какие-то крохи счастья стала смыслом их пребывания на этой земле. А если и улыбнётся им какая-то редкая удача, то это будет, скорее всего, исключением из правил, чем привычным явлением. Постепенно горестное настроение наполнило мою душу и я, понурый, встал и начал, было, прощаться с хозяйкой этой несчастной норы, но та удержала меня, попросив остаться ещё на часок, чтобы попить с ней чайку. Я видел, что она хочет успокоиться, и согласился.
За чаем я как можно деликатнее расспрашивал её о матери, о житье-бытье, о её видении счастья, семье, детях и так далее.
Она живо поддерживала начатый мной разговор. К моему удивлению она ощущала себя счастливой. Я почувствовал, что она знала что-то такое, что выходило за пределы моего сознательного восприятия и понимания. В ней засветилась такая духовная сила, которая до нашей встречи была мне не ведома.
Когда она вышла на кухню, подогреть остывшую воду в старом металлическом чайничке, я стал осматривать её комнату повнимательнее. И тут меня поразило, что при всей убогости жилища и бедности существования эти два беззащитных, на мой взгляд, создания имели весьма недурную библиотеку. Особенно выделялись тома Льва Николаевича Толстого, судя по закладкам, читаемые постоянно и с большим проникновением в суть его философского учения.
Теперь я понял, чем меня удивила речь хозяйки – образным языком, точностью и логичностью мышления. Нет. Она не была наделена ораторским даром или талантом профессионального лектора. Но простое, спокойное изложение своих взглядов на жизнь, на происходящие события, на проблемы добра и зла, смерти и бессмертия взволновало меня так глубоко, что моё сердце затрепетало. Я понял – она была Просветлённой. Её духовные глаза были открыты – она видела! Она поднялась на такую нравственную высоту, с которой смогла приблизиться к постижению Высшей Мудрости, Высшего Знания. Путь к ним труден и нескор, но тот, кто его нашёл, найдёт и всё остальное, что необходимо для полного счастья. И она его нашла! И нашла не в благах хрупкого мира материального сверхдостатка, а в своей душе, в своём сердце.
Вдруг я почувствовал себя человеком, который, несмотря на своё материальное превосходство, имел по сравнению с ней до того нищую душу, что ощутил себя транжиром, зря проживающим свои годы, отпущенные Всевышним на духовное созидание. Созидание прежде всего внутри себя.
И тогда в памяти тут же всплыли мои замыслы жестокой мести по отношению к существам, чья духовная зрелость была сродни моей и весьма далека от совершенства. Я запылал да самых кончиков волос.
Мне стало так стыдно и неуютно, что я решил уйти, не прощаясь. Но тут она вошла в комнату, бросила взгляд на меня и, к моему ужасу поняла, что произошло. Теперь мне было не только стыдно – я был готов провалиться сквозь землю.
Женщина не стала меня ни о чём расспрашивать. Мы поговорили, теперь уже ни о чём, и я откланялся.
По дороге домой я всё-таки пытался найти оправдание своим прежним планам мести. Но чем дольше я шёл, тем настойчивее совесть подсказывала, что это будет предательством по отношению к человеку, который открыл мне глаза и заставил меня подумать о том, что в дальнейшем, как показала моя жизнь, стало моим смыслом и моей судьбой.
К дому я подходил, совершенно обновлённый и спокойный. В меня вселилась уверенность, что новая жизнь, новое понимание Всего ожидали меня и звали в большой путь прозрения и просветления.
И действительно, позже я нашёл в себе новые грани, мне удалось познать то, что мы называем Путём к Истине. Я как человек стал постигать. И постигать нечто подлинное. Подлинное во мне и в мире, поглощающем меня. И от этого Всезнания начал нисходить на меня Свет, дающий ощущение подлинного и безмерного счастья…
Да, действительно, пути Господни неисповедимы. А всё началось с тривиального избиения и моих хриплых криков: «За что!!!»
Арбат
В один из редких выходных дней мне удалось выбраться на Арбат. С этой улицей меня многое связывает. И школа, и первые уроки фехтования, и прогулки по пушкинским местам и прочее, прочее, прочее. У меня никогда не бывает плохого настроения, когда я брожу по Арбату, подмечая каждую вывеску и каждую витрину. Кажется, что всё уже выучил наизусть. Однако с каждым новым приходом на эту улицу меня посещают новые мотивы, новые впечатления и ощущения. Это как река, которая никогда не бывает застывшей в мгновении. Её воды всегда находятся в движении. То величавом, то игриво-искромётном, то бурном и грозном с неистовым грохотом ниспадающей в бездну могучей водной массы.
Такое сравнение Арбата с рекой является для меня вполне справедливым. На этой улице тоже нет ничего неподвижного, окончательно застывшего. Даже тени от деревьев и домов движутся с движением солнца и создают всё новые и новые фигуры на булыжнике мостовой. А сама история Арбата полна динамики и переменчивости.
Люди здесь больше приезжие. Идут неспешно, фотографируются, позируют художникам, расположившимся прямо на мостовой, тихо стоят у ларьков с залежалыми товарами, но баснословными ценами. Этих людей обходит обычная московская суета. Они попали в свой мир. Мир гостей столицы, собранных вместе на небольшом клочке московской земли.
Москвича в этом потоке можно узнать издалека. Он идёт деловито и «на автопилоте», не думая о маршруте движения, отработанном годами. Его не интересуют ни магазинчики, ни рестораны, ни ларьки, ни музыканты, собирающие около себя любопытных, желающих приобщиться к тротуарному искусству.
Москвич идёт нарочито уверенной поступью к конечному пункту своего маршрута. Он не подойдёт ни к кому из прогуливающихся людей, чтобы уточнить, где находится дом номер шесть по Кривоколенному переулку или пятнадцать по Композиторской улице. Он скорее сделает лишний круг, отыскивая нужный адрес, но не опустится до того, чтобы задавать такие вопросы приезжему.