Развод невозможен. Придется умереть.

Глава 19

— Вы точно подумаете, что я — сумасшедшая, — горько усмехнулась я.

На губах Эремона мелькнула знакомая усмешка, и от одного этого движения у меня внутри болезненно сжалось что-то слишком живое, слишком упрямое, не пожелавшее умереть вместе со мной на каменных ступенях.

— Меллифора, я дракон, — заметил он, откидываясь в кресле и глядя на меня с тем спокойным вниманием, которое прежде неизменно действовало лучше любых уговоров. — Моя бабка до самой смерти уверяла, что однажды полчаса спорила с собственным портретом, а двоюродный дед три года не спал в полнолуние, потому что считал, будто луна следит лично за ним. После моей семьи понадобится нечто посерьёзнее дурного сна, чтобы я решил, будто моя жена сошла с ума.

Смешок вырвался сам, совершенно против моей воли.

И почти сразу застрял где-то в груди, превратившись в боль.

Потому что именно так он всегда со мной разговаривал. Никогда не смеялся над моим страхом и не пытался доказать, что он глупый.

Эремон просто ждал до того момента, когда тревога начинала сдавливать горло слишком сильно, а потом находил одну фразу, от которой становилось легче дышать. Я раньше считала это одним из его лучших качеств. Сейчас же каждое хорошее воспоминание цеплялось за другое — за кровь, мокрый шёлк и тот проклятый дом, — и от этого хотелось содрать собственную память вместе с кожей.

Эремон заметил мою улыбку. В золотисто-карих глазах на мгновение появилось тепло, от которого раньше у меня подкашивались колени совсем по другим причинам.

— Вот так уже больше похоже на тебя, — произнёс он тише.

И именно тогда слёзы окончательно подступили к глазам.

Я резко повернулась к окну, будто за стеклом внезапно произошло что-то невероятно интересное. Солнечный свет расплылся перед глазами, и пришлось несколько раз моргнуть, чтобы не дать слезам сорваться. Почему-то плакать при нём оказалось страшнее, чем при всей его семье. Перед ними это было бы унижением. Перед Эремоном — признанием того, насколько мне всё ещё не всё равно.

— Не делайте так, — попросила я, почти не узнавая собственного голоса.

За спиной стало тихо. Не настороженно, не раздражённо — просто Эремон перестал двигаться, словно понял, что любое неосторожное движение сейчас будет лишним.

— Как именно? — спросил он после короткой паузы.

Я зажмурилась.

Как объяснить ему?

Не будь внимательным. Не смотри на меня так. Не говори тем голосом, который я успела полюбить. Не сиди спокойно в моём кресле, когда мне было бы гораздо проще, если бы ты уже сейчас оказался тем чудовищем, которого я боюсь.

Если бы он вошёл и сразу заявил, что как муж сам решит, поеду ли я в Генфер, приказал мне замолчать или напомнил, что после вчерашней клятвы мои желания уже ничего не меняют, всё стало бы почти легко. Я получила бы право ненавидеть его здесь и сейчас, а не за поступки мужчины, которым он только мог стать.

Но Эремон ничего этого не делал.

Он сидел в кресле и слушал жену, которая наутро после венчания объявила, что хочет развода и не поедет в его родовой дом, а вместо угроз предлагал рассказать о кошмаре.

От этой несправедливости мне хотелось одновременно прижаться к нему и ударить.

— Не будьте таким, — выдохнула я.

Кресло тихо скрипнуло, но Эремон не поднялся.

— Каким? — Красивые брови поднялись.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала металлический вкус крови.

Хорошим.

Внимательным.

Тем мужчиной, которого я выбрала сама.

И теперь мне оставалось проверить, не ошиблась ли я в этом выборе смертельно.

Глава 20

— Во сне мы тоже уже были женаты, — произнесла я наконец, всё ещё глядя в окно, потому что не была уверена, что сумею продолжить, если увижу его лицо. — Вчера в столице всё произошло точно так же. А сегодня утром вы прислали этот браслет, потом пришли проститься, застегнули его на моей руке и улетели в поместье раньше. Сказали, что хотите предупредить родных и всё подготовить ко второму дню свадьбы. Я ехала одна.

Собственный голос звучал всё менее уверенно. Кожа на виске вдруг начала зудеть, хотя там не было ни царапины; тело словно запомнило рану лучше меня и теперь пыталось вернуть её вместе с каждым словом.

— Ваша мать и сёстры ждали у дома, — продолжила я, проводя пальцами по холодному подоконнику. — Вместе с гостями.

Я могла рассказать ему всё сразу. Про ведро, перья, смех, про то, как его мать объясняла моё унижение древней семейной традицией. Но настоящий страх был уже не там, в воспоминании.

Он сидел в кресле за моей спиной.

Живой.

Настоящий.

И сейчас мог одним ответом уничтожить последнее убежище, в котором ещё прятался здравый смысл.

Если Эремон скажет, что никакой сладкой воды никогда не было, что его мать терпеть не может подобные развлечения, что я выдумала всё от начала до конца, тогда ещё можно будет за что-то цепляться.

Если подтвердит…

Я медленно обернулась.

— В вашей семье действительно принято встречать новую жену сладкой водой?

Эремон не ответил сразу.

И именно эта короткая пауза испугала сильнее любого ответа.

Я почувствовала, как сердце сначала сильно ударилось, а потом будто провалилось куда-то ниже рёбер. Пальцы на подоконнике похолодели.

Герцог провёл ладонью по подбородку, и на его лице появилось недоумение человека, который никак не может понять, почему совершенно безобидная вещь вдруг приобрела такое значение.

— Есть такой обычай, — признал он наконец. — Мать особенно любит старые семейные традиции. Она считает, что в столице о них уже забыли. Но именно на них держится всё благополучие семьи.

У меня перехватило дыхание.

— А перья?

Эремон нахмурился уже сильнее, пытаясь припомнить.

— Да. Перья тоже входят в обряд. Сладкая вода желает молодой жене сладкой семейной жизни, перья — чтобы достаток и счастье держались за дом. Я вырос с этой традицией, Меллифора. Для меня в ней никогда не было ничего унизительного.

Колени ослабли так резко, что пришлось сильнее навалиться ладонью на подоконник. По затылку прошёл холод, а комната на одно мгновение стала слишком яркой, словно я опять ударилась головой о камень.

Эремон поднялся мгновенно.

Я увидела это боковым зрением — тёмная высокая фигура двинулась ко мне, и тело отреагировало раньше сознания. Я выставила руку, не позволяя приблизиться.

Он остановился.

Сразу.

Не потребовал объяснения, не сделал ещё одного шага. Только замер в нескольких шагах, и от того, как быстро он подчинился этому жесту, сердце сжалось ещё сильнее.

Сейчас он уважал границу, которую я провела.

А я уже знала будущее, в котором была уверена, что ему на мои границы плевать.

Глава 21

— Вы всё это знали и ничего мне не сказали, — произнесла я, и слова вышли почти без воздуха.

Эремон внимательно следил за моим лицом.

— Разумеется, знал. И именно поэтому не подумал предупреждать. Меня после первого самостоятельного полёта встречали почти так же, только вместо сладкой воды вылили вино. Насколько я помню, я потом неделю пах винным погребом.

При других обстоятельствах я бы улыбнулась.

Сейчас в голове было только одно.

— Почему вы мне не сказали? — прошептала я, глядя на Эремона.

В его лице появилось настоящее непонимание. Не попытка оправдаться и не раздражение из-за обвинения — он действительно не понимал, почему должен был говорить.

— Потому что не считал это важным. Обычная традиция. У каждой уважающей себя семьи есть свои традиции. И я не вижу в этом ничего… странного.

Мир качнулся.

Слова, разумеется, были другими. Но смысл. Смысл был тот самый.

Счёл ненужным.

Я услышала голос его матери так ясно, будто снова стояла в мокром платье среди смеющихся гостей.

Перед глазами потемнело. Я стиснула край подоконника, чувствуя, как ногти царапают дерево, а желудок сворачивается болезненным узлом.

Эремон увидел это. Сделал шаг — и остановил себя раньше, чем я успела снова поднять руку.

И от этого почти захотелось заплакать.

Он хотел подойти ко мне. Он видел, что мне плохо.

Он уже запомнил, что я не хочу его прикосновений, и заставил себя остаться на месте, хотя всё тело явно требовало сделать обратное.

Почему же в другой жизни он не пришёл?

— Что произошло дальше? — спросил Эремон, и от прежней усмешки в его голосе ничего не осталось. — После этой встречи.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются два совершенно разных желания. Одно требовало замолчать, потому что это мой второй шанс и я ничего ему не должна. Второе было гораздо опаснее: мне хотелось проверить его.

Не мужчину из моего будущего.

Этого Эремона, который сейчас передо мной и ещё ничего мне не сделал.

Узнать, где проходит граница между ними и существует ли она вообще?

Он всматривался в моё лицо, и, кажется, ответ прочитал раньше, чем я решилась заговорить.

— Так что не так с семейной традицией? — спросил он так тихо, что от голоса по коже пошли мурашки.

Я почувствовала, как пальцы сами поднялись к виску.

— Ваша мать приказала вылить на меня сладкую воду. Сын дворецкого держал ведро и случайно ударил меня им по голове. Край рассёк кожу. Крови было много.

Горло сжалось.

Мне снова стало липко и холодно, хотя платье сейчас было сухим. Я почти ощущала под корсажем сахарную воду, а на губах — приставший пух.

— Потом ваши сёстры засыпали меня перьями, — продолжила я, и голос всё-таки дрогнул. — Все смеялись. Гости, родственники… Ваша мать сказала, что я столичная неженка и что это древний обычай рода.

По лицу Эремона медленно исчезало всё прежнее выражение. Не потому, что он вдруг поверил в смерть и возвращение во времени.

Хуже. Потому что описанное не казалось ему странным.

Я увидела это сразу.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Глава 22

— Я потребовала вас позвать, — продолжила я, заставляя себя смотреть ему в глаза. Мне было важно видеть каждую реакцию, каждую попытку спрятать эмоции. — Ваша мать ответила, что вы знали о встрече и специально прилетели раньше, чтобы они успели подготовиться.

В нижней части лица Эремона что-то изменилось. Челюсть напряглась, на скулах проступили жёсткие тени.

— Я действительно собирался лететь раньше, — признал он после паузы. — Чтобы предупредить их о времени твоего приезда.

Ещё одно совпадение.

Теперь уже не сон. Не случайность.

Я закрыла глаза, потому что комната снова поплыла.

Герцог тихо выругался.

Я никогда прежде не слышала от него ничего подобного, и почему-то это короткое, почти неслышное ругательство испугало меньше, чем его спокойствие.

— Что ещё произошло? — спросил он, и в голосе появилась та холодная сталь, которую я слышала только за переговорным столом.

Я открыла глаза.

— Что? — прошептала я, вглядываясь в его лицо.

Эремон смотрел прямо на меня.

— Это ещё не всё. Ты рассказала достаточно, чтобы отказаться ехать в мой дом, но недостаточно, чтобы отшатнуться от меня так, как отшатнулась. Значит, было что-то ещё.

От этих слов по коже прошла дрожь. Он опять заметил.

Даже сейчас. Даже то, что я сама пыталась не замечать.

Я медленно сглотнула, ощущая сухость во рту.

— Я хотела уехать, — произнесла я, а мой голос показался таким тихим, что я сама себя почти не слышала.

Лицо Эремона стало ещё внимательнее.

— И? — протянул он, требуя ответа.

— Мне не дали.

Мышца у его виска едва заметно дёрнулась.

— Кто именно?

— Слуги. Они перегородили дорогу к карете. Ваша мать сказала, что меня никто не удерживает, а потом показала, что лошадей уже распрягают. Якобы по вашему распоряжению.

Эремон опустил взгляд на пол, а затем провёл большим пальцем по краю перстня.

— Лошадей после такой дороги действительно велено распрягать сразу, — признал он. — Я распорядился бы об этом заранее.

У меня вырвался короткий болезненный вдох.

Снова. Каждая новая подробность находила своё место в настоящем.

Я отвернулась, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами.

Потому что самое страшное я ему ещё не сказала.

Глава 23

— Потом они потребовали моё приданое. Ваша мать сказала, что, если я хочу уйти, должна возместить расходы на свадьбу, а приданого всё равно не хватит. Одна из сестёр схватила меня за руку. Я оттолкнула её, а ваша мать потребовала, чтобы я встала на колени перед ней, дочерью и гостями и просила прощения, — сбивчиво произнесла я, обнажая кровоточащую рану в душе.

Несколько секунд Эремон не двигался.

Потом я увидела, как изменились его глаза.

Золотистый оттенок радужки вспыхнул ярче, почти расплавился вокруг зрачков.

Дракон.

Раньше мне нравилось видеть его таким. Это всегда происходило, когда эмоции становились слишком сильными для человеческой оболочки, и каждый раз я испытывала совершенно неприличное удовольствие от напоминания, что под дорогим сюртуком и спокойными манерами скрывается не совсем человек.

Сейчас тело вспомнило эту реакцию раньше меня.

Я отступила. Совсем немного.

Но Эремон заметил. Огонь в глазах исчез мгновенно. Он будто задушил его внутри.

— Я тебя напугал? — спросил герцог, и голос стал почти неслышным.

Я покачала головой. Нет. Но я лгала.

Пугал не он. Меня пугал мужчина, которым он мог стать.

Пугала мысль, что между этим Эремоном — тем, кто сейчас остановил даже собственный драконий гнев, заметив мой страх, — и тем человеком, которого я ждала на ступенях, лежало всего несколько часов.

— Чем всё закончилось? — хмуро спросил он.

Вот теперь говорить стало по-настоящему трудно.

Я почувствовала, как сердце снова начинает биться слишком быстро. Грудь стянуло, вдохи стали короткими, а руки похолодели.

Эремон не торопил.

Не приближался. Просто ждал продолжения моего рассказа.

И почему-то я была уверена, что если сейчас совру, он заметит это так же легко, как замечал всё остальное.

— Я попыталась добраться до кареты, — произнесла я после долгой паузы. — Побежала. Платье было мокрым и липким. Я запуталась в подоле и упала с лестницы.

На лице Эремона исчез цвет.

— Насколько сильно? — спросил он, и я услышала, как изменился его голос.

Я подняла глаза.

Нам пришлось смотреть друг на друга несколько секунд, прежде чем я смогла произнести:

— Я умерла.

В комнате стало настолько тихо, что где-то за стеной отчётливо затикали часы.

Лора перестала шевелиться.

Эремон тоже.

Он смотрел на меня так долго, что кожа на лице начала гореть под этим взглядом. Мне хотелось отвернуться, но я заставила себя остаться на месте. Пусть видит. Пусть решит, что я безумна. Возможно, это даже было бы проще, чем если он поверит.

Наконец герцог медленно подошёл к столу.

На этот раз я не отступила, но всё тело напряглось так сильно, что заныли плечи.

Эремон взял бархатную коробку, открыл её и несколько секунд молча рассматривал браслет. Большой палец прошёлся по застёжке в форме драконьего крыла — именно по тому месту, где в другой жизни между металлом и камнями запеклась моя кровь.

— И ты поверила, что всё именно так и будет? — спросил он, не поднимая глаз. — Ты считаешь мою мать и моих сестёр — монстрами?

Я кивнула, но потом поняла, что он не видит, и заставила себя ответить:

— Я просто рассказала тебе свой сон. То, что мне приснилось, — произнесла я.

Теперь оставалось узнать, поверит ли он мне — или собственной семье.

Глава 24

— Вы мне верите? — спросила я и сама услышала, насколько тихо прозвучал голос.

Эремон не ответил сразу. Он всё ещё держал в руках раскрытую коробку с браслетом и медленно проводил большим пальцем по золотому драконьему крылу возле застёжки, словно хотел убедиться, что украшение действительно существует.

От его молчания стало трудно дышать. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он просто сказал «да», без уточнений и вопросов, и от этого желания сделалось стыдно: ещё несколько минут назад я собиралась потребовать развод, а теперь стояла перед ним и ждала поддержки так, будто снова позволяла себе опереться на него как на мужа.

— Я верю, что тебе это приснилось, — наконец произнёс Эремон.

Напряжение в плечах чуть ослабло раньше, чем я успела понять смысл фразы полностью. Я даже выдохнула, но герцог уже закрыл коробку и поднял на меня глаза.

— И я вижу, что сон был настолько подробным, что ты сейчас воспринимаешь его как прожитый день, — продолжил он. — Но это всё равно был сон, Меллифора. Ты могла раньше мельком увидеть какие-то вещи, услышать имена или разговоры и не запомнить этого сознательно. Я не могу объяснить каждое совпадение — браслет, карету, Ирианну, — но отсутствие объяснения не превращает кошмар в будущее. И если ты спрашиваешь, верю ли я, что моя мать решила встретить мою жену унижением, сёстры заранее приготовились издеваться над тобой, а затем вся семья попыталась отобрать твоё имущество и удержать тебя силой, то нет. В это я не верю.

Облегчение исчезло так быстро, будто его и не было.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри снова поднимается та беспомощная злость, от которой там, возле поместья, дрожали пальцы. — Вы только что признали, что традиция существует. Я описала людей, которых никогда раньше не видела. Знала про воду, перья, ваш отъезд, карету. Сколько ещё нужно совпадений?

Эремон положил коробку на стол и выпрямился. Он не повысил голоса, но в лице появилось то выражение, которое я видела несколько раз во время неприятных переговоров: спокойное, собранное, почти холодное, словно эмоции он уже убрал в сторону, чтобы они не мешали размышлять.

— Ты смешиваешь две разные вещи. Да, обычай существует. Да, мать наверняка собиралась его провести. Но из этого не следует, что она хотела тебя унизить. Сладкая вода означает благополучие в браке, перья — достаток и лёгкую семейную жизнь. Этому обряду несколько столетий, через него прошли женщины нашего рода задолго до тебя, и никто не считал себя оскорблённым.

От последних слов кожу словно снова стянуло высохшим сахаром.

Я машинально провела ладонью по шее, хотя она была чистой и сухой, и на мгновение почти почувствовала липкую дорожку воды, заползающую под корсаж.

— Потому что они не считали, значит, и я не должна? — спросила я, дрогнувшим голосом.

Эремон заметил движение моей руки, но на этот раз не приблизился.

— Потому что намерение имеет значение. Если один человек желает другому счастья, а тот воспринимает это как оскорбление, ещё не значит, что первый действительно хотел его оскорбить. Ты могла испугаться. Могла не знать обычая, растеряться из-за толпы, разозлиться после удара ведром. Я этого не отрицаю.

— Мне разбили голову! — возразила я.

— Во сне это произошло случайно, — сразу поправил он, и от его уверенности меня передёрнуло.

Наверное, Эремон увидел это по моему лицу, потому что челюсть у него напряглась.

— И вот это я считаю недопустимым, — добавил он уже жёстче. — Ребёнку вообще не следовало доверять тяжёлое ведро, если он не мог его удержать. Если бы в реальности всё случилось именно так, как тебе приснилось, лекаря должны были бы позвать немедленно. С этим я спорить не буду.

Только виноватым в моём кошмаре по-прежнему оставался один ребёнок.

Глава 25

На несколько секунд мне действительно стало легче. Настолько, что в груди что-то болезненно потянулось к нему навстречу. Он говорил именно те слова, которых я ждала тогда, стоя перед его домом с кровью на перчатке. Запоздалые, произнесённые в мире, где раны ещё не существовало, но всё равно способные задеть то место внутри, которое до сих пор болело.

А потом я вспомнила остальное.

— Они смеялись, Эремон.

Герцог выдохнул и провёл ладонью по лицу, словно только сейчас начинал понимать, насколько разными мы видим один и тот же эпизод.

— Это обряд второго свадебного дня, Меллифора. Ты предлагаешь гостям рыдать на встрече молодой герцогини? — спросил Эремон с искренним недоумением.

У меня внутри всё оборвалось.

Он сказал это совершенно спокойно.

Не желая сделать больнее, не издеваясь, даже не защищаясь. Для него ответ действительно был очевидным.

— Над молодой женой, которая стоит перед ними вся мокрая, в перьях и с разбитой головой?

— Не над твоей болью, — терпеливо поправил Эремон. — Над самой ситуацией. Я понимаю, что после удара всё могло выглядеть иначе, но ты сейчас приписываешь каждому человеку во дворе одинаковый злой умысел. Ты уверена, что они собрались посмотреть на твоё унижение. Я вижу родственников и соседей, которых пригласили встретить новую герцогиню по древнему семейному обычаю.

Грудь начало сдавливать так сильно, что пришлось глубже вдохнуть. Я вспомнила корзину у ног Ирианны, белые перья в её руках, улыбки, от которых хотелось провалиться под землю. Перед глазами снова возникло лицо свекрови, когда я показала ей испачканную кровью перчатку.

— Ваша мать сказала, что я слишком изнеженная, чтобы рожать детей. Перед всеми. Потом обсуждала, сколько именно детей я должна вам родить! Разве это не считается бестактным? — произнесла я, глядя ему в глаза.

На лице Эремона мелькнуло раздражение, но совсем не такое, какого я ждала.

— Матушка говорит прямо. Иногда слишком прямо, особенно когда считает человека уже своим. После смерти отца была главой большого дома и привыкла обсуждать наследников так же спокойно, как урожай или ремонт крыла поместья. Я не утверждаю, что мне нравится эта её привычка, но делать из неё доказательство ненависти к тебе тоже не стану.

Я смотрела на него и чувствовала, как под рёбрами медленно растёт холод.

Каждому поступку находилось объяснение.

Не ложь. В этом и заключалось самое страшное. Эремон действительно верил тому, что говорил.

Глава 26

— А когда мне не дали уехать? — дрогнувшим голосом спросила я.

Теперь он нахмурился.

— Во сне ты собиралась отправиться в столицу ночью, после долгой дороги, с разбитой головой и в состоянии, в котором едва держалась на ногах. Даже там слуги могли остановить тебя не потому, что хотели удержать пленницу, а потому, что не позволяли раненой женщине одной отправиться ночью по дороге.

Я почувствовала, как ладони вспотели.

— Значит, удерживать меня силой тоже нормально? — я едва не выкрикнула эти слова.

— Я этого не сказал.

— Они встали перед каретой и не дали пройти! — кричала я, вспоминая лица и голоса.

Эремон несколько секунд молчал, и я видела, как он подбирает слова, стараясь не задеть меня ещё сильнее. От этой осторожности становилось только хуже.

— Я сказал, что хочу понимать, почему этот сон так тебя напугал. Но даже в нём между «удерживали пленницу» и «не позволили раненой женщине одной отправиться ночью по дороге» существует разница. Ты проснулась уже уверенной, что речь шла о первом.

Я нервно рассмеялась, но смех вышел коротким и каким-то больным.

— А приданое? Она тоже требовала его ради моей безопасности? Большие деньги портят женщину? Так что ли получается? — спорила я, поражаясь его спокойствию.