Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона

Глава 23

Я вздрогнула. Конечно. Что еще он мог сказать? Генерал. Военный. Человек, который всю жизнь смотрел на кровь, кишки и смерть. Для него шрам на лице — это просто неотъемлемая часть войны!

— Для вас, наверное, это ерунда. Царапина, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной злобы. — Но для меня это не пустяк. Это… Я не знаю, как сказать.

Он молчал. И это молчание вдруг стало странным. Тяжелым. Напряженным.

Я тщательно подбирала слова, пытаясь выразить то омерзительное чувство, словно мучитель теперь всегда стоит за моей спиной. Даже когда его там нет. Словно его призрак витает в воздухе, отражаясь в каждом зеркале.

Я снова посмотрела на поднос, валяющийся на полу, на свое размытое, искаженное отражение в вогнутом металле.

— Он оставил его специально, — тихо произнесла я. Слова вырвались сами, словно гной из нарыва. — Чтобы я помнила. Чтобы я знала, что я его вещь. Собственность.

Слова прозвучали слишком честно. Слишком интимно, словно я вывернула наизнанку часть души. Я тут же пожалела, что сказала это вслух.

— Конечно, так оно и будет, если ты будешь постоянно об этом думать! — произнес он, а в голосе прозвучали нотки раздражения.

— И что вы предлагаете? — прошептала я, чуть смочив слюной пересохшие губы. — Перестать думать? Или придумать себе, что шрам получен на войне? Давайте начнем с того, что я не просто так умоляла не отдавать меня мужу. И не просто так сбежала. Но вы все равно отдали меня. Ну конечно! Что значит слово женщины против слова сослуживца? Честно сказать, мне обидно…

Мой голос сорвался, а я взяла паузу, чтобы вернуть себе силы сказать все как есть:

— Я ведь просила вас. Просто не отдавать меня ему.

Генерал не отвел взгляд. И не сказал: «Глупости». Не усмехнулся. Не поморщился от моей сентиментальности. Ничего.

Мне вдруг стало холодно от его молчания.

Он стоял неподвижно, опираясь на трость, и в его глазах медленно появлялось что-то темное. Очень темное. Древнее. Смертельно опасное.

Вертикальный зрачок вспыхнул и тут же снова стал человеческим. Пальцы, обтянутые черной кожей перчатки, медленно сжались на трости. Мне показалось, что он сейчас сломает ее.

Легендарное чудовище, которое помнит вкус крови и звук ломающихся костей лучше, чем слова устава.

Я впервые подумала, что сейчас он выглядит страшнее Фландра. Тот предсказуемое чудовище. А генерал — стихия.

И это пугало сильнее всего.

Генерал сделал шаг вперед. Его тень накрыла меня целиком, отрезая от света лампы.

— Это что получается по твоей логике, — тихо произнес генерал, а сам он усмехнулся, указывая рукой на свой шрам. — Я — собственность вражеских магов, раз они оставили на мне этот шрам?

Я смотрела на его шрам, смотрела в холодную серость его глаз.

— Шрам — это не клеймо. Это просто напоминание тебе о том, что однажды ты оказалась удачливей, сильнее, быстрее, и поэтому выжила, — негромко произнес он.

— Сомневаюсь, что ваши враги стояли рядом с вами возле алтаря, надевали вам кольцо на палец и клялись любить вас до конца времен! — с горькой насмешкой ответила я, чувствуя, как нервно дернулся уголок губ.

В комнате стало тихо.

Даже дождь за окном словно стих.

Генерал смотрел на меня не мигая, и впервые за все время я не могла прочитать выражение его лица.

Глава 24

Ночь в Академии была другой.

Днем здесь звенели команды, грохотали сапоги, пахло сталью, потом и дымом от тренировочных полигонов. Но сейчас все это исчезло. Остались только длинные темные коридоры, тусклые магические светильники под потолком и тишина. Гулкая. Словно хранившая топот сапог и приказы.

Я резко распахнула глаза.

Дыхание вырвалось судорожным хрипом, словно я только что вынырнула из ледяной воды. Темнота вокруг казалась осязаемой, липкой. На одно страшное мгновение мне показалось, что я снова в карете. Что подо мной - мягкий бархат сидений, а не простыни лазарета. Что сейчас над мной снова склонится Фландр с этой своей ласковой, теплой улыбкой и ножом в руке.

Я дернулась, инстинктивно прижимая ладонь к щеке.

Рана пульсировала тупой, горячей болью, отдаваясь в виски ритмичными ударами. Швы стягивали кожу, напоминая о реальности грубым, физическим присутствием.

Нет.

Лазарет. Запах полыни, спирта и старого камня. Я в Академии.

Только сердце этого не понимало. Оно билось так яростно и неровно, словно пыталось проломить ребра и выпрыгнуть наружу, чтобы убежать от воспоминаний.

Перед глазами еще стоял сон. Или кошмар, который был реальнее сна.

Фландр. Его пальцы, впивающиеся в мои волосы, как стальные клещи. Тяжелый, глухой удар лба о дверцу кареты. Мир, взрывающийся белыми искрами. И его шепот, сладкий, как яд:

— Теперь у тебя будет особая примета…

Я резко села на кровати, хватая воздух ртом. Горло пересохло, вкус меди во рту стал невыносимым.

В пустом лазарете было слишком тихо. Эта тишина не успокаивала — она подслушивала мои кошмары.

Ряды коек тонули в полумраке, похожие на могильные плиты. Белые занавески едва шевелились от сквозняка, напоминающего чье-то незримое дыхание. Где-то в углу тикали часы. Тик-так. Тик-так.

Стены давили. Каменные своды нависали низко, готовые обрушиться.

Я вдруг поняла, что не могу здесь оставаться. Просто не могу.

Медленно, стараясь не скрипеть суставами, я спустила ноги на пол. Холод камня обжег босые ноги. Этот холод был хорошим. Он был настоящим. Он возвращал меня в тело.

Я накинула на плечи шерстяное одеяло — грубое, колючее, пахнущее казенным мылом. Оно стало моей броней. Осторожно, ступая по холодному полу, я вышла в коридор.

Ночной воздух Академии оказался ледяным и сырым. Он пах мокрой штукатуркой и дальним дождем.

Тусклые магические светильники под потолком отбрасывали длинные, искаженные полосы света на пол, превращая коридор в лабиринт теней. За высокими окнами шумел ветер, гоняя тучи по черному небу. Где-то далеко, в другом крыле, хлопнула дверь.

Звук прокатился эхом, одинокий и пугающий.

Я шла медленно, стараясь не думать.

Не думать о том, что утром Фландр может появиться снова. Что закон на его стороне. Что король подпишет любой приказ, если граф Соулкен попросит. Ведь род Соулкенов находится в особой королевской милости, с того момента, как его величество взял в жены одну из леди Соулкен.

Не думать о Фландре. О его пустых глазах. О ноже, оставляющем отметины, которые магия отказывается лечить.

Не думать о том, что генерал Моравиа, возможно, все-таки отдаст меня обратно. Что его спасение было лишь вспышкой драконьей ярости, которая уже остыла, уступив место холодному расчету и уставу.

Я свернула за угол и резко остановилась, внутренне отпрянув от неожиданности.

Глава 25

У окна стоял генерал.

Высокий темный силуэт почти сливался с ночной тенью. Только серебряный набалдашник трости тускло поблескивал в полумраке, ловя слабый свет луны. Драконья голова на рукояти казалась живой, следящей за каждым моим движением.

Он стоял неподвижно, глядя в окно, в непроглядную тьму двора.

Спина прямая, напряженная.

Он выглядел так, словно чувствовал всю Академию даже ночью. Словно слушал биение сердец сотен кадетов. Словно вообще никогда не спал, потому что сон — это роскошь, которую не могут позволить себе те, кто держит оборону.

Молниеносный взгляд серых глаз упал на меня. Он не обернулся полностью, лишь чуть повернул голову, но я почувствовала этот взгляд кожей. Холодный, пронзающий, тяжелый.

— Тебе кто-то разрешал выходить из лазарета?

Голос прозвучал резко. В нем не было вопроса. Был обвинительный приговор: «Как ты осмелилась ослушаться приказа отдыхать?».

Я вздрогнула, и шрам на щеке болезненно дернулся.

— А… а вы почему здесь и не спите?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Глупый. Дерзкий. Опасный.

На мгновение в коридоре повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, затаил дыхание.

Серые глаза генерала чуть сузились. В полумраке мне почудилось, что его зрачки на секунду стали вертикальными, звериными, прежде чем вновь округлиться. Словно он сам не ожидал, что ему посмеют задать встречный вопрос. Что кадет осмелится говорить с генералом на равных.

— Марш в лазарет, — холодно приказал он.

В его тоне не было места для дискуссий. Это был приказ офицера подчиненному.

Я опустила взгляд, чувствуя, как щеки горят от стыда и страха.

— Да, господин генерал.

Я послушно развернулась и пошла обратно.

За спиной почти сразу раздались глухой, ритмичный стук трости о камень и тяжелые шаги.

Тук. Тук. Тук.

Он шел следом. Я слушала неровный ритм его походки. Он ведь просто решил закрыть дверь в лазарет? Не так ли? Как только я войду?

Почему-то от этого стало одновременно страшнее… и спокойнее. Страх перед ним никуда не делся.

Передо мной был страшный человек, и я это знала. Я это видела собственными глазами, и до сих пор не могу развидеть. Он поставил перед строем одного кадета. Я сначала ничего не подозревала. Но потом… Он огласил приговор. За попытку дезертирства, за убийство гражданского лица, в чей дом он ворвался, чтобы спрятаться от погони, — смерть. И он тут же, не дрогнувшей рукой, привел приговор в исполнение перед всем строем.

Я помню, как гулко билось сердце, как все внутри дрожало, когда на землю плаца рухнуло пронзенное насквозь тело. Как меня замутило от одной мысли, что любая ошибка здесь может стоить жизни.

Громкий.

Глава 26

Но сейчас эта тяжесть его присутствия, этот звук шагов за спиной создавали странное ощущение защиты.

Он караулил.

Эта мысль появилась внезапно, пугающая своей абсурдностью.

Сторожил дверь лазарета. Стоял, словно страж. Лично. Генерал.

Я вернулась к своей койке и быстро села, кутаясь в одеяло так плотно, что неприкрытым осталось только лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

Моравиа вошел следом.

В тесном пространстве лазарета он сразу заполнил собой все пространство. Воздух стал гуще, тяжелее. Пахло от него морозом, старой кожей и той самой опасной, мужской силой, которая подавляла волю.

Генерал молча достал из-за кармана мундира сложенное письмо. Белый конверт с сургучной печатью казался ослепительно ярким в полумраке.

— Сегодня твой муж добежал до короля, — произнес он сухо. Без эмоций. Будто сообщал о погоде или поставках провизии. — Королевский совет прислал распоряжение вернуть тебя законному супругу.

У меня похолодели руки. Холод поднялся от пальцев к плечам, сковывая движения.

Он протянул письмо.

Я взяла его дрожащими пальцами.

Бумага шелестела, как сухие листья.

Королевская печать. Золотой герб империи. Подписи, выполненные уверенным, размашистым почерком.

Я развернула лист. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в серую кашу. Но смысл отдельных фраз впивался в сознание иглами:

«...вернуть супругу графа Соулкена...»

«...недопустимое сокрытие...»

«...незамедлительно передать супругу...»

Каждое слово добивало меня.

Буквы начали расплываться окончательно. Слезы подступили к горлу, горячие и кислые.

Я медленно опустила письмо. Пальцы дрожали так сильно, что бумага шелестела.

Я плотнее закуталась в одеяло, словно эта тонкая шерстяная ткань могла защитить меня от того ужаса, который снова приближался.

— И вы опять вернете меня ему? — едва слышно прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий писк.

Тишина.

Моравиа смотрел на меня сверху вниз. Неподвижно. Тяжело. Его лицо было маской из гранита, но в глубине серых глаз что-то шевельнулось. Тень? Сомнение? Или просто усталость?

— Тебе не место в Академии, — наконец произнес он, чеканя каждое слово. — Здесь готовят офицеров, воинов… убийц.

У меня внутри все медленно оборвалось. Последняя нить надежды лопнула с тихим, неслышным звуком.

Конечно.

Чего я ожидала?

Что генерал пойдет против приказа короля ради меня? Ради какой-то там девчонки, которая обманом пробралась в казармы? Ради «нарушительницы устава»?

Я была ничем. Пылью. Ошибкой в ведомостях, которую нужно исправить.

— Значит… вернете, — тихо сказала я.

Голос сник, став плоским и мертвым.

Я отвела взгляд, уставившись в пол, чтобы он не увидел, как снова защипало глаза. Как слезы предательски наполняют их, размывая контуры сапог генерала. Я не хотела плакать при нем. Не хотела давать ему повод считать меня слабой.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Только услышала сухой треск бумаги.

Глава 27

Генерал выхватил письмо из моих ослабевших рук.

И разорвал его пополам, глядя мне в глаза тем самым холодным взглядом.

Звук был громким, непристойным в этой тишине.

Потом он разорвал то, что осталось от письма.

«Быть такого не может!» — ударила мысль, когда белые клочки, словно снежинки, медленно посыпались на темный каменный пол.

Они кружились в воздухе, оседая у его сапог, у моего одеяла, между нами.

Я уставилась на них так, словно не понимала, что происходит. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это было невозможно. Это было безумие.

— Но… это же приказ короля… — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Моравиа бросил остатки письма на ближайший стол. Обрывки легли небрежной кучей.

Серые глаза холодно блеснули в полумраке. В них теперь не было сомнения. Только сталь и только смерть.

— А это — решение генерала.

Он сделал шаг ближе. Трость глухо стукнула о камень, подчеркивая каждое слово.

— У меня здесь нет никакой Львины Соулкен.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моравиа смотрел прямо мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Он будто сканировал меня, проверяя на прочность.

— Есть кадет Август Джейлорд.

Тишина стала оглушительной. В ушах звенело.

— По документам тебя здесь нет, — спокойно произнес генерал.

Я смотрела на него, не понимая, почему мне все еще страшно? Почему кажется, что земля под ногами только что провалилась еще глубже?

Моравиа отвел взгляд к окну.

— Но не думай, что я оставлю тебя в Академии.

У меня внутри все сжалось.

— Что?..

— На рассвете ты уедешь отсюда.

Он произнес это так спокойно, словно все решено.

— Замок моих родственников находится высоко в горах. Гостей там не любят. Особенно незваных.

Трость глухо стукнула о пол, словно ставя точку в этой истории.

— Там тебя не найдет даже твой муж.

«Там тебя не найдет даже твой муж».

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная.

Сквозь высокое стекло пробивался мутный утренний свет, ложившийся на каменный пол длинными бледными полосами. Я смотрела на него, и внутри медленно поднималась волна тошноты.

Горы. Чужой замок, чужие люди, чужие стены. Быть приживалкой в чужом доме. Находиться в нем на неизвестно каких правах всю жизнь? Не покидать стены, смотреть в окно и вздрагивать, когда приезжает карета?

Нет.

Что-то внутри меня дернулось, ломая привычную липкую покорность. Это было похоже на то, как ломается кость: сначала тихий хруст, а потом — обжигающая ясность.

— Я не поеду к вашим родственникам, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но без дрожи.

Серые глаза медленно поднялись на меня. В его взгляде я увидела вопрос: «Что? Да как ты смеешь!».

— Поедешь, — припечатал генерал. Ровно. Без повышения тона. Словно решал вопрос о поставке дров на зиму. — Все решено.

Глава 28

Жар плеснул под ребра. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла.

— Нет, — скрипнула зубами я.

Он не моргнул. Трость глухо стукнула о камень, отозвавшись вибрацией в моих ступнях.

— Я не собираюсь всю жизнь прятаться от своего мужа, — выдавила я, чувствуя, как слова рвутся наружу, обжигая горло. — Не собираюсь сидеть в чужом доме и вздрагивать от каждого скрипа половиц. Не собираюсь снова ждать, когда за мной придут.

— Это не обсуждается!

— Обсуждается! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Звук ударился от каменных сводов, вернувшись эхом. Я судорожно вдохнула, глотая спертый воздух лазарета. — Это единственное место, где я могу остаться. Единственное, где я существую.

— Нет.

Он сделал шаг. Тень от его фигуры накрыла меня, отрезая от света лампы. Запах мороза, старой кожи и едва уловимой металлической остроты драконьей силы ударил в нос, заставляя мышцы на шее напрячься.

— Ты завтра соберешь вещи. И уедешь.

Страх шевельнулся внутри, знакомый, липкий, как смола. Но вместе с ним поднялось другое. Тяжелое. Упрямое. Злое.

Я не отвела взгляд.

— Даже если вы увезете меня туда силой, я вернусь.

Его веки дрогнули. Едва заметно.

— Вернешься?

— Да.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках тупыми ударами. Я боялась его. Боялась до дрожи в коленях, до того, как пересыхало во рту. Но страх отступил перед мыслью о том, что я навсегда останусь беззащитной.

— Под другим именем. С другим лицом. Как угодно. Но вернусь!

— Тогда я буду досматривать каждого нового кадета лично, — произнес он медленно, и в этом обещании не было угрозы. Была констатация факта. Словно он говорил о погоде или расписании патрулей. — До последней пуговицы.

Воздух стал густым, трудным для дыхания. Я сглотнула.

— Я все равно вернусь, — упрямо твердила я. — Вернусь!

— Успокойся.

— Нет! — голос сорвался, стал ломким, почти детским, и я ненавидела себя за это. — Я не успокоюсь! Вы не понимаете, каково это — жить, ожидая удара? Я не хочу больше бояться тени в дверном проеме. Не хочу просыпаться с мыслью, что сегодня меня снова обидят. Я хочу научиться стоять на ногах. Хочу, чтобы мои руки не дрожали, когда я держу меч. Хочу… — я запнулась, чувствуя, как слова становятся опасными, острыми, — хочу знать, что если однажды мне придется убить его, я смогу. У меня не дрогнет рука! Не смажется удар! Я смогу защитить себя! От мужа, от другого! Неважно!

Последнее прозвучало тише шепота.

Я замерла. Паника ударила под ложечку холодной волной. Боги. Я только что призналась главнокомандующему имперской армии в намерении убить графа. Это был путь на плаху. Или на виселицу.

— Я не это имела в виду… То есть… — пробормотала я, чувствуя, как жар заливает щеки. — Я просто…

Глава 29

Моравиа не прервал меня. Он просто смотрел. И медленно, очень медленно, раздражение в его глазах растворялось, уступая место чему-то иному. Холодному. Сосредоточенному. Словно он внезапно увидел в груде обломков не мусор, а сталь, которую можно выковать заново.

— Здесь готовят офицеров, — произнес он наконец. Голос стал тише, но от этого он не стал мягче. Он стал плотнее. — Воинов. Людей, которых ломают с первого дня, чтобы собрать заново со стальным стержнем внутри. Боль здесь — не наказание. Это инструмент.

— Я жила в этой боли! На меня охотились в собственном доме! Я привыкла к боли! — выдохнула я, подаваясь вперед. Одеяло сползло с плеч, обнажая ключицы, но мне было все равно. — Почему я не могу остаться?

Он отвел взгляд. На секунду. Достаточно, чтобы я увидела, как напряглась линия его челюсти под шрамом.

— Потому что тебя уже раскрыли.

— И что? — Я подалась еще ближе. — Лицо скрыто маской! Никто не знает, кто я под ней. Я даже за столом почти не снимаю её. Почему нельзя просто дождаться, пока шов затянется, и вернуть меня в строй?

— Потому что это армия, а не пансион для благородных девиц.

— Но я справлялась!

В голосе зазвенела сталь. Я сама не узнавала эти интонации.

— Я бегала по плацу, когда у остальных перехватывало дыхание. Отжималась в грязи до онемения пальцев. Я таскала учебные снаряды, пока плечи не горели огнем. Я делала всё то же самое, что и они. И никто… никто не заподозрил.

Генерал смотрел на меня неподвижно. Он чувствовал запах моей злости. Чувствовал, как дрожат мои мышцы, готовые рвануться в атаку или отступить.

А потом он спросил:

— Если ты так жаждешь крови, почему не пошла в Магическую Академию? Там учат жечь и исцелять. Там не нужно ломать собственные кости, чтобы победить.

Я резко сжала ткань одеяла.

— Я думала над этим. Но… У меня нет магической искры.

Он чуть нахмурился.

— Совсем?

— Что-то есть, но… недостаточно, — процедила я. — Тлеет так слабо, что не зажжет даже свечу.

— Могла бы стать медсестрой!

— Не хочу.

Ответ вырвался слишком резко. Моравиа чуть приподнял бровь.

— Не хочешь спасать людей?

Я стиснула зубы. Перед глазами встало лицо Фландра. Его улыбка. Блеск лезвия. Запах миндаля и гнили.

— Как я могу спасти человека, если не могу спасти саму себя? Вам не кажется это нелогичным? А спасать можно… — Я глотнула, чувствуя, как горло сжимается, — когда сможешь научиться не умирать сама.

Тишина растянулась. Долгая. Тяжелая. За окном ветер гнул голые ветви платанов, царапая стекло, как когти.

Моравиа смотрел на меня странно. Не с жалостью. Не с превосходством. С тем самым опасным интересом, который просыпается в охотнике, когда добыча вдруг оборачивается и оскаливается в ответ.

— Ты не выдержишь обучение, — произнес он наконец.

Я уставилась на него. Возмущение плеснуло в глаза, горячее и ослепляющее.

— Уже выдержала.

Серые глаза чуть сузились.

— Что?

— Я уже выдержала, — повторила я тише, но с той же упрямой тяжестью. — Я жила здесь. Спала на жестких нарах. Мылась ледяной водой из колодца. Тренировалась до кровавых мозолей. И никто… никто не заметил. Если бы не месячные на построении!

Воздух между нами изменил плотность. Он больше не давил. Он натянулся, как тетива перед выстрелом.

Я вдруг поняла, что генерал Моравиа смотрит на меня странно. И в этом взгляде не было милосердия. Было только признание. И холодное, безжалостное обещание: «Хорошо. Тогда я сам докажу тебе, что ты для этого не приспособлена!».

Глава 30. Дракон

Дверь лазарета затворилась за моей спиной с приглушённым, почти неестественным щелчком. Слишком тихо. Будто сама комната затаила дыхание, боясь разбудить то, что я оставил внутри. Я замер посреди коридора, чувствуя, как её слова оседают внутри. Там, где навсегда осталась тишина. Ни совести. Ни милосердия. Ни жалости. Всё это лишнее. Всё это нужно вырвать из себя, чтобы смотреть на смерть спокойно. Не дрожать под взглядом ее пустых глазниц. И только тогда смерть будет тебя уважать.

«Я хочу, чтобы моя рука больше не дрожала».

Призрак ее голоса звучал в моей голове. Я должен был чувствовать лишь раздражение.