Жена - калека дракону (не) нужна

Глава 29

Если бы я действительно умела двигать вещи одним желанием, я бы не лежала сейчас и не просила маленький флакон подползти ко мне, как дрессированную собаку.

Я вспомнила лицо Мелли в ту первую ночь. Её ладонь, показывающую расстояние между моим телом и матрасом. Простыню, которая сама расправилась подо мной.

Одно происшествие ещё можно было списать на боль, страх и лекарскую магию. Два — уже сложнее.

Значит, внутри меня действительно могло быть что-то, способное двигать предметы. Только сейчас этой силы не хватило даже на то, чтобы протащить маленький флакон через стол.

А ведь еще несколько дней назад я думала о балах, о море, о мужчине, которого я смогу полюбить. О том, что мечтаю научиться танцевать, как Глория Вандер.

Когда-то в том мире я мечтала танцевать. Я чувствовала, что это мое призвание. И упрашивала родителей отдать меня на танцы. Но на танцы меня нужно было возить. А это время. Поэтому после трех недель занятий мать забрала мои документы. У родителей не было времени. Студия находилась далеко от дома, а одну меня не отпускали.

Я выучилась на технолога. И даже нашла работу. В тот день, когда я попала в этот мир, я как раз шла записываться в танцевальную студию для взрослых. Я смутно помню, что было. Словно кто-то стер память о моей смерти там, чтобы я могла очнуться здесь.

И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.

Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.

Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.

Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом — к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После — снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.

День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.

К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.

Но вошла мама.

На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.

В руках она держала письмо.

Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.

Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.

Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.

А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки

Глава 30

— Послушай только, как Эвелин начинает, — произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. — «Дорогая мамочка…»

Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:

— Дорогая мамочка.

Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.

Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.

Эвелин. Конечно же, Эвелин.

Я тяжело откинула голову на подушку, от которой пахло пылью и кислым потом. Боль, на несколько мгновений отступившая перед призраком спасения, вернулась. Она впилась в позвоночник тупым, ржавым гвоздем, напоминая, что каменная арка никуда не делась. Она просто стала невидимой.

— Не надо, — прошептала я, скривившись. Вот что-то, а про сестру я сейчас слышать не хочу! Ничего!

Мама подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло искреннее недоумение. Как можно отказаться от такого сокровища?

— Что? — удивленно спросила она. — Я пришла поделиться радостью! В нашей семье радость!

— Я не хочу слушать, — прошипела я, чувствуя, как в груди что-то дрожит от ярости.

Она нахмурилась, поправляя кружева на манжете.

— Ты ещё ничего не слышала, — строгим и немного мечтательным тоном произнесла мама.

— Я знаю достаточно, — прошептала я, кусая губы.

— Ничего ты не знаешь. Эвелин пишет, что у них наконец всё наладилось! — голос мамы дрогнул от счастья, а она улыбнулась.

— Мама, пожалуйста, — сквозь зубы произнесла я, чувствуя, что если сейчас расплачусь.

— Послушай. Тебе будет полезно узнать, что хотя бы у одного человека в нашей семье случилось нечто хорошее! Ты должна порадоваться за сестру! — расцвела мама, поглаживая пальцами конверт.

Она снова развернула лист, и шуршание бумаги показалось мне громче, чем стук колес на мостовой.

— «Дорогая мамочка! Не знаю, как выразить словами всю благодарность, которая переполняет моё сердце…», — с выражением прочитала мама.

Она на секунду замолчала и прижала письмо к груди, закрыв глаза. На ее лице появилась выстраданная улыбка.

— Ты слышала? Переполняет её сердце, — повторила мама так ласково, словно эти слова доставляли ей истинное удовольствие.

Я отвернулась к стене, глядя на отклеившийся угол обоев.

— Не читай, — проскрипела я.

— Почему? — снова в ее голосе послышалось удивление.

— Потому что я не хочу! — наконец-то повысила голос я. — Я не хочу это слышать!

— Но это прекрасное письмо! — в ответ повысила голос мама, а ее губы задрожали.

— Для тебя оно прекрасное! — бросила я, чувствуя, как каждое слово разъедает мне душу.

— И для тебя тоже. Это твоя сестра.

Мама поднесла лист ближе к свету, ловя отражение от окна.

— «Сегодня представители банка официально отозвали требования. Дом остаётся нашим. Впервые за долгие недели я смогла уложить детей спать, не боясь, что утром в дверь постучат судебные приставы…»

— Хватит! — рявкнула я.

Она не остановилась. Голос её звучал всё громче, наполняясь праведным восторгом.

Глава 31

— «Дариан так крепко уснул, что даже не проснулся во время грозы. А маленькая Ида спросила, вернут ли ей теперь пони… Я пообещала, что мы купим ей нового пони. И она попросила рыжего. Сандра еще ничего не понимает, но уже почти не плачет… И это счастье… Я сказала своим горничным, чтобы завтра у нас были швеи. Мне нужно обновить свой гардероб…»

— Мама, я сказала, хватит!

Меня трясло. Мой голос прозвучал резко, хрипло, сорвавшись на визг. В спине вспыхнула боль, отдавая в ребра. Я зажмурилась, пережидая приступ, вцепившись ногтями в ладони.

Мама даже не поднялась с кресла. Она только сложила письмо пополам. Медленно. Очень аккуратно совмещая края, словно это была бесценная реликвия.

— Ты эгоистка! — изрекла мама, а в ее голосе дрогнула нота обиды. — Я, значит, спешила поделиться с тобой радостной новостью…

— Радостной? — переспросила я, поражаясь, что она, как собачка, прыгает вокруг Эвелин и готова все продать за ее «мамочка».

Мать смотрела на меня с обидой, словно вот-вот заплачет.

— Да, Флорис. Радостной. У твоей сестры сохранился дом. Дети не останутся без крыши над головой. Её супруг вернулся в семью. Кредиторы отступили. Неужели всё это не заслуживает быть радостной новостью?

Я смотрела на неё. В её глазах действительно было счастье. Она сидела рядом с моей кроватью, держала в руках бумагу, оплаченную моим будущим, и ждала, когда я улыбнусь и буду искренне радоваться за сестру.

— Деньги, на которые она сохранила дом, могли вернуть мне ноги, — напомнила я.

Мамина улыбка исчезла. Лицо окаменело.

— Опять ты говоришь только о себе!

Несколько мгновений я не могла ответить. Воздух в комнате казался слишком густым, его не хватало на двоих.

— О себе? — спросила я безжизненным голосом.

— Мы уже обсуждали это. Ты всё равно продолжаешь. Мои ноги. Моё лечение. Мои деньги. Ты совершенно не способна посмотреть на ситуацию глазами другого человека! — произнесла она, бережно гладя письмо.

— Я лежу здесь и не могу повернуться без чужой помощи, а ты читаешь мне письмо о чужом счастье, купленном на мои деньги? О платьях и пони? — выпалила я.

— И что с того, что ты лежишь здесь? Весь мир должен остановиться? — выкрикнула мама.

— Нет. Но моё лечение не должно было оплачивать долги мужа Эвелин! Это его долги! Это его карты! Это их проблемы!

— Она твоя сестра!

— А я твоя дочь.

Мама отшатнулась так, словно я плюнула ей в лицо.

— Не смей говорить со мной в таком тоне. К тому же Эвелин обещала вернуть деньги.

— Конечно. Вернет она. Она-то вернет! — я чувствовала, как в голосе прорезается сарказм. — А в каком тоне мне говорить? Благодарить тебя? Ой, спасибо, дорогая мамочка! Спасибо, что у меня теперь нет ни шанса, ни надежды! Зато моя сестричка счастлива. Спасибо тебе! Огромное! От всей души!

— Ты могла бы хотя бы порадоваться за детей! — огрызнулась мама.

— Я не желала им зла.

— По твоему лицу этого не скажешь, — в голосе матери просквозило обиженное высокомерие.

Глава 32

— Что ты хочешь от меня услышать? — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Что ты рада.

— А я не рада, — честно сказала я.

Мама побледнела, ноздри её раздулись.

— Значит, ты предпочла бы, чтобы их выбросили на улицу? Чтобы они влачили жалкое существование? Чтобы твою сестру забрали в работный дом? Или чтобы ей пришлось идти чьей-то гувернанткой? Эвелин Моллард — гувернантка! Позор!

— Я предпочла бы, чтобы их отец сам расплачивался за свои долги, — ответила я, скрипя зубами.

— Легко рассуждать, когда у тебя нет детей. Тебе никогда не понять боль матери.

Слова повисли между нами, тяжелые и тошнотворные. Мама поняла, что сказала, только спустя мгновение. Но не извинилась. Она лишь слегка приподняла подбородок, принимая позу мученицы.

Я посмотрела на неё.

— У меня их теперь, вероятно, никогда и не будет. Ты ведь сама мне это объяснила. Недавно.

Она отвела глаза, глядя на узор ковра.

— Я не хотела…

— Хотела, — прошептала я. — Ты хотела… И сделала…

— Ты всё переворачиваешь! Что за манера дурацкая всё перекручивать! Ты и раньше не отличалась хорошим характером, а сейчас он у тебя совсем испортился! Не удивляйся, что к тебе в комнату заходить не хочется лишний раз!

— Я просто повторила твои слова.

Мама резко поднялась с кресла. Письмо задрожало в её руке.

— Я пришла к тебе счастливая. Хотела разделить с тобой свою радость. Хотела показать, что мои усилия не пропали напрасно. Благодаря мне семья твоей сестры спасена!

— Благодаря моим деньгам, — поправила я, сжимая одеяло. Это всё, что мне оставалось.

— Деньги принадлежали семье!

— Тогда почему в газете было моё имя?

— Потому что арка упала на тебя!

— Именно.

Мама тяжело дышала, прижимая ладонь к груди, словно я пытаюсь отнять у нее счастье.

— Ты совершенно не умеешь радоваться за других!

Я закрыла глаза.

— Наверное.

— Ты лишена простейшего человеческого великодушия.

— Наверное.

— Я крайне разочарована в тебе, Флорис.

Мне стало почти смешно. Она украла мой шанс на лечение, а разочарована была во мне.

— Хорошо, — произнесла мама, складывая письмо и убирая его обратно в конверт. — Я прочту его одна. По крайней мере, меня это письмо делает счастливой. И если тебе не нравится, я больше не стану заходить в эту комнату! Слышишь? Я не хочу каждый раз выслушивать твое нытье.

Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернувшись через плечо.

— И впредь я не стану рассказывать тебе об Эвелин. Раз ты не способна разделить моё счастье, я не позволю тебе его портить.

Глава 33

— Спасибо. Ты делаешь огромное одолжение.

— Потом не жалуйся, что мама к тебе не заходит. Ты целыми днями ноешь и ноешь. Знаешь что, дорогая моя? В твоем положении люди стараются вести себя как можно тише, чтобы не обременять родственников! Но ты делаешь всё наоборот!

— Спасибо за нравоучения. У меня есть повод, как ты выразилась, ныть.

Мама вздрогнула. Наверное, ожидала просьб, извинений или хотя бы слёз. Но слёзы закончились ещё тогда, когда она назвала меня эгоисткой за желание снова ходить.

Она вышла, плотно закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как точка после запятых.

Я осталась одна.

В комнате медленно темнело. Солнечный свет сползал со стены, оставляя после себя серую, мертвую тень. На потолке проступала трещина. Чем темнее становилось вокруг, тем глубже она казалась, словно разрывая дом надвое.

Может, попросить Мелли принести книгу? Читать лежа не очень удобно, но я попробую. Это хоть какой-то способ забыться.

Пока книги не было, я лежала и думала.

Муж Эвелин вернулся. Клялся, что больше не станет играть. Конечно. Теперь у него снова появились деньги, которые можно было проиграть. А через год, когда кредиторы снова придут за серебром, Эвелин напишет маме ещё одно письмо. И мама снова будет гладить его, наслаждаясь словами «дорогая мамочка».

Я попыталась не думать об этом. Не получилось. Перед глазами возникала сестра. Она сидит за накрытым столом в спасённом доме. Дети спят наверху. Муж просит прощения. Кредиторы отступили. Наверное, всё действительно было хорошо. Только почему-то от этого хотелось выть. Не потому, что я желала им разорения. А потому, что их благополучие было куплено ценой моего здоровья.

Я повернула голову к окну. Стакан воды стоял на столике. Рядом — тарелка с остатками остывшего бульона, покрытого тонкой мутной пленкой.

Желудок сжался, требуя пищи. Я не ела почти весь день. Во рту пересохло, на языке появился горький привкус.

Мне хотелось умереть. Сейчас это желание было настолько сильным, что я всерьез задумалась об этом. Но сама смерть меня пугала.

Дверь открылась бесшумно. Мелли прибежала уже после наступления темноты. Она открыла дверь бедром, держа в руках поднос. На нём стояла тарелка жидкой каши, чашка чая и маленький черствый кусок хлеба. От девушки пахло мокрой шерстью, дрожжами и холодом.

— Простите, госпожа! — выпалила она, ставя поднос на край стола. — Я собиралась прийти раньше, но хозяйка велела разобрать посылки, потом переписать продукты в кладовой, а потом пришлось снова бежать в булочную. Они забыли положить в корзину сладкие сухари.

Она посмотрела на нетронутую дневную еду, и её плечи опустились.

— Вы совсем ничего не съели?

— Не хотелось, — соврала я.

— Но с утра…

— Я не голодна, Мелли, — прошептала я, пряча слезы.

Мелли подошла ближе. Волосы у неё снова выбились из-под чепца. Один палец был неумело обмотан свежей белой тканью, на которой расползалось коричневое пятно.

— Может быть, хотя бы кашу? Она тёплая.

Глава 34

— Нет, — помотала я головой.

— Бульон вам не понравился? Я завтра сварю другой. Только скажите, какой. Сейчас дома достаточно продуктов. Вы даже можете выбирать, что поесть! — кивнула Мелли.

— Бульон хороший.

— Тогда почему вы ничего не едите?

Я посмотрела на чай. От него поднимался лёгкий пар. Пахло мятой и дешёвым молоком. Пить хотелось так, что сводило горло. Но я представила, как буду давиться, как вода прольётся на сорочку, как потом простыня намокнет. А потом Мелли будет одна, в темноте, поворачивать меня, кусая губы от напряжения и страха, что хозяйка услышит скрип кровати.

— Меня тошнит, — прошептала я свою отговорку.

Мелли тревожно нахмурилась, протягивая руку к моему лбу.

— Из-за лекарства? Да? — спросила Мелли, глядя на пузырёк.

— Наверное, — соврала я.

— Тогда нужно позвать лекаря.

— Не нужно.

— Госпожа Флорис…

— Я просто хочу спать, — простонала я, мечтая, чтобы она перестала настаивать.

Мелли не двигалась. Потом осторожно взяла чашку, звякнув ложкой о фарфор.

— Хотя бы один глоток. Ну совсем маленький глоточек… Он придаст вам силы…

— Нет, — шепнула я, отвернувшись от ложки.

— У вас губы потрескались, — прошептала Мелли.

Я отвернулась к стене, пряча лицо в подушку настолько, насколько это получалось при моей почти полной неподвижности.

Она постояла возле кровати, не понимая, что делать. Тишина между нами была густой, наполненной тем, о чём мы не говорили.

— Вы боитесь пить, — тихо произнесла она.

Я ничего не ответила. Потому что это была правда. Я боялась стать обузой. Боялась, что каждая капля воды обернётся для неё очередным ударом и криками матери.

Мелли опустила чашку обратно на блюдце.

— Я приду ночью, — прошептала Мелли, вздыхая.

— Ты не придёшь, — ответила я, зная ответ заранее.

— Приду, — упрямо твердила Мелли.

— Мама даст тебе ещё десять поручений.

— Я всё сделаю быстрее.

— Не надо. Мелли. Прошу тебя. Не надо, — прошептала я, чувствуя, что сейчас расплачусь. — Лучше отдохни… Я… я потерплю…

— Надо.

— Ты не можешь не спать совсем, Мелли. Ты упадёшь. Мама тебя загоняет!

— Я справлюсь.

— Мелли…

— Я не позволю вам лежать и терпеть. Это неправильно!

Она сказала это почти сердито, с той самой упрямой злостью, с которой цепляются за жизнь загнанные животные. Глаза у неё блестели в полумраке.

Я посмотрела на её тонкие, забинтованные пальцы.

— Ты не виновата.

— Но я могла бы…

— Не могла.

— Я должна была.

— Послушай! — не выдержала я. — Ты и так одна обслуживаешь весь дом! Бегаешь по поручениям! Занимаешься стиркой! Помогаешь на кухне! Тебе нужно отдыхать…

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Мелли закусила губу, так что на ней выступила белая полоска. Я протянула руку и слабо коснулась её запястья. Кожа была горячей, пульс бился часто и неровно.

— Я не сержусь на тебя. Ни за лекарство, ни за бельё, ни за то, что ты не успеваешь расчесать мне волосы. Я всё понимаю, — мой голос треснул, а я попыталась удержать слезы.

— Но вам же неприятно лежать на мокром, — прошептала Мелли, проверяя простыни рукой.

Глава 35

— Мне неприятно не из-за тебя.

Она быстро отвернулась и вытерла лицо плечом, смахивая предательские слезы.

— Я всё-таки оставлю чай рядом. Если вдруг захотите попить, вы легко дотянетесь. Я положила побольше сахара. Я знаю, как вы любите сладкое… И лекарство… Сейчас я подтащу столик, чтобы вы могли сами принимать его, если я вдруг не успеваю… Я оставлю вам графин с водой.

— Хорошо, — равнодушно ответила я, обещая себе, что не притронусь к чаю.

Мелли поправила подушку, расправила одеяло и осторожно провела ладонью по моим спутанным, жестким от грязи волосам. Её прикосновение было легким, словно она боялась, что я рассыплюсь.

— Завтра расчешу. Сама!

— Завтра, — улыбнулась я, радуясь, что она уходит. — Отдохни, Мелли.

Комната изменила запах. Я это заметила. Теперь здесь пахло уже не пылью и стариной. Теперь здесь пахло потом, мокрыми простынями и безнадегой. И этот запах казался мне еще более омерзительным, чем мое положение.

Горничная стала толкать тяжелый столик прямо к кровати. Я видела, как у нее на лбу выступила испарина. Но она дотолкала его и поставила лекарства так, чтобы я могла до них дотянуться. И выпить.

За что я была ей очень благодарна.

— Как я раньше не додумалась, — вздохнула она, ударив себя по лбу. — Вот дура!

Дура. Это слово отозвалось в груди, словно нож провернулся в ране.

Так прошел еще один день. Теперь я уже не мучилась от боли. Я могла сама выпить лекарство. На столике лежала какая-то скучная книга про мореплавателя, решившего под старость лет написать свои мемуары. Но я читала, жадно впиваясь глазами в каждую строчку. Мне казалось, что именно так я смогу забыть про свою боль.

К вечеру Мелли принесла свежую газету.

Раньше она вбегала с ней, размахивая сложенными страницами, словно несла в комнату целый мир. Теперь вошла тихо и сразу попыталась положить выпуск на подоконник, подальше от кровати.

— Что там? — спросила я.

— Ничего важного.

— Поэтому ты прячешь?

Мелли остановилась. Газета хрустнула в её пальцах.

— Я просто подумала, что вам сейчас лучше почитать книгу.

— У нас ещё остались книги? — поинтересовалась я, вспоминая разговоры с туземцами. И хвастовство через каждую строчку.

Она опустила глаза.

Книги из отцовского кабинета исчезали постепенно. Сначала редкие издания, потом красивые, потом все остальные, за которые букинист соглашался дать хотя бы несколько золотых.

— Дай сюда газету, Мелли.

— Госпожа Флорис… — заупрямилась Мелли. — Там читать нечего… Эм… Давайте вы отдохнете сначала, а я потом дам вам почитать? Договорились?

— Дай сейчас. Я и так, считай, целый день отдыхаю, — потребовала я.

Она подошла к кровати и положила выпуск рядом с моей рукой.

Заметка обо мне находилась на первой полосе. Там же, где и предыдущие. Люди выражали искреннее восхищение моим подвигом. «Женщина, которая не испугалась! Мужественная девушка!» Какими только эпитетами меня не награждали газетчики. Я понимала, что интерес ко мне начал угасать. Скоро меня ждет колонка между объявлением о продаже зимних шляп и сообщением о пропавшей породистой собаке.

СЕМЬЯ МИСС МОЛЛАРД БЛАГОДАРИТ СТОЛИЦУ ЗА УЧАСТИЕ

Я начала читать.

«Как сообщила леди Моллард, состояние её младшей дочери, той самой отважной Флорис Моллард, остаётся стабильным. Мисс Флорис в данный момент находится дома, окружённая заботой, и получает всё необходимое лечение. Семья просит уважать покой пострадавшей и воздержаться от визитов и писем. Мы спросили у леди Моллард, матушки пострадавшей, как ей удалось вырастить такую дочь? Она ответила просто, что секрет ее воспитания заключается в любви. Она с детства учила дочь не проходить мимо чужого горя. И тем самым взрастила в ней доброе сердце! И она безмерно гордится подвигом дочери!».

Я перечитала последнюю строчку.

Потом ещё раз.

— Мама разговаривала с газетчиками? Когда она успела? — в моем голосе слышалось возмущение.

Глава 36

Мелли стиснула пальцы.

— Они приходили вчера утром. Госпожа не позволила им войти. Вышла к ним сама.

— Получаю всё необходимое лечение, — повторила я, чувствуя, как от этой лжи внутри всё вспыхивает злостью. Зато мой голос прозвучал спокойно. Почти безразлично.

Все деньги мать отдала сестре. Не осталось даже на приличную сиделку. Я не говорю о лечении и попытке поставить меня на ноги.

Зато вся столица теперь знала, что я окружена заботой и любовью.