Василиса хочет влюбиться

План первый. Снегурочка и Дед Мороз

Зимний воздух кусает за щеки, а под ногами похрустывает утоптанный снег. Я опаздываю так сильно, что уже готова укусить мороз в ответ, если ветер начнет дуть мне в спину, ускоряя бег. Влетаю в школу, пролезаю под турникетом и со всей силы воплю:

– Я Снегурочка, я опаздываю-ю-ю-ю-ю!

Охранник даже не пытается меня ловить, что и хорошо, и плохо одновременно. С одной стороны, я успею, а с другой – безопасность где? Чем они тут все думают?! Правда, редко правонарушители носятся с косами цвета кукурузы в явно синтетических и дешевых голубых шубках, но… Ай, не мои проблемы.

Я бегу по указателям, молясь, чтобы макияж не размыло снегом, парик не слишком растрепался и текст не вылетел из головы. Чуть не пропускаю поворот, но вовремя притормаживаю и нахожу нужный проход, а не влетаю в зал, полный детей. За кулисами школьной сцены тепло, почти жарко. Выдыхаю. Успела. Поправляю кокошник, чешу все, до чего дотягиваюсь, пытаюсь выровнять дыхание и понять, какая сейчас часть выступления. Жаба, то есть актриса, играющая жабу, смотрит на меня неодобрительно. А чего она хотела, если я всего лишь Снегурочка на подмену?

Моя всегда успешная, популярная, энергичная и гиперответственная подруга Алина, которая несколько месяцев репетировала этот спектакль, свалилась с ветрянкой. Сегодня утром.

«Вась, ты же выручишь! Ты же моя единственная надежда!» – голос Алины в трубке звучал так пафосно, будто она просила не изображать отмороженную внучку перед толпой первоклашек, а подменить на коронации. Хорошо хоть, костюм из университета забирала я, и не пришлось покупать новый, чтобы не слечь с ветрянкой во время сессии.

Через занавеску доносится гул детских голосов – нетерпеливый, пронзительный. Они ждут праздника. Ждут чуда. А я чувствую себя абсолютной дурой. В двадцать два года, с дипломом на подходе, наряженная в голубой халат собираюсь глупо улыбаться на все идеи Деда Мороза.

– А где же моя внученька? Давайте все дружно позовем? Сне-гу-роч-ка!

Я выпрямляю плечи, делаю лицо безмятежным и радостным. Очень напоминает университетские мероприятия, где я тоже пыталась вписаться, быть своей и так же чувствовала себя за стеклом – видимой, но не слышимой.

– Что-то не слышит нас внученька, давайте попробуем еще раз?

– Да выходи ты уже, – подталкивает меня в спину Жаба.

– Сне-гу-роч-ка!

Выдыхаю и выхожу на сцену. Свет бьет по глазам, и первые секунды я вижу только темные пятна. Потом зрение проясняется. Передо мной – море восторженных детских лиц. А рядом Дед Мороз. Он даже повыше, чем я представляла, в традиционном красном халате, подпоясанном кушаком. Борода из синтетического белого материала закрывает половину лица, но глаза…

Голубые, как льдинки. Ясные. И до боли знакомые.

Он смотрит на меня, и в этих глазах – не ожидаемый от Деда Мороза добродушный блеск, а пристальное, узнающее внимание. Он смотрит не отрываясь, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Не от смущения перед публикой. Этот взгляд… Нет, не может быть. Я узнаю эти глаза, даже наполовину скрытые ужасным париком. Это же Саша. Саша Снегирев, с которым мы не виделись… годы.

Мозг отказывается работать. Весь заученный текст вылетает из головы. Я должна что-то сказать. Дети ждут.

– Здравствуйте, де… ребята! – выпаливаю я и тут же понимаю, что перепутала слова. Из зала доносится сдержанный смешок.

Дед Мороз приходит на выручку. Его голос обретает нарочито хриплый, старческий тембр:

– Вот ты где, внученька! А мы уж думали, ты на санках к Северному полюсу укатила!

Я заставляю себя улыбнуться, чувствуя, как губы дрожат. Надо держаться.

– Дедушка, я так спешила к вам на праздник, что чуть не заблудилась в снежных сугробах! – выдаю я свою реплику, но голос звучит неестественно высоко.

– А чтобы не заблудиться, надо всегда слушаться старших! – парирует Саша, и взгляд на миг становится таким насмешливым, каким я помню его с уроков алгебры.

Мы продолжаем по сценарию. То есть пытаемся. Мне нужно взять «Дедушку» под руку, но в дурацком костюме я двигаюсь, как робот, чувствуя, как в этой дурацкой одежде горю не только я, но и Дед Мороз. Моя рука соскальзывает по его рукаву, и я нечаянно цепляюсь ногтем за какую-то ниточку на варежке. Раздается тихий, но отчетливый треск, и половина белого помпона Деда Мороза остается у меня в пальцах.

Я замираю с этим дурацким белым клочком в руке. Саша выпучивает глаза. В зале на секунду воцаряется тишина, а потом кто-то из первоклашек громко и радостно кричит:

– Дед Мороз, а тебе мышка варежку погрызла?

Взрыв смеха прокатывается по залу. Дети хохочут, а я готова провалиться сквозь сцену. Но Саша не теряется. Он поднимает свою лишенную помпона руку, разглядывает ее с комичной грустью и говорит хриплым басом:

– Это, наверное, у внученьки снежинки-резвушки такие острые! Не зря же она у нас самая быстрая!

И он легко выдергивает оставшийся у меня в пальцах помпон, подбрасывает его в воздух, как снежок. Дети снова смеются, уже без тени смущения. Кризис миновал, но стыд пылает где-то внутри. Все, хватит. Нужно собраться.

Мы доигрываем спектакль по сценарию: водим хоровод, слушаем стихи, раздаем подарки, отвечаем на десяток странных вопросов и даже пару раз пытаемся доказать, что мы настоящие. И все это время я чувствую на себе его взгляд. Тот самый, старый, дружеский и до боли знакомый.

Наконец, последняя песня спета, дети с визгом разбегаются, а мы с Сашей скрываемся в раздевалке. Тишина после крика оглушительна. Я с облегчением сдираю с себя кокошник и тяжелый парик. Влажные волосы прилипают ко лбу. Оборачиваюсь.

– Саша? – имя вырывается у меня шепотом, который тонет в общем гомоне актерских обсуждений и перепалок.

Он не говорит ничего. Просто подмигивает. Один раз, быстро, так, что видно только мне.

– Что, Снегурочка, – теперь его голос настоящий, уже без хриплости и лишних лет. Низкий и теплый. – Небось, замучилась в этом облачении?

Я киваю. Он снимает бороду, шапку, и я убеждаюсь. Точно Саша. Повзрослевший, но тот самый. Те же ясные глаза, чуть расширенные в изумлении, те же веснушки у переносицы, перекрытые плотным гримом. Те же рыжие вихры, которые я почему-то вдруг ясно вспомнила.

– Не узнала бы тебя, честное слово.

Он улыбается. Улыбка у него добрая, чуть смущенная.

– А я тебя сразу. Хотя в этом… – Саша делает жест в сторону моего наряда, – было сложно.

Мы стоим и молча смотрим друг на друга. Неловкость нарастает, как уровень воды в затопленной лодке. Столько лет, столько несказанного, а поговорить и не о чем.

– Ну что, Снегурочка, – снова начинает Саша, и мне слышится прежняя, школьная легкость. – Исполнение желаний – моя прямая обязанность. Так чего бы ты хотела от Деда Мороза?

Вопрос задан в шутку. Легко, непринужденно. Но он попадает прямо в цель. В ту самую пустоту, что гложет меня изнутри уже который месяц. В тоску по чему-то яркому, настоящему. По тому самому «как в кино». Я отвожу взгляд, глядя на свое отражение в темном окне раздевалки – растрепанная, уставшая, со слегка размазанной тушью.

– Влюбиться, – вырывается у меня. Голос звучит горько и цинично, совсем не по-праздничному. – Как положено, под Новый год. До бабочек в животе, до бессонницы. Чтобы взаимно. Чтобы по-настоящему.

Произнося это вслух, я сама понимаю, что звучит наивно, отчаянно и глупо. Как признание в собственной несостоятельности. Саша не отвечает. Я поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня уже не шутливо, а очень серьезно. В его глазах – не жалость, нет. Скорее, понимание. Глубокая, молчаливая дума. Становится жарко уже не от костюма, а от стыда. Его молчание давит сильнее любых слов. Что он сейчас подумал? Что я полная идиотка?

Внезапно дверь в раздевалку с скрипом распахивается, и вваливается наша «жаба» – высокая женщина лет сорока в зеленом комбинезоне и с размазанным гримом.

– Ну что, дебютантка, – ее голос звучит резко, как скрип пенопласта. – Надеюсь, ты довольна своим выходом? «Здрасьте, деребята» – это сильно. И с помпоном – просто браво. Приз зрительских симпатий ты уже завоевала.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, но слова застревают в горле.

– Ольга Викторовна, – неожиданно вступает Саша. – У нее было едва ли два часа, чтобы выучить роль. Без Василисы у нас сегодня вообще не было бы никакой Снегурочки. А дети в восторге от любого происшествия, им же нужны эмоции.

Жаба – Ольга Викторовна – фыркает, но смягчается.

– Ладно, ладно. Это лучше, чем Снегурочка в зеленке и эпидемия в семи школах. Возьми расписание спектаклей и больше не опаздывай, а то помпон оторву сама, – подмигивает она мне и уходит, шурша комбинезоном.

– Спасибо.

– Не за что, – Саша пожимает плечами, понимая, что эта благодарность явно не для Жабы. Приятно знать, что он все еще так хорошо меня понимает. – Она вообще-то добрая, просто замучилась с этими утренниками. Это у нас по одному в день, а у нее по шесть.

– А ты как здесь оказался?

– Подрабатываю. Учусь в машиностроительном, стипендия маленькая. Решил Дедом Морозом побыть.

В его глазах снова появляется та самая, знакомая искорка.

– Судьба, значит, – выдавливаю я и тут же ненавижу себя за эту банальность. Ну могла хоть что-то сделать правильно сегодня, а?

– Судьба, – соглашается он, и в его улыбке нет насмешки. – Так что, Снегурочка, готова к подвигу?

Я киваю, чувствуя, как наваливается усталость. Но вместе с ней приходит и какое-то странное, щемящее ожидание.

– Готова, но это не точно.

Саша смеется, и этот смех наполняет маленькую, пропахшую потом и гримом раздевалку чем-то легким и праздничным.

– Тогда до встречи?

– Да, до встречи.

Я киваю еще раз, кутаюсь в свой костюм и выхожу в холодный вечер, где меня уже ждет такси. Мороз снова кусает за щеки, но внутри теперь горит маленький, сбитый с толку, но очень живой огонек.

В следующий раз лучше надену куртку.

План второй. Идеальная влюбленность

Я прижимаю телефон к уху, вжимаясь в подушку. За окном давно стемнело, а я все еще чувствую на себе блеск, прилипший с роли Снегурочки. Блестки от костюма, лак с волос, сияние теней… Как бы я себя не оттирала, все равно то и дело находится сверкание. Буду жить в блеске теперь, класс.

– И он просто молча смотрел? – голос Алины в трубке звучит слабо, но ясно. Она на больничном, но жажда сплетен сильнее лекарств от ветрянки.

– Не просто смотрел. Смотрел так… как будто понял. – Я сжимаю пальцами край одеяла. – Как будто прочитал все мои глупые мысли про любовь из фильма, бабочек в животе, а затем согласился.

Смех Алины режет слух – громкий, беззаботный. Слишком настоящий.

– Вась, ну ты даешь. Это же Саша! Помнишь, он в школе жевал жвачку, которую ты на контрольной по биологии под парту прилепила? Какой из него психолог?

Я хихикаю, вспоминая ту глупую историю.

– Почему ты не сказала, что он играет Деда Мороза?

– А откуда мне знать, что это тот самый Саша Снегирев?

– Ладно, забей, – вздыхаю я. – Просто под Новый год как-то особенно одиноко. Хочется, чтобы было как в кино.

– В кино – это у кого? В ужасах? Драмах? Антиутопиях? – Алина фыркает. – У тебя в голове какой-то идеальный сценарий, который не имеет ничего общего с реальностью. Ты слишком много ромкомов смотришь.

Я морщусь и быстренько сворачиваю разговор, обещая перезвонить позже. Не люблю, когда Алина находит мои болевые точки и начинает в них тыкать. Ее слова висят в воздухе, как проклятие.

Не имеет ничего общего с реальностью.

А что, если она права?

Я включаю ноутбук. Свет экрана бьет в глаза. Я не ищу ничего конкретного, просто листаю ленту. Новый пост с кадрами влюбленных из вчерашнего фильма, даже не вспомню, как их там звали. Идеальные поцелуи под дождем, объятия на крыше высотки. Всплывает трейлер какого-то нового сериала – героиня в кафе, а на нее смотрит тот самый, с душой нараспашку и взглядом, полным обожания.

Я щелкаю по нему. Потом по другому. Еще по одному. Три часа пролетают незаметно. На столе вырастает горка из смятых салфеток, а в желудке – тяжесть от пол-литровой банки сырно-шоколадного мороженого. Я реву. Реву над сценами воссоединений, над признаниями в любви, над идеальными кадрами, где все просто и понятно.

А потом приходят воспоминания. Не из кино. Мои.

Сергей. Золотой загар, белоснежная улыбка, фотографии с яхты. Пять минут разговора, за которые я успела нарисовать в голове целую жизнь – солнце, море, волны любви. А оказалось, что плыть на этих волнах он готов с кем угодно, хоть с официанткой из пляжного бара. Даже не запомнил мое имя.

Потом Арсений. Два месяца взглядов в университетской столовой. Высокий, подтянутый, в безупречно выглаженной рубашке даже в семь утра. Я смотрела на него, открывала рот… и тут же закрывала. Ему не нужен был собеседник – только аудитория. Он мог часами говорить, сам задавая себе вопросы и отвечая на них. А на мои редкие реплики морщился и отчитывал с юридической холодностью:

– Это, Василиса, можно расценить как нарушение такой-то статьи.

Я продержалась две недели. Две недели монолога. Видимо, не такой я и плохой слушатель.

Антон, Дима, Стас… Чехарда лиц, имен, разочарований. Не тот, не так, не то. Я знакомилась, присматривалась, симпатизировала и… так ни разу ни с кем не дошло даже до подержаться за ручку. Быть может, я просто не умею любить?

Вытираю слезы и с силой захлопываю ноутбук. Хватит. С меня довольно этих дурацких надежд, подаренных чужими историями. Алина права – пора включать голову. Я открываю блокнот. Чистый лист. Беру ручку.

«ПРАВИЛА ИДЕАЛЬНОЙ ВЛЮБЛЕННОСТИ» – вывожу сверху с таким напором, что бумага рвется. Палец болит от силы, с которой сдавливаю ручку. Хорошо.

Первое, что приходит в голову…

«Красивый». Пишу и сразу зачеркиваю. Сергей был красивым. Итог – официантка в баре. Вывод: внешность не главное. Пишу новый пункт:

1. Внешность приятная, не отвлекающая. Не модель с обложки, чтобы не смущал, но и не неряха. Чистая одежда, аккуратные волосы. Достаточно.

Дальше. «Умный». Снова зачеркиваю. Арсений был умным. Итог – лекция о статьях вместо разговора. Пишу:

2. Умение слушать и слышать. Не монолог, а диалог. Должен интересоваться моим мнением.

Вспоминаю других. Дима все время болтал о деньгах. Стас – о компьютерных играх. Антон – о своих проблемах.

3. Общие интересы. Хотя бы какие-то. Чтобы было, о чем говорить, кроме погоды. Фильмы, книги, музыка, путешествия – что угодно.

4. Стабильный. Не тот, кто сегодня есть, завтра пропал, а через неделю вернулся, чтобы исчезнуть на месяц. Общаться хотя бы раз в день достаточно.

5. НЕ ЖЕНАТ!!!! (Да, Василиса, это надо проверять. Опыт с Сергеем был поучительным).

6. Чувство юмора. Обязательно. Чтобы мог посмеяться над собой и над моими шутками. Чтобы помпон от варежки не стал трагедией.

Перечитываю. Список кажется сухим, бездушным. Как техническое задание. Но это же и есть техническое задание! На идеальные чувства, выбранные мозгом, а не глупыми гормонами вместе с сердцем. Добавляю еще пару пунктов, навеянных горьким опытом:

7. Зрелый. Никаких обид по пустякам, игр в молчанку и выяснений отношений в стиле «сам дурак».

8. Внимательный. Замечает смену настроения. Помнит, что мой любимый кофе капучино, а не латте. Может подать руку, когда я поскальзываюсь на льду.

План готов. Шесть основных и два дополнительных пункта. Теперь нужно найти ему применение. Открываю «ВКонтакте». Прокручиваю список друзей, однокурсников, знакомых. Прикладываю к каждому мысленно свой чек-лист.

Петя – слишком помешан на спорте. Миша – вечно ноет. Костя – кажется, все еще влюблен в свою бывшую. Андрей… а Андрей вроде ничего. Но чувства юмора, кажется, нет. Вообще.

Максим Светловский. Его аватарка – не селфи на фоне заката, а спокойная фотография где-то в парке. Улыбка не наглая, а скорее задумчивая. Учится на нашем потоке, но на другой кафедре. Пишет что-то про баскетбол, сборы для котиков и интересные лекции. Никаких намеков на яхты, юридические кодексы или бесконечные жалобы.

Он кажется… нормальным. Приятным. Стабильным. Таким, с которым можно пить кофе, смеяться над глупостями, гулять под дождем. Он не Сергей, не Арсений. Максим. Я обвожу его имя в блокноте. Идеальный кандидат. Мозг, а не глупое сердце, сделал свой выбор.

И тут в верхнем углу экрана всплывает уведомление: «У вас 1 новое сообщение». Ого! Если это он, то точно судьба! Я щелкаю. Не Максим и не сообщение. Заявка в друзья.

Александр Снегирев.

Я замираю, смотрю на его аватарку – обычное фото, улыбается в камеру. Просто Саша. Сердце по привычке делает глупую попытку екнуть. Но я тут же гашу ее. Нет. Это из другой оперы. Это – случайность. Ностальгия. Симпатия, не более. Он точно не проходит по пункту «Зрелый». Тот, кто с таким смехом крутил меня в снегу восемь лет назад, вряд ли считается зрелым. Да и какие у нас общие интересы? Детские спектакли?

Принимаю заявку. Пусть будет в друзьях. Почему бы и нет? Но мой взгляд уже возвращается к блокноту. К имени, обведенному в рамочку. Максим. План составлен. Объект выбран. Остается только начать действовать.

План третий. Кофейная катастрофа

План кажется безупречным, выверенным до миллиметра, как чертеж механизма. Не сердцем, а холодным, здравомыслящим мозгом. Вместо книг, как у героинь ромкомов, я решаю использовать собственную неуклюжесть – расчетливую, запланированную. Ну, почти. Я стою на пронизывающем ветру у главного входа в университет сорок минут, превращаясь в ледышку. Пальцы в перчатках деревенеют, щеки горят огнем, а нос начисто отмерзает. Я выискиваю в толпе студентов ту самую, с аватарки, задумчивую улыбку. Моего идеального, стабильного Максима.

И вот он. Выходит из стеклянных дверей, в одной руке – планшет, в другой – бумажный стаканчик с чем-то горячим. Идеальная мишень. Сердце не просто начинает колотиться – оно прыгает, как сумасшедшее, предвкушая сцену из кино: мое падение, его сильная рука, смех, растерянность, первый разговор.

Я делаю глубокий вдох, ледяной воздух обжигает легкие. Вычисляю траекторию, делаю несколько шагов навстречу… и нога наступает на крошечный, невидимый глазу бугорок смерзшегося снега. Все происходит не по сценарию. Рука в попытке удержать равновесие тянется к Максиму, но вместо этого со всей дури бьет по стаканчику. Я падаю не грациозно, не с милым «ой!», а по-медвежьи, с глухим и неприличным «бух».

Время замедляется. Я вижу, как крышечка отлетает и горячая коричневая струя выплескивается фонтаном. На темно-синюю куртку. На матовую поверхность планшета. И огромным пятном – на мой новый бежевый пуховик. Запах горького американо ударяет в нос.

– А… ай! – это все, что я могу выдавить. Звук жалкий, тонкий, совсем не кинематографичный.

Максим замирает. Он не бросается меня поднимать, не ахает, не спрашивает о самочувствии. Только смотрит. Сначала на свой залитый и, возможно, разбитый планшет, потом на куртку и, наконец, на меня, сидящую в ледяной луже. Метафорически и не очень. Лицо Максима – маска. Ни тени сочувствия, ни искорки раздражения. Пустота. Вежливая, отстраненная, ледяная пустота.

– Будь осторожнее, – говорит он. Голос ровный, безличный, по сравнению с таким даже голос, объявляющий: «Осторожно двери закрываются», звучит излишне эмоциональным. Максим наклоняется, не глядя на меня, подбирает планшет, смахивает с него капли пальцами в перчатке. Проверяет. Разворачивается и уходит. Просто уходит.

– Прости, он сегодня немного не в духе. – Его друг или, по крайней мере, однокурсник подает мне руку, рывком поднимая на ноги. – Предложил бы приложить лед к синякам, но ты, кажется, уже. Будь осторожнее!

С тихим смешком парень догоняет Максима, и они оба растворяются в толпе. Не в духе? А я после такого позора в духе? Колени неприятно горят от удара, я морщусь, смотрю, не порвались ли джинсы, и понимаю эту дурацкую шутку про лед. Не могу удержаться и хихикаю, как идиотка. Да уж, позорнее не придумаешь – сорок минут мерзнуть, чтобы опозориться и ударить в грязь лицом. Спасибо, что только фигурально, а то могла бы и в коричневый снег приземлиться.

Я – не героиня ромкома. Я – хуже, чем корова на льду. Идеальный кандидат, выбранный мозгом, даже не потрудился протянуть руку. Не в настроении. А если он и через год это настроение не найдет? Ковыряю пальцем пятно от кофе. Стоило бы затереть снегом хотя бы, но… слишком холодно, уже пальцев не чувствую.

Походка становится деревянной. Я вваливаюсь обратно в университет, в теплый, шумный вестибюль, но мне от этого не легче. Запах кофе, который раньше казался уютным, теперь вызывает тошноту. Идти в университет такой «красавицей», конечно, стыдно, но согреться мне хочется сильнее. Достаю телефон, чтобы не видеть чужих взглядов. Рука дрожит. Хочется кому-то пожаловаться, излить этот комичный ужас. Но говорить Алине: «Я только что опозорилась перед тем парнем, которого сама же выбрала по чек-листу» – слишком унизительно. А в случайность она не поверит, сегодня у нас выходной, свободный от зачетов и занятий день.

Листаю ленту новостей совершенно бездумно, чтобы отвлечься от пробивающей тело дрожи. Взгляд сам цепляется за непривычное имя. Александр Снегирев. Онлайн. Безотчетным движением я открываю наш чат. Пусто.

И я пишу. Первое, что приходит в голову, горькое и смешное.

«Знаешь, а быть Снегурочкой оказалось проще, чем нормальным человеком. Только что устроила кофейное цунами и потопила чей-то планшет вместе со своими надеждами. Карьера разрушителя техники и отношений – вот мое призвание».

Отправляю. И сразу же хочу удалить, но не успеваю. Прочитано. Боже, что я несу? Зачем? Теперь он точно подумает, что я не в себе. Это даже хуже, чем писать бывшему ночью. Но ответ приходит почти мгновенно. Три точки танцуют на экране, заставляя сердце замирать уже по-другому – не от стыда, а от непонятного ожидания.

«Планшет, говоришь? Это тебе не помпон от варежки. Серьезные разрушения. Нужен личный дед-морозовский разбор полетов. Где ты? Не замерзла совсем, сидя в сугробе?»

Я смотрю на это сообщение, потом на свои мокрые колени, залитый пуховик и красный нос в отражении окна. И вдруг сквозь ком стыда и разочарования пробивается слабый, но живой лучик. Улыбка растягивает губы и делает меня не такой уж страшной. Саша не говорит: «Ой, бедная!» или «Как неловко…». Он шутит. Как тогда, на сцене. И это, черт возьми, лучше любого идеального сценария.

Собрав остатки достоинства, я поднимаюсь и плетусь к автобусной остановке. План «Идеальная влюбленность» провалился с оглушительным треском. Точнее, его первый пункт, я все еще не собираюсь сдаваться! Три попытки минимум.

В автобусе я забиваюсь в самый конец, стараясь стать как можно меньше. Пятно на груди кажется огромным, как опознавательный знак полной неудачницы. Закрываю глаза, пытаясь отгородиться от всего мира. Рядом кто-то садится, отодвигая мою сумку. Вжимаюсь в сиденье еще сильнее.

– Все еще мерзнешь, кофейная катастрофа? – раздается спокойный знакомый голос.

Я открываю глаза и удивленно хлопаю ресницами, пытаясь поверить, что это не сон. Рядом сидит Саша. В длинном темно-зеленом пальто и милом новогоднем шарфе. Прям человек-праздник, с тем же добрым, усталым взглядом, как у Деда Мороза.

– Что? – сиплю я, совсем забыв, что он спросил.

– Дрожишь, – констатирует Саша и достает из рюкзака термокружку. Ту, что мы дарили мальчикам классе в девятом. Или очень похожую. – С имбирем и лимоном. Согреет.

Я молча беру металлическую кружку с отщелкнутой крышкой и медленно вдыхаю. Действительно пахнет Новым годом, цитрусами и жгучим теплом. Эта простая, ни к чему не обязывающая забота обезоруживает сильнее, чем любая галантность. Здесь нет расчета, нет плана. Есть просто человек, который видит, что другому плохо. Я делаю глоток. Вкус будто прямиком из детства.

– Спасибо.

– Не за что, – Саша начинает стягивать шарф с шеи. – Хороший пуховик, жалко.

Я снова смотрю на пятно, и ком подкатывает к горлу.

– Вот. – Он одним движением накидывает новогодний зелено-красный шарф в клетку на мои плечи, прикрывая пятно. – Можешь накинуть, чтобы не видно было. И теплее.

Я утыкаюсь носом в цветной узор. Ткань мягкая, пахнет чем-то простым и чистым, не кофе и не разочарованием. Тепло расползается по замерзшей спине, оседает комом в горле. Мы едем молча, но это не кажется чем-то неловким, как вчера. Скорее как спокойная, мирная пауза. Я пью Сашин чай, кутаюсь в его шарф и чувствую себя… защищенной. Такой глупый, крошечный эпизод. Но настоящий.