- -
- 100%
- +
Барсик, как начальник цеха, не должен уговаривать фрезеровщика работать, потому что на это есть мастер. Он быстро понял, что заставить Антона работать он не сможет и наорать тоже, потому что они в разных весовых категориях. Антон однажды уже зарезал человека. Кто знает, что может произойти с маленьким человеком между высокими ящиками с заготовками? Барсик обычно быстро ретировался с участка, потом звонил мастеру и говорил, чтобы он занялся Нюдасом.
Когда Нюдасу надоедало слушать «Антон, иди работать!», он вешал за пояс в штаны молоток и гулял с ним по участку. Когда видел, что к нему идет кто-нибудь из мастеров, он доставал молоток из штанов и начинал им размахивать по кругу на всю длину руки и кричать: «Мастер, я тебя не слышу, ближе подойди!» Естественно, после пары попыток докричаться до Нюдаса мастера бросали это дело и не подходили к нему ближе, не желая получить молотком по голове. Антон был свободным человеком, так сказать, вольным каменщиком, точнее говоря, вольным фрезеровщиком.
Нюдас очень любил вести беседы. Точнее любил говорить и рассказывать. Иногда это у него получалось очень интересно.
После очередной второй смены мы сидели за столом и к нам подсел Антон. Мы говорили про музыку и пили чай. Антон слушал нас примерно минуту, затем перебил меня на полуслове:
— Андрей, когда баба хуй сосет, это нормально?
От неожиданности я поперхнулся чаем.
— Что? — откашливался я. — А при чем здесь это? Мы про музыку говорим.
— Нет, ты ответь, когда баба хуй сосет, это нормально?
— Ну… — по правде, я не знал тогда, какого ответа он от меня ждет, и попытался ответить что-то нейтральное: — Если взрослые люди наедине и всё по обоюдному согласию, то почему нет?
— Была такая баба. Так сосала хорошо. Мухой звали. Она в Белице жила.
— Антон, а к чему…
— А ты знаешь, что больше половины мужиков, которые на зоне, сидят из-за баб? Из-за матерей, жен, сестер, любовниц. Из-за баб!
Он уставился на меня немигающим взглядом.
Я молчал, потому что уже понял, что лучшая тактика — не спорить с ним, а выждать, пока он расскажет, что хотел.
Антон продолжил:
— Со мной сидел один такой из-за жены. Он домой пришел. А жил он в частном доме. Злой что-то пришел. Жену выебал. А жена ему: «Это все, на что ты способен?» Ну он такой: «Ну, сука, я тебе покажу, на что способен!» Пошел в огород, набрал бураков, моркови, огурцов, кабачок. Вернулся в дом, и все это ей в манду! И она померла! Представляешь?
Участок сотрясал смех Нюдаса. Я, если честно, охреневал от услышанного, а Антон же заходился хохотом.
— Судмедэксперт охренел, когда из нее вот такие бураки доставал! — показывая руками размеры овощей, продолжал Антон. При этом от смеха у него проступили слезы.
В этой истории меня напугал даже не изощренный способ убийства, а то, что жена вряд ли спокойно лежала и ждала, пока муж ее нафарширует корнеплодами. Скорее всего, она не только кричала, но и дралась. И то, что ее сопротивление не остановило этого мужика, вот это меня испугало. Это какие же нервы должны быть, чтобы такое сделать с человеком? С этой истории охренел не только я, но и все, кто был за столом в тот момент.
На следующей смене была другая история про женщин от Нюдаса:
— Я был на практике, еще пацаном. Был в цехе барабанов на Сельмаше. И там контролерша была. Ой, красивая. Блондинка. Сиськи вот такие! И я ей понравился. В общем, она хотела, чтобы я ей засадил. А где я ей засажу? Я ж студент, денег нет, домой ни привести. А она уже аж не может, уже вся мокрая. Говорит, давай хоть на заводе, хоть в цеху. А где ты ее положишь или поставишь? И она говорит: «Давай на крыше, там уже ебались наши». Ну я беру ватник, чтобы там на крыше постелить. И поднимаемся мы с ней на крышу цеха. Поднялись, а там замок на двери навесной. Ну, еб твою мать! Я давай его ломать! И руками, и ногами! И ни хрена! Я уже под конец аж завыл, как волк, так мне обидно стало, что не засажу ей на крыше. Ну, в общем, она мне так и не дала.
Как вы понимаете, одной историей, как Антону не дали, не ограничится. На следующей смене была другая история:
— Иду я возле универмага. И ко мне подходит женщина, такая симпатичная, и говорит: «Можете мне показать, где улица Песина, а я вам за это отсосу?» А я ей: «Может, не отсосешь, а по-другому рассчитаешься? У меня с собой пятнадцать кубов вазелина». Она так офигела и говорит: «Да ну на фиг, страшно!» А потом такая: «А можно хотя бы потрогать?» В общем, я ей показал, где Песина, а она мне так и не дала.
После нескольких смен, где Антон рассказывал свои монологи несмотря на то, что я не хотел их слушать, я старался лишний раз не заводить с ним разговор. Порой приходилось действительно от него прятаться между станками или между ящиками с заготовками, которые стоят в несколько ярусов друг на друге. Антон не доставал разговорами, только когда работал.
— Андрей, а ты веришь в бога?
Однажды я не успел от него спрятаться. Такие вопросы на заводе я не любил, потому что они не приводили к философским размышлениям с обеих сторон, а лишь распаляли недовольство верующих людей.
— Ну… — начал тянуть я.
— Бог есть. Я это понял, когда сидел в тюрьме, потому что он меня наказал не за то, что я человека зарезал, а за то, что мы перед этим в Минске крест пропили. И вот за это нас господь и покарал.
Я лишь кивал и ждал, когда он уйдет. Митя, например, в таких ситуациях включал на станке подачу посильнее, чтобы он шумел громче, и просил Антона продолжать рассказ погромче. Антон быстро уставал перекрикивать станок и уходил.
Иван Мурлокотам и реки водки
Но не одним Антоном Нюдосом был славен наш участок! Как я говорил, персонажи и личности там были как на подбор.
Я, как фрезеровщик, в первую очередь познакомился со своими собратьями по станкам. Одним из них и был Иван, он же Мурлат, он же Мурлокотам, он же Мурлатый. Самое интересное, что когда от других я услышал «Иди у Ивана Мурлатого спроси», я решил, что это его настоящая фамилия и несколько месяцев был в этом уверен. И я не понимал растерянности табельщицы, когда на вопрос «Какой Иван?» я отвечал: «Иван Мурлатый!»
Иван, как и все фрезеровщики, был высокого роста и достаточно упитанного телосложения. А прозвище Мурлатый он получил из-за своей улыбки. Мужик он был добрый, несмотря на то что был фрезеровщиком, много пил и курил. Но вот когда он улыбался, то казался таким добродушным и лучезарным, что напоминал большого плюшевого мишку, которого хотелось обнять. Также его ласково называли Мур-Мур. Работал он, в отличие от Нюдаса, каждый день и в прямом смысле слова в поте лица.
Летом в цеху было жарко: станки работали, металл горел, эмульсия испарялась. В цеху бывало по 35—40, а то и выше градусов. А учитывая комплекцию Ивана, жару он переносил хуже, чем я, поэтому по понедельникам в жаркие деньки он не приходил на первую смену: к обеду в цеху начиналась парилка. Он не приходил и на вторую смену, потому что она начиналась в 15:40, а это, по сути, пик жары. Он приходил на третью смену, к полуночи, один. После добросовестно отработанной ночи Иван оставался в первую смену вторника, чтобы потом уже со среды ходить в первую смену. А ему было за сорок на тот момент.
Для Мурлата это была норма. Две смены подряд не составляли особого труда, как и водка после двух таких смен. Про его колоссальное здоровье ходили интересные разговоры. Впрочем, я потом убедился в этом и сам. Тем, что он мог пить водку прямо из бутылки, никого не удивишь. При этом у Мурлата всегда был с собой телескопический металлический стаканчик, который, когда нужно, он доставал и раскладывал. Человек был всегда готов, и стакан у него было полон, а не вот это: «Для вас стакан наполовину полон или наполовину пуст?»
У Ильи — это один из фрезеровщиков — случился юбилей. Как принято на заводе, такие круглые даты отмечаются день в день. Поэтому в понедельник на первой смене Илья объявил, что вся смена будет пить во вторник после работы.
В этот же понедельник Мурлат вышел в третью смену и про приглашение на юбилей не слышал. Он узнал про юбилей во вторник на первой смене, потому что не ушел домой. И, конечно же, после работы он пошел со всей сменой отмечать. Собралось нас человек около двадцати под мостом в нескольких автобусных остановках от завода. Пришел и Игнатьевич, который уже больше чем полгода был на пенсии. Пили мы много и радостно. Звучали тосты за здоровье юбиляра. Больше всех мне запомнился тост от Антона Нюдаса: «Желаю тебе здоровья, и чтобы каждый встречный на улице говорил тебе: «Здравствуй, папа!». Пили мы долго, благо было лето и темнело поздно.
За свои годы на заводе пьянок я видел много, но это одна из тех немногих в жизни, когда наутро мне было не просто плохо, а очень плохо. Я не помню, как добрался до дома. По словам соседей, я шел вприпрыжку и что-то пел. Я этого не помню. Со слов матери, я вошел в квартиру и лег спать прямо на коврике. Она мне объяснила, что спать на коврике не вариант. Тогда я пошел в ванную, где разогнался, чтобы лечь в саму ванну поудобнее, и башкой отломал все полки с шампунями. Затем я все-таки добрался до дивана.
На следующее утро я проснулся пьяным. Таким я оставался где-то до 8—9 утра. Затем мне становилось хуже и хуже. Чтобы не бежать через полцеха в туалет блевать, я подвинул к своему станку ящик со стружкой поближе и строгал прямо туда. На обеде я даже не стал есть, а лег спать на скамейке за станками. Подремав сорок минут, улучшения в организме я не почувствовал и работал через силу. Если честно, мне было настолько плохо, что в тот момент я хотел, чтобы начальник цеха увидел, как я блюю в стружку, и выгнал меня к чертям собочачьим. К счастью или к сожалению, этого не случилось. Но что самое поразительное для меня было в тот день, так это то, что Мурлат после шестнадцати часов работы пил со всеми наравне и с утра в среду ему не было плохо. Он был, как всегда, со своей милой и жизнерадостной улыбкой.
Позже этот случай я рассказал Мите. Он посмеялся и рассказал свой случай:
— У меня умер тесть, и я попросил Мурлата помочь. Мы поехали сразу со смены в деревню, где жил тесть. Мурлату в дорогу я взял бутылку водки. Он ее выпил. Приехали туда. Он там начал тоже то рюмаху, то соточку. А с покойником же надо еще ночь сидеть. Мурлат вызвался. Но чтобы высидеть, ему еще оставили бутылку водки. К утру он ее выпил. Потом тестя повезли на кладбище. Мурлат спать не ложился. Затем за стол все сели после похорон. Мурлат пил. Потом мы поехали в город. Мурлат пил в дороге. Услышав эту историю и сопоставив то, что было на юбилее, Мите я поверил.
Пару раз я проставлялся Мурлату за отпуск. Пили мы после второй смены на улице, недалеко от проходной ЗСК (сейчас это Гомсельмаш). Я ему покупал две бутылки водки и пачку копченой сайры. Одну бутылку он выпивал с сайрой за мой отпуск, а вторая бутылка нужна была, чтобы он дошел до дома, потому что транспорт после часа ночи уже не ходил, и, чтобы ему было проще добраться до дома пешком, он заправлялся водкой по дороге.
Мурлат и Антон Нюдас дружили. Это мне казалось странным. Нюдас все разговоры сводил к дрочке и неклассическому сексу с женщинами. У Мурлата же палитра тем для общения была шире. Помимо работы с ним можно было затронуть и жизненные темы. И, как я говорил, Мурлат уничтожал водку, а Антон тогда вообще не пил, потому что, с его слов, «свое уже отпил».
Дружба Нюдаса и Мурлата удивляла не только меня. У Мурлата с Митей это была одна из тем преткновения для споров и ссор. Однажды я увидел, как Митя и Мурлат о чем-то громко спорят. И в какой-то момент они подошли ко мне вдвоем.
Первым заговорил Митя:
— Андрей, у нас тут спор.
— Скажи, Андрюха, — подхватил Мурлат, — о чем можно с Нюдасом разговаривать?
— Про дрочку, про то, как ему не дали, и про жопу, — ответил я.
Митя засмеялся, потому что я подтвердил его аргументы в их споре.
— Ну нет, — начал оправдывать Нюдаса Мурлат, — он нормальный. С ним и про работу можно поговорить…
— Да он же ни хрена не работает! Просто ходит по участку, достает всех разговорами!
— Ну нет! — не сдавался Мурлат. — Я с ним говорил нормально. Он и в деревне жил. И там работал, и дрова колол, и воду таскал.
В тот день Мурлат так сильно поругался с Митей из-за Нюдаса, что домой они пошли по отдельности несмотря на то, что им было в одну сторону.
Сестричка и какие-то вафлы
Осенью 2009-го я открыл для себя сезон бритья практически налысо и продолжал так следующие несколько лет подряд. Помимо этого я носил коричневую кожаную куртку, камуфляжные штаны, которые заправлял в берцы с металлическими носами. А вот зимой я носил черное длинное пальто до колен и темные джинсы. Однажды прохожая бабуля спутала меня с сотрудником НКВД или КГБ и рассказала про политически нестабильных соседей, на что я ей ответил: «Спасибо за сигнал! Мы с ними со всеми разберемся!»
Зимой меня к себе в гости позвала Ксения. Она является мне четырехъюродной сестрой, если есть еще такие степени родства. Сестричка снимала койко-место в одной из малосемеек на «Балбесовке». Балбесовка — это квартал района Сельмаш, который представляет собой ряды больших домов с квартирами малосемейного типа. На одном этаже что-то вроде 16—18 однокомнатных квартир. Также этот квартал именуется «Молодежка».
Все это тянется с 1980-х годов, когда завод «Гомсельмаш» расширялся и принимал сотрудников не только среди горожан, но и из деревень. Как правило, это были молодые люди без специального образования. Завод их принимал в ученики, обучал, селил в заводских общежитиях, коих немало. А затем, когда эти молодые люди женились, завод выдавал им квартиры на «Молодежке». Оттуда и название.
«Балбесовка» же из-за того, что там много пили. А как правило, пьяные люди ведут себя не очень умно. Помимо этого особо развлечений не было. А не все люди без образования любят читать или ходить в театры, поэтому приходилось пить. В общем, сестричка снимала в одном из таких домов койко-место. Там жила и ее ровесница Таня, которая сама была из Добруша, но по наследству ей досталась такая малосемейка, и в Гомеле она училась на страхового агента. Таня решила проявить смекалку: начала сдавать в аренду вторую кровать.
Сестричке моей тогда при поступлении с общагой не повезло, и она решила воспользоваться этим предложение. И вот зима, и я, выпивая где-то с Сашей и Сережей из техникума после того, как провел их на транспорт, откликаюсь на ее предложение зайти в гости. Она попросила купить вина и еще чего-то, скорее всего сигарет.
Я захожу к ним: девушки уже знатно ужаленные. Располагаемся на кухне. Пьем. Хозяйка квартиры курит за столом. Кухня три на четыре метра. Ходить там не получается, да и стоять не очень удобно, если вас там больше одного человека. Что уже говорить про то, чтобы сидеть. Таня сидит за столом, Ксения стоит рядом. Я сижу как бы за столом на табурете, но половина меня уже находится в прихожей.
Есть во всем этом какая-то непрозаичность, какой-то вдохновляющий флер. Кухня, в которой не развернуться, сигаретный дым, который выедает глаза. Девка с классной жопой, которая курит напротив тебя. Где-то слышно, как сосед душит собаку. Под окном пьяные орки в беседке поют: «Господи, помоги!» Во всем этом, мне кажется, и искали вдохновение Лимонов, Балабанов, Сигарев. Это и есть жизнь: крепкое вино, женский смех, разнузданные разговоры.
И все было хорошо, пока у Тани не зазвонил телефон. Она вышла из кухни, поговорила, вернулась и радостно произнесла:
— Ко мне сейчас придут мои лучшие друзья из Добруша!
— А нахуя они здесь? — резонно спросил я.
— Потому что они в Гомель приехали.
— Я тогда пойду домой.
— Не уходи! — Ксения накрыла мою ладонь своей.
— Да, не уходи! — вторила сестричке Таня. — Будет весело.
— Да на качелях я катал такое веселье, нормально же сидели! — не сдавался я.
После нескольких минут уговоров я все-таки решил остаться.
Через какое-то время на кухне появились еще двое, и место там закончилось окончательно. Новых гостей звали Денис и Слава. Слава молчал, чем снискал мое уважение. А вот Денис, белобрысый парень примерно моего роста и возраста, не затыкался. Я молча слушал, как он с Татьяной вспоминал задорные деньки в Добруше, пока он не пизданул:
— Еле добрались от вокзала до тебя. Транспорт, конечно, в Гомеле, хер поймешь. Десятка есть и троллейбус, и автобус, автобус до тебя идет, а троллейбус не идет.
— А в Добруше инфраструктура лучше, хочешь сказать?
— Вообще-то, я из Санкт-Петербурга, — сказал Денис, как отрезал.
Это меня взбодрило, потому что я очень часто ездил в те времена в солнечный Санкт-Петербург к своим многочисленным родственникам.
— А ты с района какого?
Денис посмотрел на меня с явным неодобрением.
— А какая разница?
— Такая, что я тоже из Питера.
— С Невского.
— А я с Красногвардейского. Так получается, мы с тобой соседи!
Похоже, новость о том, что кто-то в помещении кроме него был и бывал в Питере, омрачила его. Наверняка, вслед за историями про веселье в Добруше должны были последовать истории о том, какой он крутой пацан там, у себя в Питере. Это, как знаете, истории из разряда «У меня есть мотоцикл, но он у бабушки в деревне!» или «У меня было тридцать пять сексов, но в деревне с девушкой… ну, вы ее не знаете!».
— Слышишь, Питерский, а че ты пива такого галимого купил?
— А что не так с этим?
— Ну я не пью такое, — напирал я.
— Я ж тебе говорю, что я из Питера, я не знаю, какое у вас нормальное пиво.
— Так пойдем выйдем в магазин, я тебе покажу, какое надо, и ты купишь.
— Ну пойдем выйдем.
Мы спешно оделись и спустились на улицу. Морозный зимний воздух бодрил. Денис закурил.
— Ну и где пиво у вас нормальное продается?
— А пойдем я тебе покажу.
И мы направились в ларек.
— Ну, рассказывай, Питерский, чем занимаешься.
Скорее всего, мой внешний вид человека в шпионском пальто как-то повлиял на него. Говорить он начал мягче.
— Да я… учусь на электрика.
— Слушай. Вот ты говоришь, что из Питера, а Таня говорит, что ты из Добруша. Это как?
Мы уже были у ларька, где я показал Денису, какого и сколько пива брать.
— В Добруше у меня бабушка.
Мы уже шли обратно.
— И ты на каникулах приехал к ней?
— Нет. Я в Добруше учусь на электрика и живу у бабушки.
— А поступал ты после девятого класса?
— Нет, после одиннадцатого.
И тут меня начал разбирать смех, которому я не сопротивлялся. Я хохотал громко и искренне.
— Получается, ты закончил школу в Питере, не смог там поступить ни в одно из всех учебных заведений и приехал аж в Добруш учиться и жить у бабки, чтобы не платить за жилье! Ебать ты, конечно! Ха-ха-ха!
— Ты не знаешь, кто я, и не можешь так говорить.
— Знаю! — парировал я.
— Так и кто я?
— Да ты лох! Лох, который никуда не смог поступить и приехал к бабке и сел на шею.
— Ты не можешь так говорить! — не сдавался Денис.
— Почему не могу? Лох! Вот только что же сказал.
— Сразу видно, мент! — сквозь зубы процедил Питерский.
— Я тебе за мента ебальник вскрою, понял?!
Похоже, что он поверил и как-то притих.
Мы поднимались в лифте, Денис смотрел куда-то в пол, а я смотрел на него в упор.
— Ты что подумал, что я ментовской? — спросил я.
— А разве нет?
— Нет, конечно, — усмехнулся я.
В квартире у Тани произошли небольшие перемены. Таня сидела у Славы на коленях, а сестричка моя лежала у себя на кровати.
Зайдя на кухню, я выпил немного пива, сказал: «Скучно с вами» — и пошел в комнату, лег на кровать сестрички. Между нами было расстояние примерно в локоть. Мы лежали в темноте, разговаривали, вспоминали различные истории и смеялись. Так продолжалось минут тридцать или, как говорят писатели, «две четверти часа». Вообще, всегда кажется странным, почему пишут «четверть часа». Наверное, потому что пятнадцать минут звучит как-то несерьезно и человек понимает, что это немного. А вот четверть часа, это вот да, монументально и интригующе. В общем, через полчаса в комнату зашла Таня и всунулась между мной и Ксенией на кровать: к сестричке лицом, ко мне, соответственно, задом.
— Таня, какого хрена? — начал я.
— Мне без вас скучно! — пояснила Таня.
— Так ты же сама позвала своих друзей, иди и развлекай их.
— Я хочу с вами!
— А мы не хотим.
— А я хочу!
— Ну раз хочешь… — сказав это, я обеими руками схватил ее за задницу.
Таня закричала, но не так, как будто ей больно и неприятно, а скорее игриво и на кураже.
— Если хочешь, так раздевайся!
Я начал мять ей ягодицы. Таня принялась убирать мои руки, кричать громче и уже членораздельно:
— Слава, Денис! Помогите, идите сюда!
— Чего ты орешь?! — начал кричать я.
— Чтобы парни мне помогли! Слава, Денис, помогите!
— Да че ты орешь? Я и тебя, и их выебу!
Слышимость была прекрасная, и парни улавливали весь наш диалог, но почему-то на помощь ей никто не спешил. Кричать девушка перестала, но и руки я убрал. На какое-то мгновение повисла тишина. Затем из кухни раздались голоса парней, они продолжили говорить о своем. Таня переползла на свою кровать и вскоре уснула. Оставаться мне там было больше неинтересно. Я начал собираться домой. Денис и Слава, увидев, что я одеваюсь, вышли попрощаться, просовывая ладони. Руки я им не пожал, а просто сказал: «Пока, вафлы».
Черный токарь и Борода
Зимой 2009—10 годов я поехал в Санкт-Петербург, где и встретил Новый год. По возвращении в Гомель в первой декаде января на работу я не вышел, так как у меня был официальный вызов на сессию на двадцать один день, из которых действительно на сессию ушло суммарно дней шесть-семь. Остальное время я потратил на кино, написание рассказов, распитие различных напитков.
На завод вернулся только в феврале, и буквально с первых минут я впал в ту ярость, которая уже забылась за новогодние праздники и учебную сессию. В ярость я пришел, потому что как только открыл свой ящик в гардеробе, обнаружил там кучу каких-то чужих шмоток, отсутствие своих ботинок и пустую бутылку из-под водки. Сначала я не понял: может я не тот шкафчик открыл? Но рядом со мной появился Митя и, открывая свой шкафчик, бросил мне:
— О, Андрюха! А ты чего тут?
— В смысле чего? Работать пришел.
— А мы думали, что ты в армию ушел.
— Я на сессии был!
Митя усмехнулся.
— Меня не было месяц, а тут уже кто-то другой в моем шкафчике.
— Да ну нахуй?! — Митя не поверил и заглянул в шкафчик. — А, точно! Это же студенты. Да они тут вдвоем переодеваются, практиканты.
В этот самый момент я увидел слева от себя невысокого паренька с волосами до подбородка, выкрашенными в яркий блонд.
— Эй! — крикнул я ему. — Это твои тут переодеваются?
— Н-нет, — парень если не испугался, то явно оробел.
— Да еб твою медь! — процедил я и начал выкидывать вещи из своего ящика.
Учитывая, что это была первая смена и в гардеробе было достаточно тихо, мои коллеги слышали меня хорошо. Ко мне подошел сварщик, поздоровался со мной, удивился, что заняли мой шкафчик, и предложил пойти к гардеробщице, что я и сделал. Бедная женщина тоже была уверена, что я уже принял присягу в одной из воинских частей, и сначала удивилась, что я вернулся. На мои крики «А какого хрена?» она пыталась возражать про армию и про то, что бедных студентов надо было где-то разместить. Естественно, я покрыл матом и ее, и студентов. В конце концов она предложила мне самому перебраться в другой ящик. Я же собрал шмотки студентов, приволок в ее подсобку и кинул их на пол.
Уже в цеху я нашел студентов, что оккупировали мой шкафчик, рассказал, где искать им свои шмотки, и сказал, чтобы так откровенно не палились тарой из-под водки.
Нужно пояснить, что на заводе новеньких людей не особо любят, особенно молодых и особенно студентов. По сути, я уже стал своим на участке, и такая ситуация с гардеробом обострила и без того не самые гладкие отношения рабочих со студентами. За станок их не пускали, и делали они в основном бесплатную работу: мыли станки, залазили на крышу цеха чистить снег, наводили культуру.