Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том III

Об управлении игорными заведениями

Законы и полицейские постановления, запрещающие азартные игры, никогда не могут исполняться в Париже; тому всегда обнаруживались две причины: суровые предписания удавалось легко обходить, а страсть к игре, усиливающаяся с возрастом, не уступает ни угрозам, ни увещеваниям; она властвует над теми, кто ею охвачен и кто находит способы удовлетворять её тем более изобретательные, что законодатели, не считающиеся с непреодолимой силой склонностей, не обладают чутьём, необходимым для измышления достаточных мер пресечения или нужных развлечений. Дело в том, что насильственные преследования вызывали драки и побоища, когда принимались отбирать у игроков кости, карты и деньги.

Быть может, худших последствий удалось избежать учреждением общественного управления игорными заведениями, поскольку полиция таким образом получила больше возможностей наблюдать за ними, устанавливать в них порядок, узнавать людей и тем самым предупреждать большее число бесчинств и преступлений, совершавшихся в домах, которые называли разбойничьими притонами, и в других заведениях, куда полиция не имела доступа ввиду их привилегий.

Два или три раза между 1774 и 1790 годами Парижский парламент выносил, но тщетно, постановления против запрещённых игр; на очень короткое время в игорных заведениях и других публичных домах прекращали в них играть, но продолжали играть при дворе, у знатных особ, в привилегированных домах и в некоторых игорных притонах, которым удавалось на какое-то время оставаться неизвестными и которые перемещались то по городу, то по окрестностям. Тогдашние министры, в особенности г. де Мальзерб, и главные члены парламента в конце концов пришли к заключению, что в отношении азартных игр особое и прямое дозволение при весьма деятельном надзоре лучше запрета, не имеющего никакого действия, тем более что государство извлекало из этого известную выгоду и допускало такое устройство игры, при котором определённое число шансов обеспечивало львиную долю игорным домам, — два обстоятельства, всегда ослаблявшие в глазах общества убедительность этого рассуждения.

Генерал-лейтенант полиции всегда мог по своему усмотрению выбирать лиц, которым разрешалось содержать игорные заведения, и распоряжаться получаемыми от этого сборами.

Если иногда его выбор падал на людей, пользовавшихся покровительством, они неизменно держались (ибо это было в их интересах) так, чтобы не давать повода к крупным скандалам, и неизменно должны были представлять полиции сведения, позволявшие ей узнавать всё, что ей важно было знать в интересах доброго порядка и безопасности. Здесь можно было бы привести немало примеров, и не потому, что не бывало злоупотреблений или что иногда не возникали беспорядки, но полиция, будучи лучше осведомлена, могла быстрее их подавлять.

Что касается использования сборов с азартных игр, то бо́льшая часть этих расходов была известна публике; общая сумма таких поступлений даже в самый доходный год никогда не превышала 400 000 ливров. Имелись банкиры, доверенные полиции; не припоминается, чтобы кто-нибудь из них когда-либо давал основание для обоснованной жалобы. Они передавали полиции либо установленную сумму, либо сумму, соразмерную прибыли. Полученные таким образом деньги хранились в особой кассе, независимой от касс полицейского казначея; доходы от них пошли на учреждение, содержание и расходы больницы для страдающих венерическими болезнями, первоначально находившейся в Вожираре; на учреждение склада или магазина материалов для прядения, которые под наблюдением приходских священников раздавали беднякам их приходов; на учреждение благотворительных работ в Бисетре и вообще на оказание помощи нуждающимся и несчастным. Только в последнем отношении расходование средств должно было оставаться тайным; но кассир каждый месяц без каких-либо пропусков или умолчаний представлял генерал-лейтенанту полиции отчёты о поступлениях и расходах этого рода. Тот просматривал и утверждал их; он представил бы их министру, в ведении которого находился Париж, если бы тот потребовал, чего, однако, никогда не случалось.

Министры и магистраты парламента (иногда королева и другие принцессы) обращались к генерал-лейтенанту полиции и указывали ему лиц и семьи, заслуживавшие помощи и облегчения их участи.

О парижских зрелищах

Примерно до середины царствования Людовика XV надзор за всеми зрелищными заведениями находился в руках генерал-лейтенанта полиции. Тогда внутреннюю и наружную охрану Оперы, Французской и Итальянской комедий поручили гвардейскому полку вместо городской стражи, состоявшей из горожан, и отряда «короткой мантии» — дурных войск, которые не внушали достаточного почтения, чтобы поддерживать там надлежащий порядок. Французская гвардия, хорошо управляемая и дисциплинированная, без труда сумела положить конец большей части беспорядков, происходивших там прежде.

В эту эпоху дворяне королевской палаты присвоили себе значительную власть над управлением обеими комедиями и над актёрами, которых публика всё ещё называла труппами комедиантов. Последние, гордившиеся тем, что ими командуют могущественные сеньоры (о чём им вскоре пришлось пожалеть), старались, насколько могли, освободиться от власти и даже от надзора полиции; стремление, которое всегда будет свойственно артистам.

Актёры Французской комедии украсили себя званием «ординарных комедиантов короля», наименование, которым они не могли пользоваться в столице, где государь уже несколько столетий не жил, и которого они не могли иметь перед публикой, платившей деньги при входе в театр. Слово прижилось; сочли, что удастся утвердить и самое положение. Так совершаются мелкие захваты чужих прав. На прежних афишах значилось: «Французские комедианты, итальянские комедианты дадут» и так далее, и так далее. Они должны были во время антракта объявлять зрителям пьесы, которые представят на следующий день и в последующие дни. Им удалось отказаться от этого старинного обычая или обязанности, равно как и от нескольких других обычаев, которым они долгое время подчинялись перед публикой и парижской полицией. Полиция позволила им поступать таким образом.

Каждую субботу они должны были приносить репертуар пьес, назначенных на дни следующей недели, подписанный дежурным актёром, и предупреждать полицию о переменах, которые могла вызвать болезнь кого-нибудь из исполнителей. За небрежность дежурный подлежал наказанию; все наказания, которым могли подвергнуться актёры и актрисы, назначались полицейским магистратом и от его имени. Дворяне королевской палаты, когда речь шла о снисхождении или жалобе, были обязаны обращаться к этому магистрату.

В 1781 году, когда актёры Французской комедии перебрались в Одеон, дворянин королевской палаты (маршал де Дюрас) пожелал присвоить себе право повысить цены на места и уменьшить четверть выручки, причитавшуюся бедным; публика жаловалась на актёров; больницы встревожились; генерал-лейтенант не уступил ему ни в одном, ни в другом из этих притязаний; он издал полицейское постановление о ценах на все различные ложи и места; приказал напечатать и расклеить его; созвал собрание администраторов Генерального госпиталя, одним из руководителей которого состоял, и вскоре после того получил от актёров Французской комедии согласие на установленный взнос; об этом доложили управлению попечения о бедных, всё уладилось, но наступил было момент кризиса. Итальянские актёры были менее беспокойны, нежели актёры короля.

Не забыто возмущение, поднявшееся по случаю заключения девицы Клерон в тюрьму по приказу г. Беррье. В 1779 году девицу Люси отправили в Фор-л’Эвек за то, что она пропела куплет, вычеркнутый полицейским цензором. В 1780 году Ларив и Флоранс также были наказаны полицией за драку. Публика в партере попеременно одобряла и осуждала эти проявления строгости, смотря по тому, было ли в тот момент у актёров и особенно у актрис больше или меньше сторонников; но, поскольку театральные залы охранялись военной силой, эти мелкие беспорядки никогда не доходили до того, чтобы под предлогом свободы всё разбивать.

Полицейский магистрат не обладал столь же большой властью над Оперой — видом зрелища, соединяющим множество искусств сразу и потому менее склонным питать раздоры и борьбу между кружками. Опера находилась в ведении одного из министров; руководство ею поручали то городскому управлению, прево купцов и эшевенам, то отдельным директорам или антрепренёрам.

Полицейский магистрат обладал полной властью над театрами ярмарок Сен-Жермен и Сен-Лоран и над зрелищами на бульварах, считавшимися ярмарочными. Директорам или антрепренёрам небольших бульварных театров первоначально предписывалось прекращать свои представления на бульварах в месяцы, отведённые для пользования привилегиями, предоставленными бенедиктинцам Сен-Жермен-де-Пре и конгрегации Сен-Лазар для ярмарок предместий Сен-Жермен и Сен-Лоран.

Поскольку учреждение трёх небольших театров способствовало упадку театров или подмостков, сооружавшихся внутри огороженных и привилегированных мест, пришлось, чтобы удовлетворить публику, отказаться от принуждения директоров этих театров к переезду, повторявшемуся дважды в год.

Это придало им ещё большую популярность; их стали весьма усердно посещать, как и место прогулок в этой части Парижа, сильно украсившейся и весьма оживлённой торговлей. Было разрешено иметь до пяти таких театров вместо трёх, сколько их существовало прежде, не считая парадов.

Все сословия жителей Парижа устремлялись туда толпами, предпочитая эти театры Французской и Итальянской комедиям: чтобы избежать давки и смешения публики, пришлось разрешить два представления, одно днём, другое ночью. Последнее, породив скандал, было отменено.

Приблизительно в эту пору Опера, построенная в Пале-Рояле, сгорела; вскоре после этого на бульваре у ворот Сен-Мартен воздвиглось для Оперы здание, которое ещё и сегодня служит театральным залом.

Три больших театра, проникшись завистью к маленьким и выдвинув притязания в силу своих привилегий, добились того, что последние были обязаны участвовать в расходах Оперы и вынуждены представлять актёрам Французской и Итальянской комедий свои новые пьесы прежде, чем могли ставить их у себя. Видно, через какие инстанции и какие унижения приходилось проходить авторам, прежде чем публика получала возможность освистать их; но самолюбие не отступает ни перед каким оскорблением; оно бросает вызов унижениям: в этом его стихия.

Актёры Французской комедии велели напечатать записки против многочисленности, против злоупотреблений и против свободы небольших парижских театров; к ним присоединились некоторые моралисты, утверждавшие, что народу нужны только panem et circenses, что было непоследовательностью; но им платили за непоследовательность, и они оставались верны правилу брать со всех сторон. Актёры Французской комедии начали судебный процесс; когда же публика высказалась против них и стала их нещадно осмеивать, они оказали любезность согласиться на то, чему не могли воспрепятствовать.

Полиция приказала установить насосы внутри всех театров, больших и малых; на время представлений расставляли пожарных. Четверть театральной выручки, взимавшаяся в пользу бедных, всегда уплачивалась директорами и антрепренёрами небольших театров более аккуратно, чем Королевской академией музыки, Французской комедией, Опера-комик и Итальянской комедией.

Ежегодно магистрат утверждал список лиц, которые должны были иметь право бесплатного входа в небольшие театры; также ежегодно министр, ведавший Парижем, утверждал список агентов, которые должны были иметь право входа в Оперу; к актёрам Французской и Итальянской комедий направляли комиссаров и генеральных инспекторов, назначенных следить за порядком совместно с офицерами Французской гвардии и коннетаблии.

Когда имелся хотя бы малейший повод опасаться какого-нибудь возмущения со стороны партера в комедийных театрах, сверх обычного порядка там размещали сержантов и капралов в мундире, но без оружия, помимо вооружённых солдат, поставленных часовыми в различных местах партера и в коридорах лож: сержанты и адъютанты регулярно являлись к магистрату с донесениями.

Говорили, что полиция платила доверенным людям за аплодисменты или свист; но уже очень давно зрители более не осмеливались свистеть; она не платила за аплодисменты ни королеве, ни принцам, когда они появлялись в театрах; она только раздавала доверенным лицам билеты, которые покупала и которыми располагала. Можно вызвать аплодисменты и побудить к ним; но, что бы ни предпринималось, нельзя ими повелевать и не всегда удаётся их получить. Публика хлопает в ладоши, улюлюкает или выражает неодобрение молчанием в зависимости от обстоятельств и положения дел. Парижская публика в этом отношении всегда одинакова и всегда будет оставаться такою, во все времена весьма недисциплинированною, способною поддаться совершенно иному побуждению, нежели то, которое ей внушают, и возмутиться против собственных расположений, если слишком ясно заметит, что ею управляют.

Замечания о нынешнем состоянии безопасности в Париже и о причинах, которые могут её восстановить, укрепить или ослабить (1)

Не всегда увеличением числа частей механизма добиваются его лучшей работы; гораздо вернее этого достигают устройством простого, правильного, должным образом ступенчатого целого.

Преступления и проступки, в число которых не включают государственных преступлений, встречаются теперь в Париже чаще, нежели пятнадцать лет назад (2). Желательно было бы, чтобы безопасность повсюду устанавливалась по единообразному плану; но чем обширнее территория, на которую распространяется власть, тем более ослабевает её действие при движении от центра к окружности.

(1) Дубликат этой записки был отправлен г. Ленуаром министру внутренних дел.

(2) Можно смело усомниться в точности этого утверждения г. Ленуара. Число преступлений и проступков может теперь казаться более значительным потому, что дела, приговоры, судебные действия, события предаются гласности газетами; во времена г. Ленуара этого не было, и, сверх того, большое число виновных, преданных суду, изымалось из ведения правосудия и заключалось в тюрьму по приказам короля или по lettres de cachet. Читатель должен помнить сказанное мною выше: я весьма далёк от того, чтобы разделять все мнения г. Ленуара; однако переписываю его заметки такими, какими он мне их передал. (Примечание Ж. Пёше.)

Существуют различные причины, поддерживающие беспорядок; одни из них общие, другие свойственны отправлению полицейской службы в Париже: разобщённость умов, бедность, дурные приёмы и расчёты гражданских должностных лиц при совершении процессуальных действий и расследований преступлений и проступков, а также в отношении тех, кто в них обвиняется; бессилие уголовных законов, над которыми преступники насмехаются, и так далее. Пока эти причины, общие всем департаментам, будут существовать, нельзя льстить себя надеждою на полную и совершенную безопасность ни в Париже, ни в других городах и областях Франции.

При старом порядке всякий задержанный правонарушитель, всякий арестованный подозреваемый должен был немедленно предстать перед комиссаром юстиции и полиции, который, сообразно требованиям дела, постановлял заключить его в тюрьму или освободить; если дело представляло затруднение, отличалось тяжестью или важностью обстоятельств, комиссар докладывал либо полицейскому магистрату, либо уголовному лейтенанту: весьма редко возникала необходимость такого доклада.

Приведение в исполнение внутреннего распорядка, установленного для государственных тюрем (Бастилии и Венсена), принадлежало, под единственной властью министра, ведавшего Парижем, одному только генерал-лейтенанту полиции в его качестве королевского комиссара; в силу звания полицейского магистрата ему принадлежало то же право в отношении тюрем отеля Ла-Форс, предназначенных исключительно для преступников и только для заключённых по распоряжению полиции, для должников, для лиц, задолжавших плату кормилицам, для нищих мужчин и женщин. Детей, не достигших половой зрелости и малолетних, а также стариков, достигших семидесятилетнего возраста (за исключением некоторых случаев), более не содержали ни в тюрьмах, ни в палатах Бисетра; слишком хорошо испытали, как продолжительное заключение и смешение заключённых в таких местах вскоре превращали детей в злых людей, воров, убийц и опасных преступников. Тюрьмы вообще почитались школами преступления.

Совершенно несомненно также, что торжественность судебных обрядов служит славной церемонией для большей части негодяев, которые храбро состязаются в остроумии и наглости на глазах у магистратов, к удовольствию любопытного простонародья, привлекаемого скандальностью этих бесплатных зрелищ. Уловки защиты, нападки на законные основания, бахвальство в манерах и ответах вызывают порою заразительный смех и неистовые рукоплескания толпы начинающих мошенников, людей из общественных низов, склонных оправдывать зло, поскольку сами к нему причастны, и благодаря урокам, которые они извлекают из судебных заседаний, готовых отбросить последние угрызения совести, когда их одолевает нужда.

Все заявления о преступлениях, кражах и проступках, посягавших на безопасность жителей Парижа, принимались безвозмездно комиссарами юстиции и полиции и собирались инспекторами службы безопасности. Последние должны были согласовывать между собою свои действия.

Четыре чиновника службы безопасности могли взаимно заменять друг друга при исполнении своих обязанностей.

Один из этих четырёх инспекторов в сопровождении комиссара и под его начальством почти каждую ночь совершал обходы. Они должны были согласовывать свои действия с военными патрулями в различных кварталах города. Во время этих обходов им должны были помогать их подчинённые и исполнители судебных распоряжений. Один из военных должен был останавливаться перед каждой караульней в пределах осматриваемых мест, сообщать и получать сведения, необходимые в интересах безопасности. Сведения обо всех приговорах по уголовным делам, имевшиеся у полицейского магистрата, передавались чиновникам службы безопасности ежегодно, а приметы лиц, объявленных в розыск за тяжкие преступления и ещё не задержанных, — ежедневно.

Никто не поступал в парижские тюрьмы, не подвергшись осмотру и проверке чиновником службы безопасности.

В 1780 году преследование нищих, прежде поручавшееся другим лицам, было возложено на четырёх инспекторов службы безопасности. Они сумели отделять простых нищих, не представлявших опасности, от нищих, подозреваемых в связях с ворами, обосновавшимися в Париже. Простых нищих они использовали для наблюдения за бродягами, которые водились с ворами и обычно укрывались вместе с ними в предместьях и на фермах вокруг Парижа.

Инструкции предписывали задерживать злодеев без шума, на некотором расстоянии от церквей и предпочтительно в последний час дня, перед наступлением ночи, а не в какое-либо другое время. В этих инструкциях говорилось, что они должны знать табачные кабачки, служившие укрытием. Большинство содержателей ночлежек по два су за ночь и хозяев табачных кабачков были прежними полицейскими служителями, которых полиция оплачивала, поддерживала и делала доверенными людьми инспекторов службы безопасности; носильщики факелов, фонари которых были пронумерованы и которые, кроме того, были записаны в полицейских списках, обязаны были непременно отчитываться о своей службе каждую ночь. Под надзором находились также конторы регистрации прислуги и рабочих.

Г. Беррье признал необходимость пользоваться ворами, ускользнувшими из рук правосудия, и принимать их в число наблюдателей, шпионов и полицейских помощников как более пригодных для обнаружения воров в толпе и в театрах, поскольку они лучше знали покупателей и скупщиков краденых вещей; но если полицейские агенты этого рода оказывались виновными в малейшем злоупотреблении своими обязанностями, их тотчас отправляли в Бисетр. Эти агенты страшились такого наказания; ибо приходилось помещать их в карцеры, расположенные в отделениях строгого содержания; прежние товарищи растерзали бы их как предателей и отступников.

Опыт показал, что долгое тюремное заключение и продолжительное содержание под стражей становятся опасным наказанием.

Разряд мошенников и карманников, всегда многочисленный в больших городах, прежде не был столь велик, как теперь; инспекторам службы безопасности удалось сократить его численность; именно благодаря их умению Париж был очищен от тех убийц, действовавших шайками и отрядами, которые до управления г. де Сартина безнаказанно избивали и грабили прохожих. Этот успех в поддержании безопасности столичного города сказался и на больших дорогах.

Раз в неделю происходило собрание под председательством генерал-лейтенанта, на которое неизменно являлись командир городской стражи, два прево и инспекторы конной полиции, состоявшие в Париже; там докладывали о преступлениях и проступках, совершённых в пределах Парижа, и обсуждали новые средства обеспечения безопасности; инспекторы службы безопасности, как и все подразделения конной полиции Франции, получали тогда возможность задерживать виновных, которые обыкновенно покидают Париж тотчас после совершения преступления, чтобы возвратиться туда лишь тогда, когда, по их предположению, оно уже забыто. Если в результате такого разбора лишь немногим из них удавалось ускользнуть, инспекторам службы безопасности выдавалось денежное вознаграждение.

Это учреждение побуждало инспекторов проявлять особую бдительность в отношении неизвестных лиц и людей без определённого состояния и профессии, находившихся в Париже. Они имели возможность поручать следить за такими людьми служителям, не известным простонародью, либо пользоваться связями среди мелкого люда — старьёвщиков, лавочников, мелочных торговцев, оседлых или бродячих; получая небольшое жалованье, но находясь под некоторым покровительством, эти люди помогали обнаруживать воров и лиц, ранее осуждённых судом.

Людей, обвинённых в тяжких преступлениях и признанных преступниками, но не осуждённых за недостатком законных доказательств, в порядке административно-полицейской меры либо отправляли в Бисетр, либо высылали в места, расположенные на некотором расстоянии от Парижа, под надзор офицера конной полиции, обязанного ежемесячно отчитываться перед парижским магистратом об их поведении.

Согласно общим инструкциям, младшие инспекторы, которым поручалось наблюдать за уборкой улиц и их ночным освещением, были обязаны под угрозой увольнения сообщать сведения комиссару или инспектору службы безопасности своего квартала: такая же обязанность возлагалась на всех лиц, чьё занятие зависело от полиции.

Публичные приёмы в полиции сделались в некоторых отношениях средством обеспечения безопасности и быстрого разрешения большого числа дел.

На должности, где множество подробностей и донесений может поступать только через низших служащих, занимающий её начальник более всякого другого администратора подвержен опасности быть обманутым, если сам не знает общественного настроения; он может уловить его, внимательно прислушиваясь на публичных и частных приёмах к речам людей всякого звания и состояния и различая их образ мыслей, характер и род их просьб и нужд.

О публичных приёмах в полиции

На эти приёмы любопытство и праздность привлекали немало людей. Они утомляли магистрата и поглощали время, которое он иной раз мог бы употребить лучше; однако они приносили ощутимую пользу полицейскому управлению и общественной службе.

Дидро, энциклопедист, посещавший эти приёмы, чтобы наблюдать нравы, находил там книгу в тысячу раз любопытнее всех книг — человеческое сердце, страницы которого он перелистывал с жадностью; парижский хаос отражался там в миниатюре. Сводни из подозрительных домов, щеголявшие монашеской тучностью, являлись с горькими жалобами на недовольного шпиона, которому не отвели достаточно щедрой доли первых доходов от новых воспитанниц этого заведения и который отомстил за это разоблачениями. Непринуждённость этих плутовок не исчезала от призыва к порядку; они были простодушны и говорили языком своего ремесла. Молоденькие работницы, вкусившие свободы, жаловались на отца-грубияна, который терпел ухажёров, пока ему давали выпить, и делался до ужаса нравственным, едва протрезвев; они предлагали представить тому доказательства. Освистанным актрисам, будущим Госсен, мерещились ужасные заговоры, которые, как они объявляли напыщенными словами, мешали им нравиться публике. Мужья, достойные быть поставленными в пример, приходили, обливаясь слезами, справляться о своих исчезнувших жёнах, которым они, по их словам, простили бы всё, будь любовники не столь исключительны в своих притязаниях; любовники, право же, были им этим обязаны. Другие просили разрешения посадить в тюрьму своих драгоценных супруг, которые давали им пощёчины на улице, встречая их с соперницами. Заплаканная горожанка, вдовевшая уже шесть недель, доносила на неблагодарного любовника, исчезнувшего из их почти супружеского жилища вместе с молоденькой служанкой и всем столовым серебром; она желала вернуть своё серебро. Глупцы умоляли магистрата расторгнуть их брачный договор по причине некоторого несоответствия ожиданиям, обнаруженного слишком поздно. Бывшие воры, оставившие своё ремесло, требовали запретить кому бы то ни было попрекать их прошлым и просили свидетельств о восстановлении доброго имени, ибо власть была обязана оказать им эту справедливость, иначе справедливости больше не существовало. Матери трогательно требовали возвращения своих негодных сыновей, которых завлекли в игорные притоны играть на деньги, им не принадлежавшие. И эти пёстрые, бурные, непристойные, шутовские, чрезмерно многословные сцены, неизменно оживляемые пылкой речью страсти, обнажали язвы общества, народное великодушие, невероятные уловки или редкую тонкость ума под грубой и неотёсанной оболочкой. Дерзость некоторых избранников мнимо хорошего общества, внезапно попадавших в среду этой обидчивой и гордой черни, вызывала необыкновенные столкновения и драгоценные словесные отпоры между противниками всех сословий, из которых одни были надушены и презрительны, а другие вооружены мотыгой и киркой, одеты в традиционный костюм уличных подметальщиков или несли лоток, нагруженный свежей рыбой; иной раз начиналась перебранка, и восстановить порядок без тумаков было нелегко. Это был настоящий нескончаемый карнавал.