Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том III

Господин де Сартин, передавая полицейское управление господину Ленуару, предупредил его, что от каждого человека, которому позволялось пожаловаться и поговорить с ним наедине, он получал полезные сведения, которые, быть может, не достигли бы его другим путём.

Полицейские агенты боялись жалоб, которые так легко можно было приносить на их нерадивость, злоупотребления и должностные проступки; эти жалобы служили проверкой их донесений. Страх быть уличёнными во лжи удерживал их от излишней смелости.

Генерал-лейтенанта полиции при проведении этих публичных приёмов никогда не замещали ни частный лейтенант, его помощник, ни главный секретарь.

Вскоре эти приёмы начали посещать люди высокого ранга и достоинства, что вызывало ропот простолюдинов, вынужденных ждать. Господа де Сартин и Ленуар учредили отдельный приём для авторов, книгопродавцев и типографов, чтобы на него могли приходить сословия, стоявшие выше простого народа, и не отнимать времени, которое должно было преимущественно посвящаться толпе.

В течение двух часов после приёмов на полях прошений составляли выписки об их содержании и в тот же день пересылали их инспектору или полицейскому комиссару соответствующего квартала. Там путём примирения разрешались споры, которые в противном случае превратились бы в судебные тяжбы, бесконечную вражду и даже причины беспорядков. Несчастные, не имевшие средств, находили облегчение своего положения; благодаря этому инспекторам полиции удавалось завоевать доверие жителей своего квартала — преимущество, которого нынешние мировые судьи достигают лишь в слабой степени.

Назначались также отдельные приёмы по заранее поданным и объявленным просьбам, считавшиеся полезными для некоторых дел, требовавших тайны или скрытого содействия власти магистрата.

На этих публичных приёмах полицейского лейтенанта всегда сопровождали секретарь и полицейский инспектор. Нередко изложение какого-нибудь дела во время приёма требовало немедленно принять административную меру, подлежавшую исполнению на месте. Злоупотребления всегда будут лучше пресекаться полицией, строго сосредоточенной в одном лице её начальника, нежели любыми другими средствами (1).

(1) Легко заметить, что это неизменная забота господина Ленуара. Она сводится к требованию французской короны для префекта полиции. Ж. ПЁШЕ.

Об освещении улиц Парижа и его предместий

В 1789 году на одном из заседаний Учредительного собрания был расторгнут договор, заключённый управляющим полицией, под тем предлогом, что договор этот был составлен и подписан за восемнадцать месяцев до истечения действовавшего договора. Напрасно подрядчики пытались разъяснить собранию, что предприятие подобного рода требовало заранее обеспечить себя значительными запасами и складами. Подряд был выставлен на торги с понижением цены. Соперники, объявившие, что возьмутся исполнить работы дешевле, отступили. Пришлось снова обратиться к господину Согрену и его товарищам; последние потребовали цену выше той, которая значилась в расторгнутом договоре. Это было всего лишь возмещением понесённого ими убытка.

Несомненно, впоследствии, хотя и слишком поздно, признали, что договор, заключённый полицией на условиях более выгодных, чем прежний подряд (приблизительно на одно экю дешевле за каждый фонарьный рожок), не был следствием покровительства или тайного сговора.

Условия, которые обе стороны оговаривают при учреждении предприятий такого рода, касаются прежде всего некоторых случайных обстоятельств. Лунные ночи, принимаемые во внимание всяким, кто берётся за такой подряд, подсчитывают приблизительно по календарю и вычитают — или почти вычитают — из общей суммы, отпущенной на повсеместное освещение: что нелепо; однако подрядчики чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы присвоить это уменьшение обязанностей как прибыль, ибо иначе они терпели бы убыток. Эта мелочная экономия неизбежна. Мелкие подношения, взятки, тайные и обременительные условия всегда будут сопровождать такие подряды, даже если придать им всю гласность, какую только можно. Продажность чиновничества известна. Её будут предполагать, и одного такого предположения довольно, чтобы пробудить желание ею воспользоваться.

Невозможность избежать подобных обвинений заключена здесь в самой природе вещей, и щепетильность не может устоять перед сомнением, которое нет надежды опровергнуть. К тому же даже самая малая экономия, распространённая на широкое дело, с течением времени даёт весьма значительную сумму, и воображение заинтересованных лиц работает в этом направлении; их изобретательность каждый день упражняется в поисках новых прибылей, а публика, изумлённая тем, что платит деньги за возможность сломать себе шею, поскольку одно облако способно посмеяться над административной предусмотрительностью, всегда будет говорить, как говорила и прежде, что некоторым любимцам выплачивают пенсии из лунного света.

Прежние бульвары до 1780 года ночью не освещались; городское управление постановило установить там, как и на парижских улицах, фонари с отражателями. Полагали, что от другого подрядчика удастся получить договор повыгоднее и особенно лучшую службу. Заблуждение продолжалось недолго; пришлось обратиться к господину Сангрену и согласиться на прежние условия.

Соображения относительно нищенства

Во все времена нищенство было одним из великих бедствий Европы, и число нищих, о котором почти невозможно составить верное и точное представление, покажется настолько значительным всякому, кто задумается над причинами, умножающими их по мере того, как их пытаются искоренять, что он отчается иссушить самые источники этого зла. Войны, пожары, голодные годы, упадок земледелия и промышленности в некоторых областях, где население непрерывно увеличивается и будет увеличиваться и впредь, потому что кабак и любовь остаются единственными развлечениями несчастных; эти и другие причины возложили на управление больших государств бремя, с которым оно не может справиться. В некоторых германских княжествах запрещали браки между бедняками; однако те и без того обходились без официальных церемоний, и этот напрасный запрет не смог ограничить размножения; напротив, в последнее время нищенство в Европе усилилось вследствие остроумных научных открытий, способствующих экономии на мануфактурах. Некоторые ремёсла сразу были уничтожены использованием водных потоков, машин, приводимых в движение лошадьми, и других средств, позволявших обходиться без человеческих рук, и многие из этих ремёсел дали новые пополнения бродяжничеству и нищенству.

Подёнщики, которые в промежутке от посева до жатвы обыкновенно скитаются из одной страны в другую, бельгийцы, бургундцы, лимузенцы, выходцы из Верхней Фландрии, савойцы, люди, почти ничего не умеющие, кроме как вести плуг, косить и вязать хворост; жители, вынужденные покинуть родную землю ради поисков счастья в иных местах; бесчисленные вдовы с малолетними детьми; тысячи детей, лишившихся отца и матери или брошенных родителями, не имеющими средств их прокормить; слепцы, особенно многочисленные в горных странах, где суровый климат и снега делают болезни глаз столь частыми; люди, искалеченные на тысячу ладов промышленным трудом, работами в рудниках, собственной рукой или из отвращения к труду; увольнения солдат по всей Европе после военных бедствий; политические изгнанники; те, чьё имущество исчезло потому, что их земля сделалась полем великих сражений; огромный перечень, составить который было бы весьма трудно и весьма интересно, непрестанно и со всех сторон поставляет целые легионы людей без работы и средств к существованию, всегда в двух шагах от грабежа, убийства и воровства. Нищенство кажется переходом от трудящихся сословий к преступным; и поскольку различные страны непрерывно пересылают этих людей одна другой посредством всё более стеснительных полицейских мер, нетрудно предвидеть время, когда, если организация законов о нищенстве не приобретёт общеевропейского характера, останется выбор между тем, чтобы без меры поощрять этих людей или без жалости их истреблять. Англия, географическое положение которой ограждает её от всяких сношений с бродягами континента, тем не менее отягощена выплатами в пользу своих бедных. Быть может, единственные два средства одолеть это бедствие заключаются в системе колонизации и принудительном расселении нищих по территории их родных общин, с возложением на общину обязанности наблюдать за ними посредством строгих правил; впрочем, существуют общины, которые сами содержатся за счёт всей страны…

Чем обширнее владение, тем труднее обеспечить повсюду надлежащее исполнение одинаковых общих мер; необходимо до мелочей приспосабливать различные способы их осуществления к местным обстоятельствам.

В силу приговоров превотского суда, вынесенных в Монтаржи в годы, предшествовавшие 1789-му, значительное число нищих было осуждено к колесованию за нападения, кражи, убийства и поджоги. Таким образом были уничтожены их шайки (1); следствие по этому долгому делу и показания осуждённых на смерть обнаружили, что эти разбойники были всего лишь нищими, объединившимися для совершения преступлений, и что их сообщества распространялись по разным провинциям Франции; большинство этих злодеев было задержано в Париже, где обыкновенно укрываются беглецы из других мест.

(1) Я слышал в 1789 году, когда покидал Францию, будто Орлеан-Эгалите выпустил из тюрем Монтаржи, прежде входившего в его удельные владения, оставшихся там нищих-разбойников, чтобы привлечь их в Париж (1).

(1) Эта заметка господина Ленуара — сущая нелепица, которую я счёл необходимым сохранить как свидетельство его предрассудков. Под конец жизни и сам он склонялся к тому, чтобы считать это утверждение вымышленным. Когда ловкие люди берутся распространять подобные глупости, стоит ли удивляться небылицам, которые рассказывают дураки, и тому, какой отклик эти нелепости находят в толпе? Ж. ПЁШЕ.

Франция ныне разделена на департаменты; это деление и дальнейшие подразделения стёрли прежние провинциальные границы и умножили связи, распространив повсюду одни и те же законы. Устройство департаментов породило проекты обуздания бедствия, которое распространяется за недостатком действенных мер пресечения.

Во все времена, и особенно в Париже, на улицах подбирали людей, словно поражённых ударом молнии. Их тела отвозили в больницу, и вскрытие, всегда производившееся втайне, устанавливало, что они умерли от голода. Эти люди не были нищими; но они заставляют неверующих представить себе возможность умереть от голода посреди населения в восемьсот тысяч душ. Частые самоубийства свидетельствовали о неведомой нужде, с которой гордость предпочитает смириться, лишь бы не просить милостыню. Возбуждать зависть, а не жалость — вот правило народа. Даже закоренелые воры смотрят на нищих с презрением; но управление ничего не может узнать об этих скрытых язвах.

В 1785 году господин де Мальзерб, ехавший в карете с госпожой де Сталь, едва не задавил на Вандомской площади несчастного, который не успел посторониться и был отброшен на землю ударом лошадей; когда его подняли, ноги под ним подгибались, а бледность, дрожь и лихорадочное дыхание заставили кучера воскликнуть, что человек этот, несомненно, умирает от истощения. Умирающий, выпрямившись с гневом, оттолкнул кучера и возбуждённо ответил, что только что вышел из кабака. Он даже попытался выставить испуг этого слуги на посмешище; но, пройдя три шага, споткнулся о камень и снова упал; пока он лежал без чувств, у него в кармане нашли требование об оплате кормилице, в котором был указан его адрес. Господин де Мальзерб пожелал отправиться вслед за ним. В мансарде на Сите несчастного ожидала обнажённая женщина, окружённая тремя существами, утратившими человеческий облик; все они поднялись, словно призраки, прося хлеба. Отец и дети не ели уже три дня. Когда им подали милостыню, они заговорили бессвязно и горько заплакали, настолько их гордость была унижена. Они отвергали предложения помощи и говорили, что покончат с собой. Отец признался, что утром вышел из дому с намерением совершить кражу; но двадцать раз ему не хватило решимости: впрочем, это был человек энергичный, и жалость казалась ему оскорблением. Эта встреча принесла ему счастье; ему дали несложную работу.

Господин де Мальзерб, однажды наткнувшись на эту жилу, пожелал исследовать её дальше. Он побывал у множества людей по соседству и в предместьях. Он говорил тогда, что страна не знает собственной нищеты. Немало мелких проступков совершалось и в те времена, и правонарушители, которых приводили к комиссарам кварталов, признавались, что нарочно добились заключения в карцер, чтобы поесть супа. В голодные годы заключение в тюрьму обыкновенно становится способом существования для множества людей, которые таким путём добиваются права на тюремный паёк, а нужда заставляет идти на всё. Строгость правил оказывается бессильной, едва народ вмешивается в дело, потому что он сочувствует этим несчастьям, которые чаще всего являются его собственными. Следовательно, у законодательства бывают минуты молчания, и оно не всегда может взять верх. Даже в тюрьме не всегда возможно дать работу людям такого рода, которые знают только некоторые ремёсла и притом знают их весьма плохо, поскольку обучение ремёслам предоставлено произволу хозяев и горожан, которым всегда выгоднее извлекать прибыль из неоплачиваемых учеников, чем из рабочих, которым приходится платить. Таким образом люди превращаются в негодные машины, особенно в тех ремёслах, где наёмных работников можно заменить более быстрыми изобретениями и приёмами.

И законодательство, и управление всегда различали бедняков и нищих, трудоспособных и нетрудоспособных, нуждающихся без помощи и работы и тех, кто привык просить милостыню и сделал из этого своего рода занятие; но нищенство не могло быть причислено к профессиям, и установленное правилами различие никогда не соблюдалось надлежащим образом. Неизменно происходило смешение добрых и дурных бедняков; последние отбирают часть подаяний, которые должны были бы предназначаться исключительно подлинному несчастью.

Однажды позвали повивальную бабку из предместья Сен-Антуан. Дело было зимой. Она застала жену человека, который пришёл за ней, в родовых муках, на полу жалкой мансарды. Гнилая солома, дырявое одеяло и несколько убогих кухонных принадлежностей составляли всю обстановку этого несчастного жилища. Сердце повивальной бабки облилось кровью; она велела дочери как можно скорее принести складную кровать и тощий матрас, затем бельё, дрова и немного бульона. По кварталу собрали также пожертвования. Когда закончились обычные посещения, которые она исправно совершала не столько по привычке, сколько по доброте сердца, муж спросил, сколько он должен.

— Боже мой! Добрые люди, сколько пожелаете, — сказала она.

Эта самоуверенная манера удивила её. Из-за горшка с маслом грубиян достал старый чулок, полный золотых и серебряных монет, и, высыпая их на кровать, заставил монеты зазвенеть.

— И вы позволяли своей жене нуждаться во всём! — с гневом сказала повивальная бабка.

— Ах! — отвечал он, — ведь это чтобы купить нам собственность у себя на родине!..

Этот человек просил милостыню на бульварах.

Другой, покрытый язвами, которые он по желанию мог уничтожать при помощи известных ему способов, ежегодно отправлялся в небольшой повозке во Франш-Конте собирать собственный виноград. Таким путём он скопил состояние, приносившее добрых четыре тысячи ливров годового дохода. В покровителях у него недостатка не было, потому что он отдавал часть своей прибыли низшим полицейским служителям, которые ему благоприятствовали. Он носил при себе все необходимые оправдательные бумаги, подтверждавшие его право на общественную жалость.

Во все времена существовали также нищие, которые, накапливая выпрошенные ими таким образом подаяния, препятствуют их обращению и надлежащему применению. Каждый год в Париже называли немало таких людей, после смерти которых обнаруживались сокровища. Надо полагать, что они существуют и теперь. Хотя нищие этого рода не столь опасны, как бродяги, они вредят настоящим нуждающимся и делают сострадание более осмотрительным.

Каждый год значительная сумма, обыкновенно мелкой монетой, изымается из обращения и лежит без движения в тайниках, вместо того чтобы питать промышленность и труд. Умножьте эту сумму на предполагаемое число нищих, и итог вас устрашит. Обладатели этих обманом добытых подаяний, тайные богачи, евреи нового рода, тем не менее прозябают в недостойной грязи, постоянно до такой степени враждебные самим себе, что отказывают себе во всём, создавая слезами и мольбами средства на будущее, которыми никогда не воспользуются, ибо с возрастом их скупость лишь возрастает. Весь Париж помнит историю торговца старой мебелью с моста Сен-Мишель, который в конце довольно суровой зимы, оставшись без дров, решил разломать на топливо старый предмет мебели, купленный после смерти одной беднячки, просившей милостыню на ступенях церкви Сен-Рок и найденной в своей комнате умершей от холода и истощения: в этой трагической смерти была, право, её собственная вина. Ножки старого стола были выдолблены ею по всей длине и содержали свёртки золотых монет, на которые, едва разнёсся слух о находке, предъявил права молодой пикардиец, племянник покойной, работавший посыльным на углу улицы Сентонж. Честный торговец отдал ему всё; общая сумма достигала восьмисот луидоров. Можно предположить, что при множестве сходных обстоятельств подобные клады оставались неоткрытыми. Скупость большинства этих хранителей милостыни доводит их до нищеты большей, чем можно вообразить; они не доверяют самим себе и отказывают себе даже в куске хлеба.

Умственное истощение, в которое они впадают вследствие таких лишений, привело немало их в больницу, где они умирали с криками, что их хотят обокрасть, но так и не указав тайников, в которых скрывали свои сбережения. После расследования тщетно производили обыски. В 1789 году называли двух или трёх таких людей, хорошо известных полиции, которые ссужали деньги под огромные проценты на недельный срок и ради взыскания нескольких лиаров не боялись вызывать в суд подлинных бедняков. Их сокровищ так никогда и не нашли. Однако крайности сходятся; роскошь нищих при некоторых обстоятельствах граничит с расточительством, и, чтобы показать эту роскошь, мы приведём донесение господина Венсана, полицейского агента, об обеде, который начальство братства столичных нищих устроило в 1786 году у виноторговца на улице Сен-Жак.

«Я отправился к господину Друэ, содержателю кабачка близ Эстрапады. Ещё с утра он велел убрать перегородки в зале нижнего этажа, решётчатые окна которого выходят на ограду владений женевьевцев. Там был поставлен широкий, подковообразный стол, сбитый из досок и закреплённый на прочных козлах, уже накрытый почти на двести персон. Господин Друэ, которого я знаю давно, согласился удовлетворить моё любопытство и выдал меня перед распорядителями пира за одного из своих племянников; в этом качестве мне пришлось взяться за вспомогательные хлопоты по обслуживанию, чтобы мой мнимый дядюшка мог свободно заниматься кухней, где в густом дыму суетились десять помощников, приглашённых ради этой необычной работы.

«Женщина, сдававшая напрокат стулья в общественном саду, доставила двести табуретов, а в складах бродячих театров отыскали всё необходимое, чтобы обить стены этого подвала, ветхость которого исчезла под пёстрой смесью разнородных декораций; деревянные стойки кое-где изображали канделябры и, словно множество рук, держали целые ряды свечей, которые господа распорядители чрезвычайно ловко снимали от нагара пальцами. Несмотря на храмы и водопады театральных декораций, испачканных жиром, ничто ещё не предвещало роскоши, которую мне обещали показать. По правде сказать, господа парижские нищие не падки на такие безделушки и куда лучше понимают великолепие желудка, нежели мишуру украшений. Вина терпеливо пробовали одно за другим; и, несмотря на мою самоуверенность знатока и хитрость моего дорогого дядюшки, придиравшегося к качеству и выдержке, мне пришлось признать превосходство этих именитых гурманов, которые рассуждали, словно собрание королей, о виноградниках разных краёв и о приёмах, которыми отдельные производители и торговцы подделывают свои товары; подозрительные бутылки были отставлены и заменены другими; их, пожалуй, можно будет продать горожанам. Именно среди таких тонких дегустаторов следовало бы выбирать надзирателей за кабатчиками. Одобренные вина уложили пирамидой в углу и более не выпускали из виду. Столы нагрузили лакомствами; одно изобилие закусок возбудило у меня аппетит: сардины, анчоусы, оливки, тысяча сезонных изысков; горячие паштеты из дичи, распространявшие восхитительный аромат; каплуны из Бресса, бараньи окорока с лёгким запахом чеснока, от одного воспоминания о котором слюнки текут; целые крепости отбивных котлет без костей, посыпанных тонкими сухарями; несколько кабаньих голов в желе, зубчатом, словно крепостная стена; салатницы, полные нарезанных ломтиками португальских апельсинов, плававших в водке; словом, целый набор десертов, как на торжественных обедах в Ратуше по случаю выборов эшевенов, одновременно заполнял этот стол, тогда как места размечали с заботливостью, какой не всегда встретишь в лучших парижских домах. Удивительный порядок проявлялся в распределении всей этой смеси.

«Друэ дал мне понять, что присутствовать на пиршестве имеют право только избранные и что именно поэтому всё должно быть подано сразу; я понял, что мне придётся убраться. Предосторожности, принятые против проникновения посторонних среди гостей, были чрезвычайными и заключались в известных паролях, на которые надлежало отвечать другими словами, следовавшими одно за другим, как порядковые номера. На отдельный стол, поставленный в середине подковы, образованной гостевым столом, когда прибыла большая часть собрания, установили супницы, тщательно укутанные, чтобы из них не уходило тепло. Мне так и не удалось угадать, что содержалось в этих благословенных супницах. Но по сладострастным гримасам, раздувшим все эти разбойничьи лица, по их глазам, сверкавшим, словно карбункулы, я понял, что кабатчиком были довольны. Четыре молочных поросёнка, брюшки которых были зашиты, по-видимому, также должны были скрывать внутри гастрономические чудеса. Между тем приглашённые прибывали один за другим, собирались группами, поздравляли друг друга, проявляли друг к другу участие; некоторые приехали в наёмных экипажах. Я узнал среди них распутниц, которые обычно сидят у дверей церквей, теперь наряженных, причёсанных и отмытых ради этого дня, тогда как в любое другое время их, несомненно, не захотелось бы коснуться и щипцами. Надо было увидеть это превращение, чтобы поверить в него; калек было очень много; у богатых буржуа с улицы Ломбардов не встретишь большей учтивости в обращении. Характерной чертой большинства этих физиономий был проницательный и насмешливый взгляд. Нескольких слепцов привели их мнимые дочери, скелеты, привязанные к судьбе этих добрых людей ради выгоды их ремесла, на которых студент-медик мог бы изучать остеологию, даже не прибегая к вскрытию. Впрочем, должно быть, таково их природное сложение, ибо, когда понадобилось подвинуть один из длинных столов, чтобы освободить проход между табуретами и стенами, четыре из этих мумий, суставы которых, казалось, должны были разойтись при малейшем толчке, подняли тяжёлую громадину с проворством, которого от них никто бы не ожидал. Несколько нищих-кавалеров принесли цветы, которые вскоре оказались приколотыми к корсажам этих дам и резко не вязались с их увядшими и суровыми лицами; благодарная улыбка этих женщин заставила бы бежать самого дьявола и лишила меня аппетита. Драже и конфеты, ароматные пастилки, ликёры для возбуждения аппетита переходили из рук в руки по выбору гостей; и, едва две кларнеты подали сигнал, поскольку эти молодцы ели под музыку, распорядители выгнали меня вместе с остальной прислугой.

«Двери тщательно заперли; господин Друэ, с которым я возобновил более обстоятельное знакомство, распробовав некоторые бутылки, напрасно объявленные подозрительными, но вполне пригодные к употреблению, сообщил мне, что каждый участник платил за себя по шесть ливров, не считая ликёров и кофе. Главные парижские нищие, высший класс попрошаек, известные как самые важные среди них и покровительствуемые набожными дамами из окружения господина парижского архиепископа, чьими посредниками и шпионами они служат, устраивают подобные торжества четыре раза в год, редко дважды подряд в одном и том же месте; предварительно они неизменно посылают распорядителей, которым поручено торговаться о цене. При всей своей тонкости они и тогда ещё позволяют себя провести. Вероятно, на этих трапезах обсуждаются важнейшие интересы ремесла, соглашения о том, чтобы силой или по доброй воле не допускать на известные места просителей, не принадлежащих к братству. Они владеют искусством сокрушить ложного брата и изгнать его. Мне предстоит встретиться с одним из распорядителей, и если такова будет воля господина генерал-лейтенанта полиции, я надеюсь, в качестве флейтиста, удостоиться чести лично присутствовать на одной из следующих вакханалий».