Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том II

ЖАК ПЁШЕ

Архивист полиции

МЕМУАРЫ

ИЗ АРХИВОВ

ПАРИЖСКОЙ ПОЛИЦИИ

Материалы к истории нравов и полиции

от Людовика XIV до наших дней

ТОМ II

Перевод с французского

Париж, А. Левавассёр и К°

Площадь Биржи, 8. 1838

Русский перевод. Главы XXVII–XLV (стр. 1–415 оригинала)

Титульный лист французского издания 1838 года

Типография мадам Портманн, улица Азар-Ришельё, 8

СОДЕРЖАНИЕ

XXVII. Семейное преступление —

XXVIII. Сын Регента —

XXIX. Пулалье —

XXX. Эро и кардинал Флёри —

XXXI. Фейдо де Марвиль —

XXXII. Беррье —

XXXIII. Людовик XV. Анекдоты —

XXXIV. Бертен —

XXXV. Нравы эпохи Людовика XV —

XXXVI. Финансист д’Ар… —

XXXVII. Шевалье де ла Морльер —

XXXVIII. Интрига вокруг герцога де Шуазёля —

XXXIX. Граф д’Артуа и мадам де Полиньяк —

XL. Маленький дом —

XLI. Донесение о Робеспьере —

XLII. Антуан де Сартин —

XLIII. Жан-Шарль-Пьер Ленуар —

XLIV. Жан-Франсуа-Раймон Альбер —

XLV. Возвращение Ленуара —

ГЛАВА XXVII

Семейное преступление. — Гнусные происки. — Анонимное письмо. — Похищенный ребёнок. — Мнимое явление призрака. — Отравление сообщника. — Шестая жертва. — Адская машина. — Вмешательство господина генерального прокурора. — Слова господина Ленуара. — Раскрытие заговора против королевской семьи.

Господин де М....., советник Парижского парламента, однажды явился в глубочайшей тайне побеседовать с господином Эро, генерал-лейтенантом полиции. Разговор был долгим и оживлённым. Судья, исполнявший также административные обязанности, сделал записи, запер их в особой тетради, а затем проводил одного из господ до самой кареты, как того требовал этикет той эпохи.

Почему господин де М... явился в управление полиции? В его доме царило смятение; одно за другим были совершены два покушения посредством яда, причём установить виновника ему не удалось, хотя один дерзкий поступок преступника должен был бы навести его на след. Но, чтобы меня лучше поняли, следует сначала рассказать о советнике парламента и его семье.

Ему было около шестидесяти пяти лет; это был человек старой закалки, воплощение добродетели и честности. Неподкупный в отправлении своих строгих обязанностей, он пользовался большим влиянием в Большой палате, и его советам неукоснительно следовали. Трое женатых сыновей и ещё один, старший из всех, епископ; три дочери, как и их братья соединённые узами брака; одна его сестра, богатая вдова председателя парламента в судейской шапочке; один его брат, вышедший в отставку с чином и пенсией подполковника и крестом Святого Людовика, — все жили вместе в его огромном особняке, расположенном на улице Фран-Буржуа, в квартале Маре. Трое сыновей жили там со своими жёнами; у старшего и младшего было по мальчику, у второго — только девочки. Его собственные дочери наполняли дом ребятишками.

Хотя все супруги жили под одной крышей, они не всегда обедали за одним столом. У зятьёв была отдельная кухня; но каждое воскресенье и в некоторые другие дни месяца все, без посторонних, собирались вокруг общего отца, поскольку мать уже несколько лет как умерла.

Однажды утром господин де М..... находился в своём кабинете; его взгляд упал на лежавшее перед ним запечатанное письмо, он вскрыл его; в письме говорилось:

«Трепещи, несчастный! Ты разорил меня, склонив своих собратьев к своему мнению. С этой минуты я объявляю тебе войну не на жизнь, а на смерть! Ты и твои близкие погибнете один за другим; ибо моя ненависть так велика, что одной твоей гибели мне было бы недостаточно. Я не подпишусь. Ищи моё имя среди многочисленных своих жертв: тебе нелегко будет его там отыскать».

Господин де М..... отнёсся к этому посланию с презрением. Напрасно он спрашивал своих слуг, кто его доставил. Никто этого не знал. И всё же он полагал, что у незнакомца есть сообщник в его доме; но кто же? Ведь его слуги, люди испытанной верности, состарились на службе в этом доме.

Вскоре после этого объявления войны в котёл, где варилась говядина, предназначенная для супа и бульона, был подсыпан сильный яд. Один бедный поварёнок, захотевший незадолго до обеда подкрепиться, едва проглотил несколько глотков этой жидкости, как ощутил мучительные рези в подложечной области и других жизненно важных частях тела. Ему немедленно оказали помощь. Его крепкое сложение и молодость боролись на его стороне: наконец он вернулся к жизни; однако ещё долго влачил мучительное существование.

Советник парламента, поражённый этим чудовищным покушением, велел собрать всех своих слуг и обратился к ним как добрый хозяин; другой на его месте уволил бы их всех: он же, напротив, оставил их у себя, но сообщил им, что тайный, грозный враг поклялся погубить его и всю его семью, и умолял их не позволить неизвестному человеку подкупить себя и тем рано или поздно привести к эшафоту.

Словно громом поражённые этим зловещим откровением, управляющий, метрдотель, виночерпий, повар, привратник-швейцар, камердинеры, кучер, носильщики, вплоть до экономок и горничных, разражаются возгласами, падают к его ногам, клянутся ему в несокрушимой верности, молят, рыдают, осыпают проклятиями негодяя, который навлекает на них подозрение, и господин де М....., умевший судить о людях, видит среди всех окружающих его лишь невинные сердца.

С этих пор надзор становится более бдительным, дом охраняется лучше. Кухни прежде всего превращаются в подобие крепости, к которой трудно подступиться. Однако столь тщательное наблюдение и столь горячее желание защитить любимых хозяев не могут помешать старшему сыну, его жене и двум их детям погибнуть одной летней ночью от действия сильного яда, подсыпанного в графин со смородиновой водой, которой все они обильно напились.

Молодая женщина находилась на девятом месяце беременности. Мучения от яда ускорили роды, и, умирая, она произвела на свет мальчика, которого врачи признали жизнеспособным, несмотря на катастрофу, ускорившую его появление на свет.

Страшный удар, с такой силой обрушившийся на судью, не оставил ему даже мысли об этом новорождённом, появившемся на свет при столь скорбных обстоятельствах. Жена третьего сына, чьё прекрасное сердце раскрылось перед лицом этого несчастья, взяла своего несчастного племянника на руки, поцеловала его с нежностью, в которой преобладало материнское чувство, и поклялась, что отныне он будет жить вместе с её сыном, которому станет братом, а не кузеном.

Она пожелала сама позаботиться о поисках кормилицы, нашла одну, как нарочно прибывшую из одного из её имений; и едва это слабое создание вступило в мир, в ту минуту, когда его собственные родители столь мучительным образом покинули его, как ребёнка вырвали из нежных объятий деда, чтобы увезти из Парижа за тридцать лье, в самую глубину Берри.

Именно после этого нового покушения, увенчавшегося, к несчастью, слишком большим успехом, господин де М..... пришёл излить своё горе и ужас перед генерал-лейтенантом полиции; господин Эро, в интересах господина де М....., расспросил его обо всём его прошлом, о его связях, делах, тяжущихся, которые могли пострадать от его решений, о семьях преступников, осуждённых на смерть Турнелью, в вынесении приговоров которым он мог участвовать.

В самом деле, суровость законов, принося интересы каждого в жертву отвлечённым представлениям о справедливости, якобы ради общего блага, неизменно возбуждает ожесточённое негодование, которое рано или поздно даёт о себе знать. Судья, каким бы неподкупным он ни был, будучи рабом закона, не знающего милосердия, расплачивается тогда за жестокость законодательства, которое он не волен отменить и которое считает в высшей степени справедливым, поскольку воспитание и достаток естественным образом ограждают его от всех обстоятельств, против которых законы главным образом и создаются. Собственная совесть успокаивает его, а вокруг него зарождается тысяча врагов. Монтескьё, несомненно, размышлял об этой роковой истине, когда воскликнул: «Политические общества поражены изнурительной болезнью, внутренним пороком, тайным и сокрытым ядом!..»

Господин де М... отвечал на вопросы с пылкостью человека, который не желает ни в чём себя упрекнуть. Его совесть была столь чиста, его отношения с людьми всегда столь согласны с правилами справедливости, что он не видел у себя ни одного врага. Господин Эро дал ему мало надежды; ибо сам он не понимал, каким образом следовало бы действовать, чтобы добраться до истины.

Через восемь дней после этой катастрофы господин де Вартель, третий сын господина де М....., услышал, как на улице выкрикивают о продаже свежего инжира; он открывает окно, подзывает крестьянина, торгуется, покупает плоды и велит поднять их к себе в квартиру с помощью верёвки, привязанной к корзине, в которой были разложены эти летние фрукты. Получив их, он отправляется разыскать отца, чтобы угостить его; но, узнав, что тот принимает монсеньора епископа Мо, возвращается к себе, съедает шесть фиг и вскоре оказывается охвачен ужасными судорогами. Как только он даёт знать о случившемся, бегут за его женой: она была на мессе. Госпожа де М... посылает за опытными врачами. Те приходят и обнаруживают в инжире ядовитое вещество. В каждый плод было вложено по нескольку крупинок тонко истолчённого мышьяка. Несчастный протянул до следующего дня, но наутро испустил последний вздох.

О! На этот раз безутешному отцу понадобилась вся его вера, чтобы не хулить Провидение и не довести самого себя до последней крайности. Совершенно естественный ужас овладевает его семьёй. Двое зятьёв объявляют ему, что желают некоторое время путешествовать. Под этим предлогом они намерены покинуть отравленный дом и увезти жён и детей.

Госпожа д’Оржерель, сестра судьи, перепуганная не менее племянников и племянниц, тоже собиралась удалиться. Но её удержала решительность госпожи де Вартель, молодой вдовы, которая, проливая обильные слёзы, заявила, что боится смерти меньше, чем горя от разлуки с дедом своих детей. Париж восхищается мужеством этой благочестивой невестки, вскоре поддержанной епископом ... , её деверем, старшим сыном, как я уже говорил, который тоже, вместо того чтобы малодушно покинуть отца, поспешил из своей епархии, чтобы разделить его скорбь.

Епископ намеревался провести месяц со своей семьёй. На двадцать третий день он слёг с простудной горячкой. Он велел приготовить питьё из огуречной травы, ююбы, сушёного инжира и розового мёда. Его тётка и невестка обе собственноручно приготовили его в его комнате. Звонят; нужен сахар. Приносят сахарницу из саксонского фарфора. Напиток выпит. Епископ пьёт его несколько раз, и к вечеру появляются новые признаки отравления. Яд действует медленнее, и епископ успевает перед смертью завещать всё своё имущество старшему сыну госпожи де Вартель с подназначением наследника на случай, если сирота, родившийся от старшего сына, умрёт раньше него.

Я не стану изображать состояние семьи господина де М... после этой последней утраты, отчаяние отца, страх зятьёв и дочерей, возмущение общества, изумление властей и бессильную досаду полиции, яростно тщившейся настигнуть неизвестного отравителя, столь ловкого и столь бездонно преступного. Между тем один слуга, любимец второго сына (господина де Ниора, отца малыша, воспитывавшегося в деревне), однажды утром входит к советнику. Там, бросившись перед ним на колени, он заклинает выслушать до конца то, что собирается сказать, и не отвечать отказом.

«Сударь, — продолжал он, — за два дня до смерти вашего третьего сына, господина де Вартеля, я почувствовал, как кто-то сильно тряс меня в постели, и около двух часов ночи, внезапно проснувшись, открыл глаза; каков же был мой ужас, когда я увидел перед собой моего доброго господина, вашего сына, господина де Ниора. Он был бледен и печален; он подал мне знак не бояться, но его жест нисколько не уменьшил моего ужаса; затем велел подумать о спасении его сына. „Попроси у моего отца разрешения увезти этого ребёнка далеко отсюда; пусть мой отец, и только мой отец, знает, куда ты его отвезёшь; иначе он умрёт, как скоро умрёт мой бедный брат де Вартель“.

«Произнеся эти слова, видение исчезло. Я упал в обморок и очнулся лишь после восхода солнца. Ни за что на свете я не осмелился бы открыть вам такое, будучи вполне уверен, что вы сочли бы всё это химерой; поэтому я промолчал. Через два дня скончался ваш четвёртый сын. Тогда меня стали терзать угрызения совести, и всё-таки я вновь промолчал. В прошлый вторник, а монсеньор епископ умер позавчера, в четверг, я находился с наступлением ночи в людской, где развели огонь, чтобы варить варенье — запасы на зиму. Сидя в плетёном кресле и погрузившись в размышления, я думал о моём добром господине, как вдруг почувствовал, что он прикоснулся ко мне, наклонился к моему уху, и притом так близко, что его холодное, зловонное дыхание сковало меня ледяным ужасом. — Сен-Жан, — сказал он мне, — так ты, стало быть, не любил меня? — О, как же, господин, — ответил я, — очень любил и до сих пор люблю. — Ну так почему же ты не хочешь доставить мне утешение — увидеть, как мой сын, мой бедный Экзюпер, избегнет смерти?.. Смерть угрожает ему точно так же, как она вот-вот поразит моего брата, епископа ...; бедный брат! И он тоже...

«Кто-то вошёл; я не услышал, чтобы кто-нибудь уходил; но голос умолк. Я открыл глаза; это оказался пришедший повар. Он сказал мне:

«— Я не думал, что вы один, Сен-Жан... Странно... Я слышал, как кто-то разговаривал. — Это у меня такая дурная привычка, — догадался я сказать, чтобы ничто не выдало того, что со мной происходило... Мне следовало, сударь, прийти к вам, но меня снова удержала безрассудная робость. Я не поверил второму предсказанию; оно сбылось. Я ещё несколько дней боролся с собой; но страх вновь увидеть призрак и, следовательно, услышать предвестие нового несчастья в конце концов заставил меня исполнить свой долг».

Господин де М.... серьёзно выслушал этот странный рассказ. Слуга попросил позволения удостоверить личность ребёнка по одному или нескольким особым знакам, а затем похитить его, увезти в глубь Италии или Германии и там вместе с ним дождаться лучших времён.

Несмотря на жар, с которым Сен-Жан рассказывал свою историю, судья не мог решиться на столь необыкновенный шаг. Он воспротивился и отложил окончательный ответ на несколько дней. Это был, как я говорил, человек ума и здравого смысла, особенно мало склонный к легковерию и с трудом допускавший, что небо избрало для общения с ним посредником слугу, тогда как прямое предостережение не доставило бы сверхъестественным силам больше затруднений и лучше отвечало бы их цели. К тому же, заговорив лишь после случившегося, не пытался ли этот человек приобрести значение способом, который сделал бы его влиятельной фигурой в доме? Даже если он лишь впал в помрачение, вполне естественное после стольких несчастий, всё же было трудно доверить столь тонкое дело визионеру.

Между тем госпожа д’Оржерель, сестра советника, в свою очередь пришла сказать брату, что, поскольку ей, как и прочим членам семьи, приходится опасаться насильственной смерти, она желает не быть застигнутой врасплох и заранее распорядиться своим большим состоянием. Она делила его поровну между Экзюпером, сиротой, и юным Амбруазом, сыном добродетельной вдовы господина де Вартеля, поскольку они оставались единственными мальчиками в роду, способными продолжить его. Каждый из двух детей назначался наследником другого в случае его преждевременной смерти. Это побудило общего деда поступить так же, как сестра; и, определив доли своих дочерей, он передал всё своё наследство юному де Ниору, с переходом к его двоюродному брату в случае, если тот умрёт прежде него. Эти двойные распоряжения были доверены достойной уважения вдове, которая, весьма довольная богатой долей, предоставленной госпожой д’Оржерель её сыну, и великолепной возможностью получить наследство по завещаниям епископа и господина де М...., поклялась перед Богом быть нежной, искренней и преданной матерью несчастному сироте.

Через две или три недели после последнего события было, вероятно, около полуночи, и господин де М..., занятый составлением представления, с которым следовало поспешить, бодрствовал в своём кабинете, когда в дверь, соединявшую кабинет с внутренними комнатами дома, тихонько постучали. Слуги пользовались ею лишь для утренней прислуги или в чрезвычайных случаях. Поэтому судья, удивлённый тем, что к нему явились этим путём, поднялся, подошёл и спросил, кто там. Ему показалось, что назвали Сен-Жана, но он едва расслышал имя, так тихо прозвучал ответ. Он действительно открыл и увидел входящего человека со вставшими дыбом волосами, перекошенным лицом, одетого только в штаны, чулки, башмаки и рубашку. В руке тот держал свечу.

— Ах, сударь! — воскликнул он, — мы погибли; я не смог вас умолить, и смерть госпожи вашей сестры близка. — Что ты говоришь, несчастный? — отвечает его совершенно потрясённый хозяин. — То, что я только что узнал! Мы засиделись в людской, куда Розетта (горничная госпожи д’Оржерель) пришла тайком сообщить нам то, чего, как она полагает, сударь, быть может, ещё не знает. — Что же? — Что её госпожа уезжает в свой прекрасный замок в Бургундии. (Господин де М.... и в самом деле этого не знал.) Это заставило нас разговориться; так что полночь застала нас там, а господина Дюма (управляющего) тоже; он рассердился. Мы взяли свои свечи. И вот я поднимаюсь по маленькой винтовой лестнице, как вдруг на третьей площадке, хотя лицо моё было опущено и я смотрел на ступени, я увидел, что свет свечи побледнел и какое-то тело загородило мне дорогу. Сердце моё тотчас сильно забилось; кровь застыла в жилах. Я поднял голову. Это был мой господин... но на этот раз разгневанный, разъярённый; он называл меня плутом, негодяем, скверным слугой, человеком, не преданным дому; велел вновь прийти к вам и ослушаться вас, если вы не позволите мне спасти ребёнка-сироту; в таком случае я должен буду похитить его даже у вас самого. Наконец, он жестоко ударил меня палкой, которую держал в руке, и бил с такой силой, что руки у меня наверняка разбиты. «Впрочем, — сказал он перед тем, как исчезнуть, — близкая кончина моей тётки покажет моему отцу, лживый ли я пророк».

Господин де М...., ещё более поражённый этим откровением, чем предыдущими, поскольку оно будто бы сопровождалось побоями, сам быстро засучил рукава слуги и с ужасом, смешанным со страхом, обнаружил на коже чудовищные чёрные, жёлтые, багровые пятна — неопровержимые свидетельства рокового явления. Его неверие получило тяжёлый удар, хотя от остатка сомнений он не отказался тотчас. Чудесное легче овладевает нами, когда мы страдаем. Он был ошеломлён. Он задумался, отпустил Сен-Жана и посоветовал ему пойти отдохнуть.

— Завтра, — сказал он, — в одиннадцать часов, когда я вернусь из дворца, приди сюда той же лестницей, я дам тебе наставления, и ты отправишься в путь.

И действительно, на следующий день Сен-Жан, снабжённый письмами к архиепископу Буржскому, провинциальному интенданту, начальнику конной стражи, гражданскому лейтенанту сенешаля, королевскому прокурору, документами, удостоверяющими личность, и указаниями об опознавательных знаках, которые следовало нанести ребёнку в присутствии достойных доверия лиц прежде, чем совершить похищение, отбыл под предлогом увольнения со службы и возвращения к своему сельскому очагу в далёкой Нижней Бретани.

Его отъезд удивил весь дом, а добродетельную вдову более всех, хотя она и дала понять свёкру, что этому человеку нельзя было вполне доверять. Через два дня горничная госпожи д’Оржерель ушла из дома и не вернулась. Её ждали допоздна; тщетно; но около двух часов утра ужасный взрыв прогремел в смежных покоях господина де М.... и его сестры, разбудил спящих и заставил остальных броситься к месту бедствия.

Действие мины, или адской машины, к счастью, оказавшееся неполным, разрушило стены, опрокинуло перегородки, проломило перекрытия, разбило деревянную обшивку. Двойное покушение угрожало жизни судьи и госпожи д’Оржерель; последняя погибла, но, как полагали, от страха, ибо её нашли отброшенной в угол комнаты без видимых ран, и вскрытие также не обнаружило следов насилия; господин де М...., которому повезло больше, отделался несколькими ушибами. В печи в покоях госпожи де Вартель нашли свёрток с порохом, пулями и кусками железа, меди и битого стекла. Без сомнения, преступник не успел поджечь и его.

Подобное злодеяние повергло весь Париж в ужас и привело полицию в чрезвычайное волнение. Поскольку горничная сестры так и не вернулась и не объявилась, несмотря на предпринятые поиски, было признано несомненным, что именно она служила в доме М.... деятельным орудием самого отвратительного мщения.

Двор и город приходили навестить господина де М.... и его невестку; их поздравляли со спасением от этих происков. Увы! Как печально было это счастье! Отец, лишившийся почти всех своих близких, оставшийся один, вынужденный скрывать своего законного наследника, влачил мучительные дни. Наконец, он с нетерпением ожидал известий от слуги, когда невестка, войдя к нему в состоянии крайней скорби, сообщила, что её управляющий пишет из её имения в Берри: какой-то незнакомец похитил юного Экзюпера и его напрасно пытались разыскать.

Господин де М... из чрезмерной осторожности, которой сам стыдился, поначалу колебался, следует ли рассказывать невестке о своей роли в случившемся. Его верный слуга от имени призрака потребовал хранить тайну даже от ближайших родственников — обстоятельство, которого я прежде не упомянул, но теперь напоминаю. Однако, стыдясь поступать так с женщиной столь добродетельной и преданной, он поведал ей обо всём происшедшем. Госпожа де Вартель с радостью приняла это признание; она одобрила чрезмерную предосторожность. Затем она заметила свёкру, что он напрасно желает остаться единственным хранителем подобной тайны; разве не может он сам пасть жертвой их непримиримого врага? Тогда судьба наследника столь огромного состояния окажется во власти человека низкого положения. Дочери господина де М.... и его зятья будут вправе оспорить личность ребёнка, свидетельством о которой окажутся одни только слова Сен-Жана. Судья ответил невестке, что она права и что сейчас же сделает доверенными лицами в этом деле своего брата-подполковника и первого президента парламента.

— Мне казалось, — возразила госпожа де Вартель, — что я заслуживаю большего доверия со стороны моего отца.

— Дочь моя, единственное препятствие здесь — ваш пол; вы понимаете, что перед судом показание господина первого президента будет иметь совсем иной вес, чем ваше. Я должен предвидеть возможные споры, как вы столь справедливо мне заметили.

Госпожа де Вартель удалилась не вполне удовлетворённая; доводы, приведённые судьёй, были слишком откровенны, чтобы она могла настаивать.

Однажды вечером привратник особняка под большим секретом предупредил господина де М...., что Сен-Жан, вернувшийся из дома, просит с ним поговорить. Судья велел впустить его, и этот человек сообщил ему, что не нашёл лучшего места для укрытия своего подопечного, чем сам Париж. Он поручил его одной из своих сестёр, жившей на здоровом воздухе, на горе Святой Женевьевы; оттуда он сможет присматривать за ним лучше, чем находясь далеко; однако, всё так же именем призрака отца сироты, господину де М.... запрещалось посвящать в тайну кого бы то ни было из членов семьи.

Сен-Жан, которому хозяин не посмел признаться, что почти полностью открыл тайну невестке, вновь поступил на службу. Прошло несколько недель, и однажды утром этот слуга появился у господина де М...., когда тот вставал, но был бледен, а лицо его искажали жестокие боли.

— Именем Бога! — воскликнул он, — пошлите за господином генеральным прокурором (парламента), господином гражданским лейтенантом и генерал-лейтенантом полиции; я должен сделать перед ними очень важное заявление. Торопитесь, я быстро умираю; сильное противоядие приостанавливает действие, но не уничтожит мерзкого яда, который убивает меня.

Эти слова поразили господина де М....; он сам выходит из дома, в то время как его брат по просьбе Сен-Жана остаётся при нём, ибо слуга умоляет не оставлять его наедине ни с кем. Сен-Жан спрашивает, где госпожа де Вартель.

— В церкви, — отвечают ему; — сегодня у неё день причастия, она причащается.

Услышав этот ответ, Сен-Жан разражается двумя или тремя взрывами смеха. Судья, слишком склонный теперь искать разгадку окружавшей его ужасной тайны, приводит не только названных высокопоставленных лиц, но также господина первого президента и двух членов парламента, которых застал у генерального прокурора. Перед этим строгим собранием Сен-Жан рассказывает следующие обстоятельства.