ГАЛЕНА

Глава 1. Русал

Когда-то она была красавицей. Никто уже об этом не помнил, а она изредка вспоминала: будто не себя, а какую-то незнакомку.

Сколько лет уж намоталось на её судьбу, а опускаться не хотелось. На полированном трюмо всегда лежали крем для век, крем для рук, помада, тушь, карандаш для бровей, бигуди, краска для волос. Правда, современники не знали таких названий, а у неё всё хранилось, не портилось, не стиралось, не заканчивалось. Казалось, чистый яд должен был закипеть в пузатой амфоре с духами: на их коробочке давно стёрлись даже золотые птички, летящие к золотому дереву. И крем стал густым и жёлтым – даже не как сливки, а как песочное тесто.

Пожилая женщина одиноко жила в квартире под крышей, на пятом этаже старого дома на 5-й линии Васильевского острова. Широкая лестница без лифта, высокие окна, голуби с вечным «курлы-курлы» на крыше в любое время года, глиняные горшки с можжевельником и самшитом на застеклённом балконе, не погибавшие даже в мороз...

Впрочем, морозов давно не бывало. Прошлая зима вся нулевая простояла, да это разве зима? Прохожие в кроссовках да куртках сновали по бесснежным тротуарам, земля курилась. Только на пять дней, перед самым Новым годом, выпал настоящий снег – густой, пышный, укрывший всё пуховым одеялом. Но и он скоро растаял. А вот весна в мае принесла сугробы, такого плотного белого покрова на Пасху в городе давно не видали: в церкви шли в шубах и шалях, точно не Пасха, а Рождество.

В её жизни растаяло уже много миров, но каждый раз удивительным образом нарождалась новая жизнь. Казалось, вот-вот должно было исчезнуть всё – и мир, и она сама, но появлялись нити, сплетавшиеся в новую ткань. И жизнь продолжалась.

Это юность привыкла смотреть глупыми нахальными глазами на одиноких старух, думая, что те только и мечтают умереть. На самом деле юность и не подозревает, как течёт эта презираемая ими жизнь, не подозревает, что нет там ни пустоты, ни стремления уйти.

Вот, к примеру, взять хотя бы прогулки в Румянцевском саду. Галина обзавелась там постоянными знакомыми самых разных возрастов и даже видов. Её привечали все гуляющие собаки: бодали носами при встрече, подставлялись под прохладную ладонь, с восторгом обнюхивали. Нашлись и галантные ухажёры возрастом от пятидесяти до восьмидесяти лет – из тех старых василеостровских интеллигентов, что чинно сидели у фонтана. Не зря она всегда красила губы и надевала берет набекрень, а в зимние дни горделиво носила серое пальто с пожелтевшим, но всё ещё шикарным песцовым воротником.

Ходила Галина и в студию театральной самодеятельности, где модные пожилые дамы и джентльмены собирались вместе и ставили пьесы по классике русской литературы, а иногда, с волнением неофитов, давали эти пьесы в малом зале ДК имени Кирова. Им рукоплескали!

Часто захаживала она в ларьки с фруктами на углу, где торговали бойкие узбеки и азербайджанцы, и в лавочку турецкого кашемира на Большом проспекте. Летом копалась на газоне у дома, высаживала флоксы, настурции, петунии и ноготки. Зимой клала сало синицам в кормушки, подкармливала бродячих котов. Наведывалась в банк, когда приложение на стареньком смартфоне вдруг становилось слишком мудрёным после обновления. Иногда продавала свои раритетные духи в интернете и тогда шла отправить посылку. А по праздникам с почты на 6-й линии от Галины уходило десятка два бумажных открыток в разные города, где так же неслышно шелестели и упорно отказывались сохнуть её ровесники.

Дома Галина тоже сложа руки не сидела: знала – не затей каждую неделю капитальную уборку, грязь быстро везде нарастёт. То турку надо было почистить до блеска, то можжевельник на балконе утеплить, то окна помыть длинной шваброй, то зеркало протереть от пыли и кремовых брызг, то лампочку поменять – и она сама упрямо лезла на высокий табурет под трёхметровый потолок.

Старый чёрный кот Сивер в такие моменты лежал на шкафу и лениво следил за ней, будто удивляясь, чего она никак не успокоится. От него – будь то при солнечном свете или при вечерней лампе – падало сразу две тени.

***

Иногда Галина ходила в гости к старому другу. Пожилой этнограф – профессор Артур Моисеевич – большую часть жизни посвятил Африке. В его квартире, неприлично большой для Галины, жил дух Момбасы. Собеседники сидели точно не на просторной сыроватой лоджии, а на солнечной деревянной веранде, вдыхали не прохладный влажный воздух, а жаркий, плотный и пряный. Артур Моисеевич был гостеприимен и встречал давнюю подругу терпким вином – конечно же, родом из ЮАР.

Профессор держал связь не только с Момбасой, но и с африканскими деревнями: электронная почта давно дотянулась и туда. Впрочем, как ему было не держать связь, если он писал уже десятую книгу по фольклору племени гирьяма. И Галина думала, что книги эти будут писаться, пока профессор дышит.

Они пили вино жарких стран и словно воочию видели, как перед чёрной южной ночью морковный цвет момбасских крыш приобретает бархатный оттенок едва обожжённой в печи терракоты.

Когда Галина выходила на питерские улицы, город ронял этот жаркий цвет по капле, постепенно линял, терял жгучий вкус и пряный запах. Весной появлялось больше серого и голубого, больше теней и воды – весна пахла железом, снегом, мокрыми прошлогодними листьями и безрассудно лезущими наружу почками. Летом всё затягивало ровным зноем, пахло нагретым толем с крыш, пыльными дворами-колодцами и тонким, едва уловимым ароматом цветущих лип, который сквозняком проносило вдоль линий. А сейчас, в сентябре, под ногами с сухим шорохом перекатывалась жёсткая кленовая позолота, цокая черенками по брусчатке, а от реки тянуло арбузной свежестью.

Галина шла и шевелила тростью кленовые звёзды. И постепенно забывала, что там, в доме у друга, есть ещё кое-что. Или кое-кто.

Скульптура высотой с человеческое колено, выточенная из серо-зелёного камня – будто бы мыльного, чуть тёплого на ощупь.

Галина часто смотрела на это гладкое женское лицо, на глаза из перламутра, которые в неверном свете ламп казались мокрыми. Из спины женщины вырастало что-то вроде гребня из крошечных змей, застывших в движении. Профессор тыкал пальцем в бронзовую табличку с надписью «Mami Wata, Coastal Togo, late XIX century. Donated by local fisherman» и, заливаясь несколько странным смехом, грозил Галине:

– Не вздумай поить её вином, иначе всё вокруг начнёт гнить!

Галина даже не поворачивала головы. Воздух вокруг фигуры едва уловимо пах морем. Она и без Артура знала, кто эта женщина.

***

Вот и сегодня Галина Павловна, прихрамывая, выходит в рассвет: они с Артуром опять просидели целую ночь за вином и разговорами. Всё вокруг мерцает: стальное утро после тяжёлого алкогольного сна. От остывающей за ночь Невы поднимался густой пар.

Галина Павловна идёт по мосту, потом спускается по лестнице к воде, к мостовым аркам, идёт по разномастной гальке. Под подошвами хрустит намытый штормом мелкий ракушечник. В голове вдруг тянет холодным озоном, точно в черепе проделала дырку невидимая пуля, прилетевшая из-за угла.

На берегу, среди разбросанных бумажных стаканчиков из-под кофе и пустых пивных бутылок (люди, кажется, мусорят всё больше и больше), лежит бледное обнажённое тело.

Тёмно-рыжий сухопарый мужчина лет тридцати, с короткими вьющимися волосами, небритый, чуть загорелый. Судя по морщинкам у глаз – улыбчивый. Был улыбчивый. Глаза, что смотрят в небо, – бутылочно-зелёные, а ресницы длинные-длинные, кофейного цвета, с выгоревшими кончиками. Красивый, сильный. И мёртвый.

Рядом с юношей лежит круглая морская жемчужина на простой нитке: раньше он носил её на шее. Теперь жемчужина треснула и словно высохла, съёжилась.

Мёртвый русал.

Галина Павловна вдруг ощущает в себе прилив сил. Годы отступают, как волна от берега. Она садится на корточки рядом с телом и понимает, что в коленях нет ни боли, ни слабости.

Не просто мёртвый, понимает она. Убиенный.

Такие мальчики, резвящиеся в воде и в городе, соблазняющие женщин всех возрастов, не склонны уходить сами. Хотя силу он в последнее время терял, как и все. Как и все.

Галина Павловна ощущает, как внутри неё что-то обламывается: хрустит, рвётся, гаснет. На одного меньше. А их и так мало, трагически мало. И некому их защитить.

От русала веет болью, и это понятно, но боль принадлежит не только жертве, но и убийце.

***

Утро разбудило долгим тренькающим звонком. Пришла Нюра, волонтёрка центра социального обслуживания, миленькая пухляшка с такими развесёлыми цветками-заколками в волосах, точно ей было тринадцать лет, хотя на самом деле – уже за сорок.

Центр социального обслуживания почти насильно запихал Галину Павловну под крыло своей заботы. Несмотря на то, что она сама себя обслуживала, по муниципальной программе ей регулярно приносили набор продуктов, интересовались её материальным положением и психологическим состоянием, проводили так называемый «час общения».

Если подходить формально, она действительно была одинока и немолода: родилась – по паспорту – семьдесят шесть лет назад, тяжело перенесла ковид – лежала в реанимации с пневмонией, потом пережила пару микроинсультов. В общем, здоровье уже не ахти. По тому же паспорту болячки ей даже были положены: немного одышки, немного отёков, немного артрита, всё вместе – уже яркий букет.

От Центра навещали пенсионеров в основном волонтёры. К Галине ходили трое по очереди, одна из них – Нюра. Галина часто думала: если кому и нужна помощь, так это самой Нюре. Та везла на своём горбу мужа-алкоголика, двух балбесов-детей, мать с прогрессирующей деменцией, работала на двух работах, да ещё и волонтёрила. Галина подозревала: если Нюра остановится, то упадёт замертво. Конечно, дохлую лошадь нельзя бить поленом, но жизнь часто именно так и поступает. И скелет лошади продолжал скакать.

Сегодня Нюра притащила с собой огромный пакет консервов и круп, тяжело прошла на кухню и водрузила всё это на стол, даже не поднимая головы. Белый помпон на её шапке мотался сам по себе. А когда подняла голову, ахнула.

– Выглядите просто шикарно, Галина Павловна! В санаторий ездили? А может, кавалер объявился?

– Кавалеры всегда есть, – авторитетно сказала Галина Павловна. – Что я, не женщина, что ли?

– Вот завидую я, как вы за собой следите. И волосы покрасили, и брови! И к косметологу сходили? Красотка!

Галина чуть нахмурилась. У Нюры было два состояния: либо она трещала без умолку, пересказывая все городские сплетни, либо приходила настолько уставшей, что только слабо кивала на принесённые продукты, а потом долго пила кофе и порой курила на балконе Галины.

– Вы об утопленнике слышали? На «Фонтанке» писали! Красивый такой, молодой, и главное – ни вещей, ничего... Говорят, сам утопился… Обокрали, что ли? Ничего не понятно… Или волной выбросило? Вода в реке поднялась, штормило ведь, а там бережок низкий…

– А что полиция говорит?

– Да ничего, как всегда. «Ведётся следствие». Никого не задержали. Пишут, жил один… Мне, кстати, Верка рассказала, она с ним в одном доме жила, на Кадетской…

Вера тоже была одной из волонтёрок, а на Кадетской стояли старые доходные дома с когда-то гигантскими коммуналками. Теперь коммуналки стали большими квартирами, и некоторые их обитатели были Галине знакомы. Поэтому после ухода Нюрочки она довольно быстро собралась и отправилась на Кадетскую. И только пройдя половину пути, поняла, что забыла трость – и прекрасно обходится без неё.

Погода возвращала людям тепло с невероятной быстротой. Ещё неделю назад город прижало первыми злыми заморозками, а сегодня солнце высвечивало каждую щербинку на стенах зданий, река блестела чистой сталью, и деревья мазали по пронзительно-голубому небу сухими золотыми вершинами.

***

Дом, куда приходит Галина, – шедевр архитектуры, давно переживший свои лучшие времена. Потолок высокий, с изысканной лепниной, но с жёлтыми пятнами сырости по углам. Всё здесь скрипит, протекает, рассыхается, плесневеет, прогнивает. В некоторых квартирах по-прежнему царят коммунальные порядки: там живут большие семьи, и кажется, что время застыло.

Утопленник снимал большую двушку на пару с какой-то тёткой – на единоличную аренду средств не хватало. Тётка в бигуди и в китайском атласном халате с полинявшими драконами с порога представляется Ритой.

Галина выдаёт себя за школьную учительницу математики, у которой когда-то учился убитый.

– Мне на днях с замком помогал, – вздыхает она, как бы невзначай показывая мятый конверт в руках. – И плату на тумбочке забыл, гордый мальчик. Вот, принесла вернуть, пусть хоть на похороны пойдёт. Мне бы на стол ему положить, привыкла я всё до конца доводить...

Глаза Риты масляно блестят, намертво прикипая к бумажному прямоугольнику.

– Ну… пойдёмте, положите. Хотя… как вы положите… там же закрыто.

И в самом деле, дверь в комнату покойного официально опечатана, но от лёгкого прикосновения Галины бумажная лента послушно отходит в сторону, не порвавшись. Рита ахает, но проскальзывает внутрь вслед за Галиной, карауля каждый её жест. А потом вдруг ни с того ни с сего начинает причитать:

– Игорёк так петь любил! Пел, когда готовил, в ванной пел и когда убирался… Голос у него был как мёд, да не липкий, а такой, что сердце замирает. Из раковин мастерил какие-то штучки, и всё вокруг звенело, будто море рядом. Слушаешь и молодеешь! Только раньше песни были такие, что жить хотелось, а в последнее время тоска... Думаю, может, и правда – сам? Только вот одежды ведь не нашли, вещей тоже...

Галина оглядывает полки, уставленные морскими раковинами: в каждой живёт отблеск стихии, память о воде.

Она вспоминает длинные ресницы цвета кофе и тихо вздыхает. Жалко его. Жалко всех.

Тут она замечает в одного из зеркал своё отражение и чуть не вздрагивает. На неё смотрит вовсе не пенсионерка, а женщина лет шестидесяти – с тёмными, лишь только пронзёнными проседью волосами, с лицом, едва тронутым морщинами. И где-то в глубине позеленевших глаз вспыхивает золотая искра.

А следов никаких в комнате Игоря не осталось, никаких намёков на то, почему это случилось и кто это сделал. Только тишина, а в ней – лёгкое шипение прилива.

Глава 2. Страж

С утра в квартире пахло не «Мицуко» и не пудрой, даже не можжевельником, который обычно струил свой аромат в щели балконной двери. Пахло пеплом, железом и… мёдом, в котором умерли пчёлы.

Пчёлы иногда гибнут прямо в запечатанных на зиму сотах – от болезни, голода, холода, от множества мелких напастей. Весной, когда улей открывают, глазу предстаёт золотой мёд, ровный, ничем не испорченный, только внутри – чёрные крохотные тельца. И запах уже другой: тленный, с острой ноткой.

Сейчас запах шёл снаружи, просачивался внутрь сквозь стекло и рамы окон и балкона. Сладость, чуть подгнившая, с металлическим привкусом.

Галина пошла на кухню, открыла кран: вода текла густая, мутная, с серыми пузырями. Казалось, в ней кто-то дышит.

Сивер, до сих пор ленивый, вдруг встал на лапы, выгнул спину; глаза зажглись ярко, как два маленьких фонаря. Галина прищурилась: их действительно было два. Ещё вчера, как и все прошедшие годы, кот был слеп на один глаз, однако теперь бельмо пропало совсем. И седина исчезла – мех почернел, заблестел. Да и лапы двигались куда увереннее.

А потом кот подошёл к входной двери и просительно сел. Галина подняла брови: такого уж много-много лет не наблюдалось.

– Серьёзно? – чуть растерянно спросила она.

Сивер упорно таращился на дверь. Галина покачала головой и полезла на антресоли. Поводок нашёлся быстро – старый, кожаный, с тяжёлым железным карабином.

Город встретил привычным пёстрым шумом: люди спешили, машины гудели, голуби кружили над крышами. Пахло мокрым асфальтом, кофе из киоска, выхлопными газами и чьими-то жареными котлетами. Но за Галиной упрямо тянулся запах мёртвого мёда, обвивал волосы, заходил под воротник.

Она не знала, что именно вспоминает. Только чувствовала: где-то внутри расправляет плечи кто-то другой. Другая.

***

Осень в Питере всегда выглядела как ошибка между основными сезонами: летнее тепло ушло, зимний холод ещё не закрепился, а воздух уже звенит от простуды.

Сивер шёл вперёд – уверенно, чуть покачивая поднятым гладким хвостом. Ноздри его раздувались, зрачки на солнце сошлись в узкие щёлочки, сделав его похожим на ядовитую змею.

Они свернули за дом – под арку с облупленной штукатуркой и трубами над головой. Тут кот замер, выгнулся дугой, шерсть наэлектризовалась. Он посмотрел в темноту между стен, туда, где не было ничего, и вдруг хрипло зашипел. А когда обернулся, Галина увидела, что глаза его полностью вернули прежний вид, вид прошлых столетий. Один был жёлтый, наполненный ярким сиянием солнца, янтарный, золотой, а другой – холодный, изумрудный, мерцающий, с проплывающими тенями.

Галина смотрит в этот лунный глаз и чувствует, как к ней капля за каплей возвращается чуткость. Слух, зрение, нюх, осязание – всё обостряется, всё возвращает свою природу. Древние века тают. Запах, который она слышит, усиливается: тление, железо, сладость, неуместная в этом холоде.

Сладость смерти, думает она, и внутри что-то отзывается. Как старый замок, который целую жизнь не открывали, но ключ всё ещё подходит.

***

Старые сказки любят врать. Особенно насчёт того, о чём человеку страшно или неудобно помнить.

О таких, как Галина, рассказывали веками: кто вполголоса, кто шёпотом у печи, чтобы не сглазить. Потом эти истории перекочевали в книги, стали яркими, шумными, удобными для детей. Слова менялись, роли смещались, и правда постепенно выветривалась.

Когда-то давно такие женщины знали Дорогу. Туда – и обратно. Они провожали и встречали. Чувствовали, где истончается ткань мира, и не давали ей порваться раньше времени. Их не боялись и не любили, их просто знали. Со временем их имена стёрлись, обязанности упростились, а сами они съёжились в народной памяти до карикатуры. Мир стал слишком пластиковым и липким, шумным и назойливым, слишком уверенным в себе, чтобы оставлять место Переходу. Но Граница никуда не делась, только затаилась и стихла.

С годами, со столетиями роль Стражей Границы менялась, и в конце концов в глухих лесах остались лишь редкие ведьмы. И к ним ходили тоже уже очень редко, только те, чьё горе или беда не знали никаких берегов.

И к Галине в середине прошлого века, после большой войны, тоже пришёл такой один.

Он пах жизнью, она в нём плескалась во все стороны: как зелёные почки весной, как брызги сияющей воды, как лучи полуденного солнца. Слишком много жизни – и слишком мало страха.

Неправда, что такие запахи были невыносимы Стражам, напротив – они удивляли. Ведь большинство приходивших были живы недостаточно: держались за мир слабо и потому очень скоро отправлялись туда, откуда не возвращаются. Но иногда жизнь держалась, закреплялась, как якорь в бурной воде. И тогда всё было иначе.

Глава 3. Серия

Сивер сидел высоко на шкафу, под самым потолком. Усы топорщились, как проволока, загустевшие; кот и размерами прибавил вдвое и теперь напоминал скорее некрупную рысь.

– Ну что, – тихо сказала Галина. – Оперился? Вернулись силы?

Кот оскалил пасть и зашипел.

– Вижу, – кивнула Галина. – Но ты места-то своего не забывай, Сивер. Я ведь тоже уже не старуха.

Кот тут же замурчал, как трактор, на всю комнату. Шкура у него лоснилась, будто новый бархат.

Галина усмехнулась и тут же глубоко вздохнула. Было ощущение, что исчезли стальные обручи, прежде сжимавшие грудь. Она встала неожиданно легко и пошла в ванную.

Мыло пахло остро, но ещё острее по всей квартире плыл запах можжевельника – тот будто с ума сходил, заполняя смолистом жаром каждый угол.

От раздумий её отвлёк звонок в дверь. Неутомимая волонтёрка Нюра прошагала на кухню с тяжёлым рюкзаком и начала выставлять из него банки с консервами и кофе, пачки чая, мешочки с крупой. Волонтёрский центр явно пребывал в убеждении, что Галина голодает.

Нюра, развернувшись, только начала по-сорочьи тараторить, как вдруг рот её округлился изумлённым «О».

– Галина Павловна… вы что это, пластику себе сделали? Вас не узнать вообще!

– Что? Нюра, да что за ерунда, откуда у меня деньги на пластику? Это крем. Крем мне подарил один приятель.

Кот под потолком пронзительно мяукнул, и Нюра вздрогнула.

– Э-э… да вон же он… баночка стоит на трюмо, взгляните, Нюрочка!

На трюмо действительно стояла баночка с кремом. Она и впрямь выглядела дорого: вся из зеленовато-золотистого прозрачного пластика, и надпись на ней была строгая, латиницей, – Threshold Azazello Timeless Skin Compound. И неброский логотип – круг с маленьким разрывом внизу.

– Ой… – Нюра хамовато схватила баночку, но открыть не решилась, понюхала пластик. – Пахнет… болотом каким-то.

– Да, он из редких болотных трав.

– Дорогой?

– Можно сказать, бесценный… Друг привёз издалека.

– Ну, Галина Павловна, вы прямо счастливица, таких друзей иметь. Тут его и не купишь, наверное…

– Не купишь, – подтвердила Галина.

Нюра с разочарованной гримасой поставила крем на место.

– Но я могу вам дать совет, Нюрочка. Гимнастика для лица – вы не поверите, как омолаживает. Посмотрите в интернете. Лучше всяких кремов!

– Правда? – просияла Нюра.

– А как же!

Нюра утопала просветлённая, прижимая к боку опустевший рюкзак. А вот кот на шкафу вдруг возмущённо зашипел и злобно прижал уши.

– Сивер, да что опять?

Сивер издал звук пожарной сирены и метко прыгнул на трюмо, преодолев в полёте половину комнаты. Трюмо пошатнулось. Логотип на банке крема плавно потускнел и проявился уже иначе: в виде изогнутого чёрного кота с оскаленным зевом.

Теперь Сивер скакнул на открытую форточку и застыл, принюхиваясь. И тут Галина тоже уловила среди запахов мыла, можжевельника, болотного крема и пота Нюры тот самый аромат мёртвого мёда.

– Ну нет, – пробормотала она. – Ну что это за наваждение такое… Опять? Кому сейчас это надобно…

Одевалась Галина неспешно – не очень ей хотелось идти на этот запах, но шла твёрдо. Просто не могла не пойти.

Одеваясь, заметила, что нынешняя одежда ей уже не по росту, да и мала в груди и в бёдрах. Пришлось вспомнить про скрытый шкаф, где хранились платья и пальто сороковых годов. И вот они пришлись впору.

***

В этот раз Галину вёл не запах. Она следовала за невидимой огненной нитью, которая разматывалась по асфальту и земле из пустоты. Одни народы звали её нитью Ариадны, другие сказывали про клубок Яги. Нездешним золотом светилась эта пряжа – не просто указатель, но и знак Перехода. Где появлялась нить, там становилась видима граница между мирами.

Так что шла Галина за разматывающимся светом, а Сивер незаметно следовал за ней по крышам, иногда мелькая, как летучая мышь, иногда застывая чёрной горгульей, но неизменно согревая хозяйку своим присутствием. Глаза у него теперь были оба зрячие, да только один из них видел своё, невидимое для людей.

В квартиру Галина зашла, поковырявшись шпилькой в допотопном замке. Семья отсюда выехала буквально вчера, не вынеся чего-то в воздухе, срочно найдя другое жильё, на противоположном конце города.

Здесь было пусто, да не совсем. Словно бы подняло ветром и неряшливо опустило на все поверхности множество мелких предметов: нитки, иголки, ножницы для маникюра, фломастеры, детские заколки, женские серьги, одинокий носок, даже вязаный шарф… Всё, всё, что когда-то было потеряно и что хозяева не могли найти, потому что разозлили домового.

А теперь домовой – Доможилом звала его Галина – умер, и всё выпало из Изнанки.

Здесь было тепло, но это тепло казалось неживым. Пахло чистящим средством и старой пылью, не считая сухого мёда. Пустота тянула, точно из ткани бытия что-то вынули – мелкое, вроде пуговицы, но важное, то, что эту ткань скрепляло и удерживало.

Галина прошла на кухню. Вещи стояли на своих местах, только вот часы спотыкались в своём тиканье, стрелки дёргались туда-сюда.

Галина остановилась у стены, где всегда было гнездо Доможила: его не было ни видно, ни слышно, но оно всегда ощущалось. Теперь там было пусто.

Она присела, коснулась пола ладонью: пол обжёг подвальным холодом. Понятно, почему люди так быстро съехали, будто бежали. Дом перестал дышать, осталось лишь здание, лишь помещение. Даже полиции здесь делать было нечего: тело отсутствовало. Только на полу лежала старинная булавка – длинная игла с головкой в виде розы. Очевидно, любимая вещица бедняги домового.

Кот не запрыгивал внутрь квартиры, но откуда-то снаружи Галина слышала его сочувственные крики. Ему тоже было жалко Доможила.

***

Галина решила пойти не сразу к себе, а куда-нибудь в кафе на пешеходной линии – ей надо было немного подумать; хотя нет, думать было незачем, надо было почувствовать. Почувствовать, кто это делает и зачем. Иногда ответ содержался в самом воздухе на месте преступления Закона, но не всегда – и точно не в этот раз. Воздух молчал.