ГАЛЕНА

У кафе за маленьким круглым столиком сидела женщина лет семидесяти – с уложенной на затылке причёской, в лёгком сиреневом пальто, и церемонно читала бумажную книгу. Перед нею стояла крохотная чашечка эспрессо – и никаких булочек или пирожных.

Такие дамы всегда нравились Галине. Пожилые питерские театралки, неизменно ухоженные, надушенные, увешанные старинным рыжим золотом с тёмным янтарём. В них был стержень, заставлявший держать спину по-балетному прямо, красить ресницы и не жаловаться на бедность. Казалось, старость обходит их стороной, но они просто умели держать удар.

Галина полагала, что они обменяются моментально узнающими друг друга взглядами, однако дама посмотрела на неё равнодушно и пусто, как смотрят на чужих молодых женщин.

Галина в кафе не пошла – тихо свистнула Сиверу, и они направились домой.

***

Ночью грянула ужасная гроза – и это в конце сентября! А ведь ещё совсем недавно снег отстаивал право обнимать этот город белым. Такое бывает, когда Граница дёргается.

Кот пришёл в кровать не от страха, а от восхищения тем, как за окнами полыхало без передышки и гремело чудовищно, настоящими раскатами. А потом полил такой дождь, что Галина сонно подумала: дом стал кораблём. Казалось, наступил второй вселенский потоп: или молния разнесёт мир, или вода поднимется до небес. Грохот стоял такой, будто боги двигали громадную мебель там, наверху, а иногда в ярости крушили её в щепки. Чудилось, что старинный дом уже сорвался с места и несётся в мутной пучине.

В кухне настежь распахнулось окно, но Галине и Сиверу не хотелось вылезать из-под одеяла. Они лежали и представляли, как вода дойдёт до их этажа. А потом заснули под музыку бури и утром удивились, что белый свет остался прежним и даже по-прежнему светит солнце. С ночным миром – в молниях, громах и потоках воды – теперешний утренний не имел ничего общего. Даже лужи на брусчатке были невелики.

***

В следующий раз запах мёда наплывал нервными волнами, отдавал гнилью, мелом, старой штукатуркой. А искать и вовсе не пришлось. Возле ювелирного магазина Галине встретилась Элеонора – дама, воплощавшая собой весь василеостровский гламур. Под белым пальто виднелось жёлтое шёлковое платье. Нора эффектно закатывала густо накрашенные глаза.

– Вы слышали? В доме напротив Гумилёва рухнул чердак! Редчайшее везение, что не было жертв… Да и вообще, – она послала многозначительный взгляд, – странности уже и до того там были. Двери и рамы трескались, в вентиляции куриные кости находили, шишки, скорлупу… Грязь наносило, словно с болот… А главное – стоны слышались с чердака… А потом – раз! – и рухнуло!

И Элеонора поплыла дальше, как элегантная торпеда. Рядом зажурчал какой-то мужчинка с пакетами и бутылками вина. Следом посеменила то ли домработница, то ли секретарша – тихая, бледная, с толстыми русыми косами.

Галине не хотелось никуда идти: она знала, что увидит. Но Закон не спрашивает желаний.

***

В дом доступа не было, его огородили пёстрыми лентами – часть строения вообще обвалилась. Но странным было другое: несмотря на то, что это был исторический доходный дом, утыканный памятными табличками, он будто выпал из городского шума, его окружала вязкая тишина. И только старый дворник стоял и смотрел в его окна, опираясь на метлу.

– Что здесь случилось? – спросила Галина.

Дворник посмотрел на неё; глаза его слезились, из-под шапки выбивался старческий пух.

– Да вот кошка здесь была… Серая, полосатая… Злющая, как чёрт. Но смешная – умора. А теперь нету её. Сколько ни кискаю.

– А с домом что? – спросила Галина.

– Да крыша, что ли, упала, – пожал плечами старик. – А кошки нет.

Запах мёда стал сладким, будто ответил ему, а потом – резко кислым, с надломом.

Кикимора, подумала Галина. Это кикимора ушла – и унесла шум, проказы, раздражение, болтовню, капризы, ссоры. Вроде должно было стать лучше, а стало просто тихо, даже слишком тихо, когда даже вода в раковине старается не шуметь. Только пустота – обиженная и глухая.

А дома у Галины всё ещё было спокойно. От соседей плыл запах кофе и подгоревшей овсяной каши, в окно смотрело синее небо, яркое, как анилиновые краски.

Галина вспомнила вдруг одну заморскую сказку, где Смерть пришла к китайскому императору, тяжело села ему на грудь и начала играть его короной и золотой саблей. Сильные чувства – вина, страдание, больная любовь – тоже садятся на грудь.

***

Второй раз к реке она выходит раньше новостей, раньше слухов и сплетен, раньше первых аварийных машин. Здесь всё выглядит нормально: река течёт и отражает небо, ветер гонит рябь, но Галина замечает: вода больше не смотрит в ответ.

Она наклоняется, вглядывается. Отражение дрожит, распадается, словно лицо пытаются стереть резинкой, и запах странный: не тина, не река – железо и сладость.

Она идёт вдоль берега и замечает одну за другой разные мелочи: утки держатся ближе к суше, рыба не плещется, вода у мостовых опор стоит гуще, чем должна, почти как студень.

Галина кладёт ладонь на перила и отдёргивает: здесь холод, но холод не от металла, а от отсутствия. Все смерти до этого были частными, мелкими, но тут – тут всё куда серьёзнее. Когда уходят такие сущности, даже город – эта циничная громада, пропахшая равнодушием, – сразу ощущает внутри своей плоти трещину. И та начинает быстро ветвиться: подтопления, аварии, болезни, тоска... Да, всё будет списано на износ материалов, на ошибки людей, но трещину это не излечит.

Галина выпрямляется и запахивает узкое чёрное пальто, которое носила ещё молодой женщиной десятилетия назад. Но теперь она думает не о любви, а о том, сколько ещё пустот этот мир выдержит, прежде чем начнёт разваливаться.

Галина мигает, подбирается – и ей удаётся добыть из воздуха ясное видение: кто и почему это сделал.

***

Водяной живёт в бетонном чреве города. Он давно не хозяин воды, а только надзиратель над её остатками. Его тело расплывчато, как отражение в грязной луже, он слышит город целиком: трубы, насосы, стоки – всё, что течёт, рвётся, ломается, трескается. И болезненно ощущает, как много расходуется воды без всякой надобности. Как люди открывают краны и отвлекаются, а вода хлещет, хлещет, как кровь из открытой раны, и таких ран уже не сотни, а тысячи по всему городу…

А ещё он ощущает, как город и люди оскверняют, пачкают собой все ближайшие водоёмы… Нефтяные пятна на воде, горы мусора и гнили на берегах, мор рыбы, растолстевшие от вредного корма птицы, застрявшие в искусственном тепле каналов… Всё это множится с каждым днём и множит личную боль Хозяина, который больше не может отстоять свои правила.

Юноша к нему приходит обычный с виду, но с внимательным взглядом и совсем не чужой старой магии: она его знает, она его позвала. Сам Хозяин воды его попросил, даже не просил: умолял, кричал, плакал, когда призывал.

Галина не видит, как это происходит, но она видит, как ведёт себя бытие сразу после. Вода на некоторое время везде, даже в лужах, даже в канализации, становится прозрачной, как в старых сказках. Но она больше не слушается: отражения исчезают, люди смотрят в воду и не видят себя.

А ещё Галине на миг кажется, что она узнаёт этого юношу, и сердце её делает удар невпопад.

Глава 4. Иван

Иван родился в Петрозаводске – городе, стоявшем у самой воды, так что по утрам тяжёлый озёрный туман сперва ложился на Онегу, а потом медленно втягивался в прибрежные еловые чащи. Весной здесь было сыро, и долго не сходил лёд; даже апрель тянулся дождями, мокрым снегом и тяжёлым небом, которое висело низко, задевая верхушки деревьев.

Когда Иван смотрел в окно, ему приходили на ум разные сравнения: серая кисея, влажный пепел, дымчатая шерсть. За окном не было ни холмов, ни простора – только тёмная вода, бревенчатые дома и пятна огородной земли, проступавшие сквозь наст. Зелёный цвет здесь был особенный: не яркий, а глухой, хвойный, цвета мха. Красный тоже встречался – тёмный, как кровь, а больше всего было серого, зато в тысячах оттенков.

Зелёный цвет был любимым у его матери и всех её родственников – изгоев среди своих, своих среди изгоев. Они исчезали из жизни так, что о них потом не говорили. Но до поры до времени всё было спокойно, так что Иван не задавался вопросом, почему, живя вдвоём с матерью, они никогда ни в чём не нуждались, хотя мать нигде не работала, и почему в их доме было так много странных вещей. А ещё – много самого настоящего золота.

Не задавался он и вопросом, почему мать так замыкалась в себе, когда в их доме стали появляться дальние кузены, с жадным блеском в глазах поглядывавшие и на её золото, и на её дитя. Ребёнком Иван в этих фигурах ничего необычного не видел. Ну и что с того, что некоторые из них мерцали, как болотные огоньки, другие были ростом с ножку обеденного стола, а у третьих постоянно менялся облик? Ведь и сам Иван, не по годам быстро взрослея, замечал, что не похож на остальных детей. Только его это не печалило, а, наоборот, радовало. Мать, поглядывая на него, порой с грустью качала головой.

Подрастая, он начал понимать, что для чудных сородичей представляет большую ценность, чем золото. Это наполняло его торжеством – злым и весёлым. При матери он держался с родственниками вежливо, но холодно. Однако, когда мать неожиданно умерла, без колебаний принял приглашение переехать в деревеньку к тётушкам.

В этой деревеньке что-то коварное, сладкое шло от лесных трав, растекалось жаром по нервам и тянуло к золотому, сияющему; заставляло Ивана забираться в самые глубокие дебри. Старухи – бабки и тётки – на это не ругались, а только посмеивались себе под нос.

Однажды Иван вернулся из такой затяжной прогулки по чащобам и дебрям и застал от деревеньки только пепел и угли, да и те уже рассыпались под бездушным небом. И только сердце Ивана трепыхалось, как глупая рыба, вытащенная на берег.

Он знал – не разумом, а нутром: те, кто сожгли деревню и истребили целый род, искали именно его. И с этим знанием он жил долго. Злость никуда не девалась, но он носил её молча. Ждал.

***

Когда Ивана накрывало слишком сильно, непереносимо, он уходил к озеру и сидел возле него часами. Озеро было тёмное, холодное, без дальнего берега, вода будто уходила в лес и там терялась. Иван слушал, как в такт его гулко бурлящей крови тяжело бьётся волна о камни, вдыхал запах сырости, тины и хвои.

В тот день он, однако, до озера не дошёл. Свернул раньше, углубился в лес и добрёл до болот. Сел на толстое замшелое бревно в низине и просто молчал. Слёз не было. Он замер и не сразу заметил, как воздух перед ним уплотнился, потяжелел, и из него вылущилось нечто маленькое, зеленоватое, будто само болото собралось в фигуру. В руках у фигуры болталась корзинка с красными ягодами и пучками трав, которые волочились по земле пышным хвостом.

– Молодой кудесник грустит? – запричитал слепившийся из воздуха старичок тонким скрипучим голоском. – Горькая доля постигла его? Хочет ли кудесник отомстить?

– Очень хочет, – ответил Иван.

Лес отозвался сразу. Деревья зашептались, где-то заскулило, внезапный порыв ветра сорвал с ели толстую ветвь и с размаху швырнул её на землю. Зеленоватый подался назад, расплылся и исчез, словно его и не было. А Ивана вынесло от болота прямо к дому с зелёной крышей в окружении старого яблоневого сада. Во дворе резвились чёрные кролики и рыжие белки, а на коньке крыши сидел огромный чёрный кот с разноцветными глазами.

Заметив Ивана, кот издал звук, похожий на скрип несмазанной двери. Через мгновение из дверей дома вышла женщина в зелёном плаще.

– Какой резвый, – сказала она и улыбнулась.

Иван взглянул на неё, ожидая увидеть старуху, похожую на трухлявый пень, и обмер. У неё были длинные тяжёлые тёмные волосы, не угольно-чёрные и не каштановые: в тени они казались вороновым крылом, а на свету отсвечивали рыжим лисьим хвостом. Глаза были такие же переменчивые: карие, зелёные, янтарные, что-то плескалось в них, как тёмный мёд. Она не была старухой вовсе, была молодой, хоть и старше Ивана. От неё пахло дымом, яблоками и травами.

– Ну что ж встал, проходи.

Иван не сдвинулся с места. Он смотрел на неё, и злость, ещё недавно рвавшаяся наружу, вдруг осела в нём, как ил.

– Ты хотел мести, – сказала женщина уже серьёзно. – Болото это слышало. И лес слышал. Но понимаешь ли ты, кому хочешь отомстить?

– Думаю, понимаю, – осторожно ответил Иван. – Но по традиции ты меня сначала должна в бане попарить, накормить и спать положить, а потом уже расспрашивать. В сказках ведь так положено?

Женщина склонила голову набок и посмотрела на него, как птица.

– Мы не в сказках, дурачок. Попариться хочешь? Ну так умей затопить. Вон она, баня – стоит, ждёт тебя.

И, не оглядываясь, пошла в огород, к грядкам, потеряв к гостю всякий интерес. За ней весело поскакал мохнатый чёрный кролик.

***

Баня предстала перед ним тёмная, глухая, давно не тронутая: дверь перекосилась, на пороге вырос изумрудный бархатный мох, внутри пахло сыростью и старым дымом. Печь стояла холодная, зольник – полный, камни – покрыты серым налётом. Ни дров, ни воды не видно.

Но Ивана этим было не напугать. Он всё нашёл сам: поленницу под навесом, колодец, ну и спички – в кармане, всегда носил с собой. Вычистил золу, возясь с заевшей заслонкой, и оцарапал ладонь. Пара капель крови упала в нутро бани, точно старый спящий зверь шевельнулся и всё же куснул его.

Огонь взялся не сразу, но пошёл ровно, без дыма. Баня начала прогреваться.

Иван принёс воды, поставил вёдра у стены. Камни медленно темнели, сухое тепло поднималось от пола. Он подождал, пока они дойдут и начнут держать жар. Лишь тогда заметил на полке веник – сухой, старый, берёзовый. Опустил его в воду, оставил размокать и снова занялся печью. Ещё немного – и в глубине топки уже потрескивало от жара. Баня задышала.

Иван вдруг ощутил, что ему и самому, без всяких наказов, смертельно нужно попариться: смыть, соскоблить с себя всё, чем он пропитался на пепелище, что так и не смог стряхнуть с себя у болот.

Но разделся он не сразу. Сначала сел на лавку, опустив руки, и послушал, как в печи держится огонь. Пара ещё не было, но тяжёлое тепло уже поднималось снизу: вязкое, обволакивающее. Стало вдруг так хорошо: разом отпустило от всего. Подумалось, что можно и не начинать долгую историю кровавой мести, а просто лечь здесь и закрыть глаза. Навсегда. Никуда не вставать и ничего больше не делать.

Но он всё же поднялся. Медленно, чувствуя слабость в ногах. Осторожно плеснул воды на камни, проверяя жар. Они отозвались тихим шипением. Тогда он поддал ещё. Пар пошёл плотный, тяжёлый, ударил в лицо, в грудь, в горло. Иван закашлялся, но не вышел. Дал пару лечь, взял веник – уверенно, как оружие, – и почувствовал, как внутри поднимается здоровая злость.

Рано ещё отсыпаться в гробу. Это завсегда успеется.

***

После бани должно было захотеться спать, но вдруг нестерпимо захотелось есть. Показалось – съел бы сейчас что угодно, хоть сырого быка. Мысли сразу упростились. Всё лишнее отвалилось, осталось одно: пища. Хоть зёрнышко, хоть сухарик, хоть стебель клёна. Так что из бани он почти бежал к дому, не думая ни о ведьме, ни о правилах. Надо было срочно что-то сообразить, что угодно, лишь бы горячее.

В доме было темно, печь остыла – ни крошки, ни запаха. Стол, правда, стоял на месте, как и лавки вокруг – всё чистое, нетронутое ещё, без пыли, без грязи, без следов готовки. Кот сидел у печи и глядел внутрь, в её устье, будто туда кто-то ушёл и не вернулся. Кормить Ивана точно никто не собирался.

Иван полез в кладовую, нашёл полотняный мешочек с овсом, горсть сушёных ягод, кувшин с чем-то густым и мутным – не то закваска, не то кисель. В углу отыскался чугунок, закопчённый, но целый, да и сковорода висела на гвозде.

Снова пришлось топить, таскать дрова из дальней поленницы, и, как назло, остались они только кривые, сырые да тяжёлые. Пока он возился, белки стали таскать из-под навеса тонкие щепки, одну за другой, да ещё и кролики толклись у ног, мешая. Кот задел лапой пучок бересты, и тот свалился с печи.

Но вот огонь разгорелся. Иван поставил чугунок, налил воды, всыпал овёс, бросил ягоды, уже не думая о том, что выйдет. Вышел кисель – густой, тягучий, красноватый, пахнущий кислым лесом. Иван поморщился, но не отставил.

Она появилась, когда он доел. Встала у порога, не входя, посмотрела на стол, на чугунок, на пустую миску.

– Сварил, глянь-ка, и даже ничего вышло. И не побрезговал. Да и баньку смог растопить. Не такой уж ты и дурачок.

С болот донёсся леденящий душу вой. Кот зашипел, прыгнул на стол прямо перед Иваном и сел, точно его охраняя. Шерсть его переливалась в свете луны, один глаз горел золотом, другой – зеленью.

Из кладовой донеслась странная музыка, словно кто-то нежно играл на дудочке, а потом вдруг зафальшивил ужасно, и звуки начали когтями скрести по ушам, по сердцу, невыносимо, до онемения. Но вдруг разом стихли.

И запах в открытое окно вдруг проник густой, будоражащий: влажный ветер с озера, болотные травы, мокрый мох на камнях у ручья... За окном не видно было ни зги, лишь липкие клочья густого тумана клеились к стеклу.

Иван посмотрел на ведьму и замер. Профиль у неё стал, как у старинных княгинь, в волосах пестрели рыжие листья, алые ягоды и белые цветы, кожа в свете огня переливалась от золотого до тёмно-медного, а порой отливала зеленоватым, будто патиной. Иван моргнул раз, другой; ресницы словно склеило тяжёлой золотой пылью. А потом ведьма разом сбросила одежду, и тело её засияло, точно всё было выточено из лунного света.

Ивана потянуло к ней неотвратимо, слепо: он качнулся навстречу и оказался рядом, не заметив, как сделал шаг. Никаких мыслей в нём больше не осталось, и голод, который сейчас в нём пробудился, был сильнее того, что побудил его пить кошмарный кисель.

***

Очнулся он почему-то вне дома, на грядках. Его окутывал резкий аромат томатной зелени, на нос упала крупная капля, пахнущая сосновыми иголками. Ещё потянуло клевером, потом бархатно пришёл запах мха, потом – густой аромат елей.

Иван вдохнул поглубже и вдруг словно увидел-учуял всё разом: как вдали, по опушке скачет заяц, улепётывая от лиса, полыхая страхом и оставляя за собой его удушливый серо-жёлтый след; а лис, наоборот, пахнет пронзительно и неторопливо, уверенно-алым. Как, словно сгустки пепла, над пустошью вьются вороны; как вдалеке, над озером, наливаются пронзительным озоном кучевые облака. А потом пришёл и другой запах: странный, кисловато-сладковатый. Он уходил куда-то под поваленные бурей деревья за огородом ведьмы.

И вдруг Иван понял, что это за запах, что это за след. Золото. Так пахло золото, и он, Иван, его прекрасно чувствовал. Знал, где оно зарыто. Так вот зачем за ним охотились мамины родичи. И их убийцы.

Ведьма нашла его, когда он сидел на поваленном дереве и пересыпал руками камешки. В его руках они обращались в самоцветы и вспыхивали разными цветами: земляничным, медовым, травянистым, оттенками омытой после грозы небесной синевы и малинового заката над озером… Вокруг разливался душный вечер, во влажном тепле низины исходили ароматами болотные цветы: нежные лаково-жёлтые, душистые сиреневые ползучие, пронзительно-синие смешные колокольчики; дышали и перешёптывались, качались на ветру травы; на влажные кочки вылезли довольные лягушки и теперь соревновались в горловом пении…

Иван теперь видел, слышал и чуял далеко вокруг: как несётся, ломая ветки, по лесу олень, спугнутый хищным зверем, как кролики выбегают из норок и пугливо озираются по сторонам, как закидывает морду к луне старый волк, как заводит заблудшего путника всё дальше в чащу коварный лесной дух, как играют с деревенскими беззаботными юношами юные ведьмы, возжелавшие человека…

Всё это должно было делать его счастливым. Но Иван целым себя не чувствовал.

Ведьма присела рядом с ним неслышно.

– Не передумал? – тихо спросила она. – Станешь убийцей.

– Не передумал, – ответил Иван. – Скажи мне, где они. А потом я вернусь. К тебе.

Глава 5. След

Когда-то давно одна из бабушек рассказывала маленькому Ивану сказку о мальчике, который чуял золото: когда оно находилось поблизости, у него начинала болеть голова. Позднее Иван понял: сказки врут, да не совсем. Для него золото просто источало особый свет и особый запах.

Ведьма это знала. Она не стала говорить ничего, просто показала то, что из его сгоревшего дома было украдено. На узкой женской ладони лежал неровный самородок, похожий на кусок застывшего сала.

– То, что похищено у твоих, пахнет так же, – сказала ведьма.

Иван ощутил запах сразу: сырая земля, плесень, холодное железо. И ещё что-то сладковатое, тягучее.

Это что-то повело его через леса и поля. Телега, потом грузовик, потом поезд. В вагоне пахло углём, мокрыми шинелями и человеческим телом – тяжёлым, немытым, привыкшим к тесноте. Люди дышали редко, экономно, как если бы сам воздух выдавался по карточкам и за ним стояли очереди.

Самородок лежал в кармане и, казалось, тянул вниз, хотел вырваться и вернуться к своей колыбели – земле.

***

След помотал его кругами и привёл в Петрозаводск – ну а куда же ещё! Ведь именно сюда стекались люди в поисках работы и еды, хотя сам город пока ещё был кое-как собран, криво и наспех, после финской оккупации. Многие здания – из двухэтажных каменных, тех аккуратных, которыми славились довоенные годы, – лежали в руинах, про деревянные уж и говорить не приходилось.

Однако Ивана пошатнуло не от вида разрушенных домов и кривых новых построек, а от мрачного эха лагерей, которое издавала эта земля. Он слышал отзвуки стонов узников, умерших от голода, видел колючую проволоку вокруг городских кварталов, хотя в реальности её давно сняли. Город жил на огромной ране, и она ещё не скоро обещала затянуться.

Иван приехал сюда мокрой весной, и улицы казались ему похожими на куски серого влажного ноздреватого сыра. Он ходил и смотрел на деревянные бараки, двухэтажные временные дома, старые здания с новыми перекрытиями; на десятки зубов незаконченных стен. В одной стройке всегда собиралось сразу несколько сортов старого кирпича, на крышах там и сям виднелись поспешные жестяные латки.

Смешались в Петрозаводске и толпы разномастного народа: фронтовики, переселенцы, специалисты, присланные со всех концов страны, – пёстрая солянка, где мало кто кого знал. Здесь прошлое можно было надёжно спрятать, а грехи прошлого – растворить почти бесследно, как сахар в кипятке.

***

Иван поселился в одном из центральных районов и каждый день с утра до вечера слонялся по улицам, меся весеннюю грязь, прыгал по доскам вдоль тротуаров, обходил гигантские лужи. И вдыхал, вдыхал сотни разных острых запахов: талого снега, первых зелёных почек, печного дыма, сырых досок, углём, рыбы с Онеги на рынке, известковой пыли, мокрых валенок…

На окраинах города на заборах сушились сети, на берегу виднелись перевёрнутые лодки; женщины носили вёдра с водой, тут же бегали дети в безразмерных ветхих ватниках, а мужчины носили шинели без погон. На Онеге натужно дудели пароходы, доски причалов были мокрыми и скользкими, как лёд.

Но мало было гулять по городу. Иван тёрся на рынке, куда стекались все слухи и сплетни. Именно на базаре люди немного оживали, раскошеливались, расщедривались на короткий рассказ, а выходя с рынка, снова становились людьми послевоенного севера, которые чужим не доверяли, лишнего не спрашивали, привыкли к утратам. И совсем не реагировали на странное, поскольку – пережили страшное.

Только вот золото почти потеряло запах в море разношёрстного люда. След затухал.

***

В этот раз возле рынка было чёрным-черно, снег сошёл, из-под него проступила земля, пахнущая прелыми листьями. В низинах стояли лужи, тёмные, почти неподвижные. Дороги расползались, колёса вязли, люди шли по обочинам, избегая жидкой засасывающей грязюки. Ветер тянул от Онеги перемёрзшим лесом.

Иван стоял, слушал скрип тележек, ругань грузчиков, глухие удары ящиков. И вдруг сквозь пёстрое месиво ароматов – уголь, известь, сырые брёвна, дёготь, рыбная чешуя, солёная вода, дым – проскользнула отдельная нота. Тонкая, как если бы где-то далеко звякнул металл.

Иван ввинтился в рыночную толпу.

Какая-то женщина покупала муку – серую, плохонькую. Внимание Ивана привлёк платок – тонкий, из ткани с редким узором, хоть и давно поблёкший. Лицо у женщины было сухое, узкое, почти бесцветное. Возраст определить невозможно: она могла быть и сорока лет, и шестидесяти.

Иван последовал за ней.

***

Он держался поодаль, но потерять её не боялся – запах золота стал устойчивым. К тому же след стал виден и для глаз: походил на тоненькую мерцающую нить.

Нить довела его до обычной коммуналки с длинным коридором. Здесь пахло варёной капустой, мокрой одеждой, щёлоком; на кухне стояли кастрюли, сушились тряпки. В раковине лежала рыба.