ГАЛЕНА

К её двери подходили по одному. Женщина в ватнике пришла днём, постучала осторожно, как к врачу. Через полчаса вышла, красная, но спокойная. На лестнице остановилась, перекрестилась быстро, почти незаметно, и пошла вниз. Потом пришёл мужчина. Долго не решался, стоял, курил, потом вошёл. Когда вышел, шагал быстрее, чем раньше, будто его отпустило.

Она принимала не каждый день и никогда – больше трёх человек. Иван чувствовал во всём этом тусклый блеск бытовой магии, точно старого латунного кольца. Гадания, предсказания, отвороты, привороты…

Когда он курил под окном, удалось подслушать разговор на кухне. Говорили тихо, голос какой-то старухи тянулся, как дым.

– Да она из Ленинграда.

– Да много кто оттуда, разве невидаль?

– Тут иначе. Она в блокаду там была.

– И чего?

– Ничего. Только не голодали они, понимаешь, тетеря ты. А кто не голодал, там совсем другими стали.

Тут кто-то зашёл в кухню, кто-то что-то спросил, кто-то поставил чайник, и разговор уполз в сторону. Да и вовремя: Иван уже совсем замёрз у окна, на папиросе вырос высокий столбик пепла, а самородок в кармане стал увесистее раза в три.

Позже о том же шептались на рынке – и не только про неё, но и про двух её старших братьев. Везде говорили разное, но смысл оставался один.

Ленинград.

Блокада.

Не голодали.

Что-то покупали, что-то продавали.

Наживались.

Ещё через несколько недель Иван выяснил всё и про братьев: где живут, где работают. Запах золота больше не терялся – он ожил, стал хищной ищейкой.

Глава 6. Месть

Ранним сырым утром с крыш капала вода; люди шли мимо, не поднимая глаз.

К старшему брату Иван пришёл безо всякого повода. На вывеске значилось: госмагазин номер пять, но по ощущениям – типичная дореволюционная лавка. Запахи тоже привычные: табак, металл, сырые доски, ящики с гвоздями и прочим железом – как в любой скобяной. И в этот час – совсем пусто.

Дверь сильно скрипнула, и высокий грузный краснолицый мужчина за прилавком поднял голову. Иван некоторое время просто стоял, разглядывая его.

– Тебе что? – наконец спросил заведующий, нахмурившись.

Иван не ответил, но подошёл ближе. Мужчина повёл широкими плечами, взгляд у него стал настороженным, как у зверя, который не видит опасности, но чует её.

– Люди говорят, вашу семью изменил Ленинград, – тихо произнёс Иван.

– Дак он всех изменил, – осторожно ответил мужчина. – А ты вообще кто?

– К вам в Ленинграде приходила женщина, просила за детей.

– Все просили!

– Но эта предлагала не только драгоценности. Она предлагала большую тайну. Где найти людей, кто делал золото из любого предмета. Колдунов.

Краснолицый будто налетел на что-то невидимое.

– Ты кто? – повторил он.

– И вам сказали, что есть особый мальчишка, который чует золото, как собака чует мясо. И вы очень хотели его найти, а когда не нашли, сожгли всю его родню. Злились. Ну и ограбили дом заодно. Золото там и вправду было, целая груда. Но вам и этого было мало. Хотелось золота без конца и края.

Взгляд мужчины заметался по магазину.

– Я не знаю, как вы справились с колдунами такой силы, думаю, у вас была некая волшебная штуковина. Чего только не купишь в блокадном городе, правда? Чего только не украдёшь, да? Можно ограбить и убить, никто не заметит, трупов-то тысячи, от многих и косточки не осталось.

– Ерунду какую-то городишь. Сбрендил, что ли? Много вас таких, поехавших.

Иван усмехнулся.

– А я тебе скажу: ты везунчик. Вот он я, мальчик, который золото чует, как собака. И я принёс тебе подарок. То, за что вы душу продали. Чистое золото. Целый слиток.

Мужчина не сдержался, метнул взгляд на ладонь Ивана, и даже сквозь страх в этом взгляде полыхнула жадность.

На ладони лежал тот самый самородок. Тот самый, да не тот. Теперь он горел, переливался, весил несколько килограммов и выглядел как ярко-жёлтая печень гигантского языческого бога. Потрясающая редкость.

Завмаг быстро оглянулся по сторонам: все сделки с золотом были вне закона. Как будто это ещё имело значение.

– Чего хочешь? – судорожно сказал он. – Отдай его мне. Отдай! Всё скажу.

Руки его потянулись к слитку, схватились за него, вцепились намертво, потянули на себя. Лицо покраснело, грудь вздымалась, глаза стали дикими, почти выкатились из орбит.

А потом он перегнулся через прилавок, ударился плечом, попытался вдохнуть и упал на пол.

Иван постоял рядом – теперь запах изменился, стал тоньше, потом взял самородок, ещё горевший, как жар-птица, но уже остывавший, и вышел на улицу.

Весна всё ещё была чёрной, с крыш капала вода, люди шли мимо, не замечая его.

На следующий день в магазине вовсю шла ревизия – считали ящики и гвозди, а ещё через неделю за прилавком стоял уже другой человек. Покупатели поговорили недолго.

– Сердце.

– Да он давно жаловался. Милиция приезжала, в морг возили, но врач сказал – чистый инфаркт, мгновенно.

Дальше женщины стали обсуждать уже другое, более важное – муку, рыбу, цены. И смерть, которая давно вышла из ряда невиданных дел, совсем растворилась в этих пересудах.

***

Кладбищенская земля расползалась под ногами – доски, брошенные вместо тротуаров, проваливались в грязь. Люди шли медленно, осторожно, будто боялись не упасть, а испачкаться.

Гроб стоял у края свежей ямы. Говорили мало: мужчины курили, женщины шептались; кто-то принёс водку. Иван стоял в стороне, смотрел на людей, не на гроб.

Сестра пришла сразу – она, видно, и занималась похоронами. Всё тот же узорный платок и старое пальто; рукава были коротки и обнажали выпуклые косточки на тонких запястьях. А вот брат – второй, средний – подошёл чуть ли не самым последним и ком земли на гроб бросил не глядя, дежурно, а потом сразу же сестре в ухо что-то зашептал, задёргал бровями, заозирался. Быстрый был, пылкий и скользкий; сладкие масляные глаза; годами ненамного старше сестры. Впрочем, Ивану и разглядывать не требовалось: след золота тянулся за ним вполне отчётливо.

Он ушёл, не встретившись с ними взглядами. Да и похороны нынче проходили быстро, к смертям все давно привыкли, и пока отвыкать не приходилось.

Дорога с кладбища уходила вниз, к городу, и по ней тянулась колея, где стояла вода, отражая серое небо. Весенний ветер пах талым снегом. И уже в спину Ивану этот ветер донёс слова среднего брата:

– Я не хочу умирать.

Сестра промолчала.

***

Спина у Ивана была чувствительной даже безо всякого чёртова золота. Чужое присутствие он ощутил, когда шёл вечером в узком переулке между домами. Здесь всегда было темно, пахло сыростью, кошками и углём. Люди сюда заходили редко.

И нож он почувствовал задолго до того, как тот, у кого он был в кармане, к нему приблизился. От человека с ножом пахло чесноком, сыростью, тревогой.

Иван повернулся. В темноте ничего не было видно, только глаза – горящие, лихорадочные, жадные.

– Говоришь, не хочешь умирать? – спросил Иван. – Дак ведь никто не хотел. Кто к вам пришёл тогда в Ленинграде и рассказал о золотых колдунах?

– Не помню, – глухо ответил мужчина. – А ты кого строишь из себя? Я следил за тобой – живёшь, как все. На рынок ходишь, крупу покупаешь. Обычный человек.

– А обычного – можно убить, да? – усмехнулся Иван.

Чужое лицо придвинулось и оскалилось жёлтыми прокуренными зубами.

– В точку.

Он сделал мягкое быстрое движение рукой, и в обычном случае лезвие уже вошло бы Ивану в печень, но слиток в кармане закрыл его: нож скользнул по золоту и ушёл в сторону.

А потом магия золота нашла на клыке убийцы золотую фиксу – надёжный скрытый капитал – и расплавила её, залив ему горло. Смерть была чудовищной, но быстрой. Средний брат рухнул на мокрый камень со странным клёкотом, дёрнулся пару раз и замер, скрючившись.

Ни один не раскаялся, ни у одного Иван не увидел воспоминаний о Ленинграде или о сожжённой деревне близ озера. Просто пусто, темно: ни памяти, ни раскаяния, ни сожалений.

Иван вдруг почувствовал, что сам задыхается, и резко сел на какие-то сваленные в кучу ящики. Месть ничего не меняла. Этот мир продолжал оставаться всё тем же. Когда-то давно он треснул и к целости так и не вернулся.

Осталась только она.

***

Перед тем как прийти к младшей сестре, самой умной и самой одарённой из всех, Иван ещё несколько недель наблюдал за ней. На похороны среднего брата уже не пошёл, хотел видеть обычную жизнь.

Она и была такой с виду, вполне обычная жизнь. Женщины приходили к ней часто, иногда стояли у двери в сомнениях или в страхе. Кто-то приносил яйца, кто-то – пшено, кто-то – кусок ткани, а деньги несли совсем редко. Люди платили тем, чем могли, и она брала всё. Сама жила скромно; хлеб резала тонко, почти прозрачно, крошки собирала в ладонь, воду пила медленно, ничего не выбрасывала.

Дом тоже жил своими буднями: где-то текла вода, где-то стучала ложка о чашку, на лестнице ругались соседи, откуда-то вился запах дыма самокрутки.

Иван почему-то медлил. Вроде должен был, наоборот, торопиться всё завершить, но это ожидание, это наблюдение завораживало его, отдаляло от него важное решение, важную перемену в жизни, какое-то такое беспощадное знание, которое должно было изменить его самого. Пока он не знал, что это будет. Но будет. Точно будет.

Однако медлить вечно было нельзя, и наконец он пришёл к ней. Выбрал утро, просто постучал в дверь и ступил в комнату.

Она сидела за круглым столом, накрытым скатертью с бахромой, на плечах лежал всё тот же узорный платок. Пила чай из тонкой фарфоровой чашки, слишком дорогой для всей остальной обстановки. Ни много ни мало – Гарднер, определил Иван, его мать разбиралась в таких вещах.

Она поняла сразу, всё же отчасти тоже была ведьмой, да и звериное чутьё человека, который выживал в самых немыслимых ситуациях, давало о себе знать.

– Я устал пересказывать, – сказал Иван, глядя ей в глаза. – Думаю, уж ты-то меня понимаешь.

– Невелика трудность, – ответила она. – Просто дай руку – всё увижу.

Он протянул ладонь, и она взяла её в свои. Держала недолго, изменилась в лице, но не страх проступил на нём, а равнодушие, отупление, очень неблизкое к раскаянию.

– Времена такие были, кто без греха, – сказала она. – Чего скрывать, в тот раз мы лишку хватили, но плохо знали ещё, что делаем. Это Василий придумал – всё сжечь. Никогда не успевал себя окоротить, вечно ему дурь в башку била.

Иван уселся за стол.

– Давай уж начистоту тогда. Я не за твоей виной прибыл. Мне нужно попасть в твою память, Мария, в тот ленинградский день, когда вам выдали тайну. И в тот день, когда вы купили какую-то штуку, которая запирала волшебные силы в человеке. Иначе бы вы не смогли сжечь деревню и убить моих родных. У вас не достало бы сил.

– А не было никакой штуки. Ты что, представляешь себе что-то навроде ложки деревянной или ножа серебряного? – усмехнулся она. – Не было инструмента. Было заклятие.

Иван нахмурился.

– Покажи мне всё, Мария.

– Отпустишь – покажу.

– Ты много просишь.

– Тебе ведь надо.

– Хорошо, клянусь, – после паузы сказал Иван.

– Ну, смотри в шар, – сказала она и сдёрнула белую вязаную шаль с огромного хрустального шара в центре стола.

– Разве это не игрушки для детей? – поднял брови Иван.

– Ты смотри, смотри. Игрушка тебе покажет.

***

Сперва пришёл физический холод. На улице, в воздухе, потом в домах: вода в ведре замерзала за ночь, а уцелевшие стёкла покрывались изнутри плотной коркой льда. Хотя большинство окон уже были выбиты бомбёжками и заколочены фанерой.

Сначала все они ещё пытались жить как раньше. Ходили по улицам, стояли в очередях, слушали новости. Люди говорили, что скоро прорвут, что нельзя паниковать, что надо держаться.

Еда исчезала. Свободная торговля умерла: сначала из магазинов пропали крупа и масло, потом всё остальное, а жизнь сузилась до крошечного хлебного пайка по карточкам. Люди начали менять вещи: сначала ненужные, затем нужные, затем семейные реликвии.

Совсем немного прошло времени – исчезли и разговоры. Остался звук шагов по снегу и скрип саней, на которых везли мёртвых. Сначала их укрывали, потом перестали. Тела лежали прямо на тротуарах, прислонённые к стенам, точно уставшие.

Холод приходил уже не снаружи, он полз изнутри и не отпускал, даже если повезло сидеть у печки. Он начинался в пальцах, под ногтями, потом поднимался по рукам, и казалось, что кости внутри становятся пустыми.

Мария тоже ходила на Сенную – с виду просто замёрзшая зловещая площадь, где в глухих подворотнях шептались люди. Но на самом деле – рынок отчаяния. У каждого под полами было припрятано что-то: кольца, серьги, часы, иконы. Еду никто не выкладывал на снег открыто – её держали глубоко в карманах, в зажатых кулаках. Попадись ты патрулю – и трибунал за спекуляцию приговорит к расстрелу. А покажи плитку каменного подсолнечного жмыха или стакан земли, пропитанной сахаром со сгоревших складов, – выжидающий рядом рвач вырвет из рук и тут же, в паре шагов, станет судорожно заталкивать в сухой рот.

Мария смотрела, как женщина отдаёт обручальное кольцо за две мёрзлые, каменные картофелины, которые продавец мельком показал из рукава ватника. Муж стоял рядом, смотрел в сторону, молчал.

Дальше время слилось в один сплошной зимний вечер. Братья приходили, уходили, были злыми, взрывными, но злость эта быстро тухла, сменяясь глухим бессилием. И всё же каждый раз они приносили что-то: украшения, золото, тяжёлый комковатый хлеб, невесть откуда взявшиеся чужие продовольственные карточки. Мария не спрашивала, откуда они брались. Варила скудную еду, прятала чужое, не задавала вопросов.

Однажды старший пришёл и сказал, что на лестнице внизу стоит женщина. Она обещает сделать их богатыми, настолько богатыми, что они будут купаться в золоте, если сейчас ей дадут совсем немножко хлеба.

Брат сам ни во что особо не верил, ни в чём особо не смыслил, но то, что сестра владеет кое-какой магией и разбирается в изнаночном мире, было ему с детства привычно. Он не пытался понять, но и не отрицал: это было как дыхание, как дождь, как лекарственные травы в лесу. Просто было. И тут он тоже пришёл к ней – положился на её решение. Но ждал жадно, в глаза смотрел, точно принуждал: дать этот хлеб и взять что-то скользкое, неведомое, опасное – золотую рыбину.

Женщина не была худой, она была прозрачной, опухшей. И что-то шептала про детей: что они не могут умереть и что у неё есть только то, что она сама знает, но это правда, правда.

Они выпытали у неё про дальних родственников-колдунов и про мальчишку, который чуял золото. Сырой, серый хлебный паёк у них был – отдали, хотя он и был плохонький, хотя и мало.

***

Дети, подозревала Мария, у этой бабёнки непутёвой всё равно тогда умерли: она слишком затянула с приходом. А может, не знала раньше, к кому обратиться. Да и сама наверняка сгинула – смерть уже там, на лестнице, смотрела из её глаз, выступала в скулах, в заострившемся носу. Смерть уже стала лицом этой несчастной.

Марии жалко их не было. Она тоже начала думать о золоте. А ещё – о настоящем волшебстве, о клане потомственных колдунов, даже не колдунов, а потомков волшебных существ, лесной и озёрной нечисти. И как можно было обезвредить эту магию, прижать? Мария знала, что отнять её невозможно, но обездвижить на время – вполне.

Счетовод, говорили они. Может всё исполнить, о чём попросишь. Но потом – потом надо будет платить, а вот чем и когда, никто не знает. И некоторым, говорят, удавалось платить так поздно, что почти было равно – не платить совсем. А некоторые платили сразу, так и не успев насладиться тем, что выпросили. И непонятно было, от чего это зависит. Что-то забирал Счетовод, но что – толком не было понятно: душу ли, силу ли, просто ли время, или лишь немного искривлял линию судьбы.

Или это были только сплетни, страхи, наговоры – и никакого колдовства, никакого рока, никаких сделок и счетов. Мало ли люди болтают, мало ли во что верят, все шептались о разном, разговоров было много, а что на выходе? Мария не знала толком, что получили те, кто его просил. Да и не признались бы они, о чём просили. За такую плату не просят того, о чём можно рассказать.

Но легенда была, и был человек, и был даже адрес – не по улице и квартире, конечно, а так, по ориентирам: башня, арка, парадная, зелёная дверь.

Мария вынула из шкатулки несколько украшений – снятых с трупов и выменянных у отчаявшихся матерей, замоталась в шаль и старый полушубок и отправилась по непроглядным сугробам туда, куда в иную пору даже носа бы не сунула.

***

Она нашла этот двор не сразу: он упрямо не попадался, отступал на шаг, стоило к нему приблизиться, и только на третий раз она заметила, что одна из арок будто бы темнее других. А вот дверь была тут как тут, хоть и не имелось на ней никаких особых знаков. Вернее, знаком было само отсутствие знаков: квартира без номера, без звонка, дверь с простой железной ручкой, и не зелёная вовсе, а тоже серая, неприметная. Она отворилась сама, приглашая. И Мария вошла.

В комнату поступал свет, но непонятно было, откуда – не из окна и не от лампы; он просто был, и при этом по углам собиралась тьма. У стены стоял стол, на нём лежали счёты, раскрытая книга в плотном переплёте, незамёрзшая жидкая чернильница, перо – всё очень аккуратно.

Хозяин.

Марии вроде бы пытались его описать, но описания выходили разные, точно речь шла о разных людях: то блондин, то рыжий, то совсем молодой, то моложавый и как бы без возраста, то очень красивый, то вовсе не запоминающийся.