ЧЁРНАЯ ПАУЗА
- -
- 100%
- +
— Значит, Долин знает эту запись?
— Возможно. У него бывают дни, когда он умеет помнить только собственные статьи.
Орлов не оценил шутку.
— Вчера вечером эта запись звучала?
Ратманов взялся за спинку кресла.
— Не исключаю. Салон был открыт весь вечер, гости ставили то куплеты, то романс. Но читал я сам. Это легко подтвердить.
— Кем?
— Всеми, кто слышал.
— Мы уже разговаривали об этом слове, Александр Павлович. Назовите человека, который вас видел.
Нина заметила, как художник отвёл руку от кресла. На его лице ничего не изменилось, зато жест стал медленнее, будто воздух вокруг внезапно загустел.
— Я не могу распоряжаться чужими глазами. Я попросил не входить. Мне нужна была тишина.
— Вы заходили в библиотеку после одиннадцати?
— Нет.
— Почему у вас вчера была папка для рисунков?
— Почему у музыканта бывает нотная тетрадь? Я рисую, товарищ Орлов. У меня даже есть дурная привычка приносить рисунки в места, где собираются культурные люди.
— Покажете папку?
— Как только получу возможность пройти к себе. Меня ночью не пустили в мастерскую.
— Пока не разрешено. Следователь определит порядок осмотра.
Ратманов склонил голову. Принять отказ с внешней любезностью ему удалось, но Нина увидела, как он сжал перевязанный палец другой рукой. Это могло быть от боли. Она не стала искать в жесте второго смысла.
— Вы слушали, что я читал? — спросил он вдруг у неё.
— Да.
— И что скажете? Только как музыкант. Надеюсь, у нас ещё осталось право оценивать искусство отдельно от всяких… несчастий.
— Вы читаете красиво, — сказала Нина.
Он почти улыбнулся.
— Благодарю.
— Вы оставляете перед последней строкой паузу, — сказала Нина. — Я слышала её вчера. Теперь хочу понять, что именно мы тогда слышали.
Ратманов перестал улыбаться.
— Прекрасная мысль. Жаль, что она не имеет отношения к смерти профессора.
— Я пока тоже не знаю, имеет ли, — ответила она.
Она едва не спросила, почему он так уверен, что запись не имеет отношения к делу. Потом заметила Орлова у двери и оставила вопрос ему.
Когда он вышел, Орлов сказал:
— Что скажете?
— Если запись действительно использовали вчера, кто-то мог читать стихи, не находясь в салоне.
— Машина могла. Человек мог быть где угодно. Даже рядом с машиной. Пока мы не доказали ни одного его шага.
Нине неприятно было слышать это «пока». Она убрала карандаш, не споря.
— Я понимаю, — сказала она.
— Хорошо бы и мне всегда удавалось, — признался Орлов.
✦ ✦ ✦
Долина спросили о записи отдельно. Критик явился в кабинет с двумя исписанными листами и выразил опасение, что дело стремительно приобретает характер эстетической расправы.
— Вы держали текст перед Ратмановым, когда он записывал стихи? — спросил Минин.
— Держал, — сказал Долин. — Но я не знаю, когда именно. В четверг, кажется. Или в среду, после дождя.
— Вы слышали готовую запись?
— Слышал кусок. Александр Павлович велел мне подать лист ближе, потому что сам читал на память и опасался сбиться. Потом мне надоело, я вышел. Вы можете обвинить меня в отсутствии литературного терпения, но это ещё не уголовный состав.
— Вы видели, как цилиндр сняли с аппарата?
— Нет. Я оставил их там. Меня попросили написать заметку для вечера, а заметка сама себя не пишет, хотя редакторы охотно верят в обратное.
Минин не стал проверять последнюю часть рассуждения. Он уточнил, кто имел доступ к салону между той записью и вчерашним чтением. Долин перечислил людей, затем добавил ещё двоих, которых позабыл, и покраснел от досады: его память, как оказалось, была ничуть не лучше памяти гостей, которых он уже успел высмеять.
— Вы считаете, что голос звучал вчера с цилиндра? — спросил он, понизив голос.
— Проверяем такую возможность.
— Но Ратманов уверял, что читал сам.
— Это он нам тоже сообщил.
Долин провёл ладонью по лицу. Несколько часов назад он боялся, что смерть профессора разрушит его статью. Теперь услышал, что его собственная помощь при записи могла оказаться частью лживого свидетельства. Он сел без приглашения.
— Я совсем не хочу быть человеком, который помог кому-то убить профессора, — произнёс он. — Понимаете, я спорил с Келлером. Думал, он хочет меня унизить перед всей литературной Ялтой. А он однажды отдал мне свою комнату, когда у меня нечем было платить за жильё. Я даже не поблагодарил.
Минин подвинул к нему стакан воды. Долин не взял. Он смотрел на руки: чернила въелись в указательный палец, а ноготь был обгрызен до боли. Остроумие куда-то пропало.
— В протокол войдёт то, что вы сделали, — сказал следователь. — А о том, что не успели, придётся разговаривать с собой.
Долин кивнул. Долин посмотрел на ноготь, обкусанный до крови, и спрятал руку под стол.
✦ ✦ ✦
За журналом Илья ходил дольше, чем обещал. В типографии его встретил наборщик с красными от недосыпа глазами и спросил, верно ли, что профессора убили из-за древней песни. Илья сказал, что в городе, где человек умер несколько часов назад, слишком быстро появляется готовая историческая причина смерти.
— У нас из-за опечаток всякое бывает, — ответил наборщик. — Но до убийства пока не дошло.
Номер «Прибоя» нашёлся дома между сборником стихов, который Илья больше не мог перечитывать, и квитанцией за ремонт пишущей машинки. Окно комнаты выходило на двор, где хозяйка кормила кошек. Одна из кошек узнала поэта, потребовала завтрака и получила объяснение о тяжести человеческой жизни. Кошка выслушала и продолжила требовать.
Илья оставил ей часть лепёшки, которую бережно нёс с виллы. Стыдно стало не за кошку — за то, что эта маленькая уступка вдруг показалась ему способом спасти хотя бы кого-то.
Вернувшись к «Кипарисной», он нашёл Нину на ступеньке у галереи. Она сидела с прямой спиной и закрытыми глазами. На коленях лежала папка. Илья остановился прежде, чем его тень упала на неё.
— Я принёс обещанного свидетеля, — сказал он, показывая журнал.
Нина открыла глаза.
— Он, надеюсь, не умеет разговаривать?
— Это журнал стихов. Он как раз слишком разговорчив.
Она потянулась к номеру, но руку остановила сама собой. Илья заметил в её пальцах напряжение.
— Вы играли? — спросил он.
— Слушала.
— Что?
— Ратманова. Его запись.
Илья сел на две ступени ниже. Между ними, как и ночью, оставалось место для чемодана — теперь небольшого.
— Значит, разгадали?
— Нет. Только установили, что можно слышать человека, когда его нет рядом. И даже это не окончательный вывод о вчерашнем вечере.
— Очень утешительная мысль для литературы. Когда читают мои стихи, меня тоже почти никогда нет рядом.
Она засмеялась коротко, но без прежней лёгкости.
— А я услышала его голос и вспомнила, как он стоял над телом Келлера. Мне теперь кажется, будто эти два момента связаны. Я понимаю, что могу ошибаться, но избавиться от ощущения не получается.
— Не избавляйтесь насильно.
— Вы предлагаете доверять ощущению?
— Нет. Я предлагаю не требовать от себя, чтобы человек сразу перестал бояться, как только он научился задавать правильные вопросы.
Нина внимательно посмотрела на него. Вчера он всё обращал в шутку; сегодня произнёс фразу без попытки быть красивым. Она не знала, какая версия Ильи ей ближе.
Из столовой донеслись раздражённые голоса. Ратманов спорил с Долиным о том, кто первым предложил сделать запись. Долин возражал столь громко, что разговор, вероятно, скоро станет известен всему саду.
— Послушайте, — сказала Нина, — я хочу проверить ещё одну вещь, но не сейчас. Нужно, чтобы Долин сначала сам сказал, что помнит. И чтобы Орлов его выслушал без нашего участия.
— Умно.
— Вы удивлены?
— Тем, что я способен признать чужой ум, — вполне.
Она протянула руку за журналом. Пальцы коснулись гладкой обложки; Илья не удерживал её. Ему неожиданно хотелось заслужить доверие не удачной шуткой, а тем, что он сделал именно обещанное.
Они раскрыли номер на старой стихотворной публикации. Илья показал две строки, прочёл одну вслух, потом другую. Нина помедлила и попросила не читать ещё раз.
— Почему?
— Мне нужно услышать их в голове без вашего голоса.
Он послушно замолчал. Это было нелегко и почему-то приятно.
На дорожке появился Орлов.
— Нашли журнал?
— Да. Со словами пока всё на месте, — ответил Илья.
— Так бывает недолго. Принесите его в кабинет, снимем сведения с издания. А вы, Нина Сергеевна, не уезжайте из дома до полудня. Могут понадобиться пояснения.
— Я и не собиралась.
Орлов взглянул на обоих и пошёл дальше. Потом вернулся на шаг.
— Запомните: если вчера звучал этот цилиндр, записали его до убийства. Но ещё нужно доказать, что звучал именно он. И поставить его мог любой, кто умел обращаться с машиной. Не выбирайте убийцу по тембру голоса.
Он ушёл. Илья проводил его взглядом.
— Иногда мне кажется, что он говорит с нами как с больными детьми.
— Нет, — сказала Нина. — С больными детьми говорят нежнее.
Она поднялась, держа номер «Прибоя» обеими руками. Илья пропустил её вперёд. За дверью Орлов вызывал следующего свидетеля. Нина впервые подумала, что если запись действительно прозвучала вместо человека, это не делает самого человека исчезнувшим. Он где-то был. Что-то делал. И кому-то требовалось, чтобы все продолжали слушать голос.
Нина вернулась к столу, где лежал протокол осмотра.
ГЛАВА 4
Киммерийские вечера
11 сентября 1927 года. Ялта. Утро
Вера Соколовская обвела фамилию Келлера в списке участников чтения. Карандашный овал получился неровным; она начала его исправлять и остановилась.
Она сидела у окна бывшей курительной комнаты и переписывала адреса на карточки, чтобы не перепутать, кого нужно известить о смерти профессора. В графе «состоялось» оставалось свободное место. Кому-то предстояло сообщить артистам об отмене репетиции, отписать в городской клуб, найти родственников профессора, вернуть чужие книги. Рахиль справилась бы с частью дел лучше. Но Рахиль сейчас не позволяла никому подходить к семейным бумагам, а Вера не умела сидеть без работы, когда рядом есть чужая беда.
С утра ей передали записку: скрипачка из Симферополя заболела и не сможет приехать. Вера прочла это известие дважды. Невозможность одного концерта внезапно оказалась счастьем. Живая скрипачка могла заболеть, выздороветь, попросить перенести выступление. Келлер больше ничего не попросит.
В дверях появился Илья. Он держал журнал под мышкой.
— Вы собираетесь писать некролог? — спросил он.
— Пока нет. Сначала нужно отыскать документы. И потом, Илья, писать о человеке в день его смерти — дурная привычка. Слишком многое кажется окончательным.
— Он был замечательным учёным.
— Был. И невыносимым собеседником. Пожелаем ему сохранить оба качества там, где он теперь находится.
Она подвинула ему стул. Илья не сел: от вида стопки пригласительных карточек у него сжалось горло. Надпись «Киммерийские вечера» была отпечатана лиловой краской. Келлер всегда возражал против лиловой: считал, что на белой бумаге учёному подобает чёрная. Ратманов настоял на лиловой, поскольку художники, по его словам, отличаются от бухгалтеров прежде всего цветом чернил.
— Почему «Киммерийские»? — спросил Илья, хотя слышал ответ не раз.
— Потому что «Ялтинский кружок друзей искусства» звучит как вывеска над очередью за керосином. Потому что у Волошина есть Киммерия, а у нас — желание иногда разговаривать друг с другом, не предъявляя справку о политической благонадёжности. И потому что молодые поэты охотнее приезжают к древним грекам, чем к пожилой женщине, которая заставляет их исправлять рифмы.
Она сказала это с лёгкой иронией. Илья помнил свой первый вечер здесь четырьмя месяцами раньше: извозчик не захотел поднимать его к вилле за обещание будущего гонорара, и молодой поэт дошёл пешком, запыхавшись, с ботинками, белыми от пыли. На лестнице Вера отчитала его за стихотворение, которое он прислал, а потом пригласила к ужину. Он тогда решил, что нашёл второго учителя после собственной бедности.
— Я взял журнал у себя дома, — сказал он. — Там старый вариант вашего стихотворения.
Вера протянула руку, но он не отдал номер сразу.
— Нина Сергеевна и я хотим сравнить строки. Мы не будем делать выводов прежде, чем поймём последовательность редакций.
— Вы уже говорите её словами.
— Возможно. Они удобные. В них меньше поводов для ошибочного восхищения собой.
Вера взяла журнал. На её лице промелькнуло что-то, чего Илья не умел читать: то ли гордость за ученика, то ли боль от того, что он учится у другого человека.
— Когда поэт впервые перестаёт повторять моего любимого автора, мне следовало бы радоваться, — сказала она. — Я, к сожалению, не всегда достаточно благородна.
Илья сел.
За окном шёл рабочий ялтинский день. Рабочие у дороги передавали друг другу ведра с известью. Мимо ворот прошли две женщины с корзинами, споря о цене помидоров. На нижней террасе садовник чинил подпорную стену, которую летом тронула трещина. Дом прежде принадлежал людям, для которых существование персонала было таким же естественным, как существование стен. Теперь часть комнат занимал культурный клуб, а персонала стало вдвое меньше. Зато стены всё ещё ожидали прежнего уважения.
— В молодости я верила, что литература способна изменить человеческую природу, — сказала Вера, отодвигая журнал. — Теперь пробую хотя бы отучить молодых поэтов печатать всё, что они написали до завтрака. Результаты неутешительные.
— Из-за Ратманова?
— Из-за нас всех. Он занимался рукописями потому, что у него хорошие глаза. Келлер — потому, что любил сомневаться. Я — потому, что однажды написала стихотворение и позволила ему жить чужой жизнью. Никто не думал, что дело кончится кровью.
— Что значит «чужой жизнью»?
Вера опустила взгляд на лист. Она не ответила сразу.
— Когда вы станете старше, Илья, обнаружите, что некоторые ошибки не имеют даты. Сначала кажется: вот сейчас исправлю. А потом вокруг ошибки вырастает столько чужих надежд, что любое исправление начинают принимать за предательство.
— Мне сейчас двадцать восемь. Кажется, для ошибок уже достаточно.
— Достаточно для собственных. С чужими придётся подождать.
Он не возразил. Вера поправила очки и не стала продолжать.
✦ ✦ ✦
У «Киммерийских вечеров» не было настоящего устава. Было расписание чтений, коробка с добровольными взносами, несколько забытых книг и записная тетрадь Домны Павловны, где напротив каждого гостя стояло, сколько чашек он разбил или не вернул. Эта тетрадь была самым надёжным архивом кружка: писатели охотно преувеличивали своё участие в истории, а Домна неизменно требовала возмещения за стакан.
Когда Орлов попросил предоставить историю вечеров, Домна принесла именно свою тетрадь. Следователь некоторое время перелистывал страницы, не понимая, почему рядом с именем известного поэта написано «две тарелки, одна цела».
— Человек был невнимательный, — объяснила Домна. — Но вторую тарелку оставил в целости. Нельзя же только дурное записывать.
Орлов попросил Веру дать отдельно перечень выступавших и список лиц, имевших доступ в служебные комнаты. К нему пришёл Долин с просьбой немедленно опровергнуть слухи о связи кружка с иностранными агентами.
— Какие слухи? — спросил Орлов.
— Которые неизбежно возникнут. Смерть известного профессора на частном вечере — готовый повод.
— Тогда вы опережаете события. У нас пока и преступника нет, а у вас уже иностранные агенты.
Долин побагровел.
— Я пытаюсь сохранить репутацию людей искусства.
— Сохраните сначала собственные показания. Вы вчера вечером находились во дворе или в столовой?
— В обоих местах. Не одновременно.
— Это уже хорошо.
Вере пришлось вмешаться, пока юный критик не доказал, что чувство юмора может превратиться в уголовную улику. Она отвела его к окну и попросила пока никому не рассказывать о готовящейся зарубежной публикации.
— Значит, вы признаёте, что есть что скрывать, — заключил Долин.
— Михаил, — сказала она, — скрывать и не разбрасывать — разные вещи. Вы же не читаете вслух свой дневник на рынке.
— Я не веду дневника.
— Как жаль. Иногда полезно оставить доказательство того, что мы бываем умнее собственных статей.
Он собирался ответить резко, но увидел в её глазах настоящую усталость и промолчал.
На стене висели фотографии прежних встреч. В середине одной — Ратманов в распахнутой рубашке, окружённый студентами. На снимке он держал за плечо худенького студента, улыбавшегося так широко, будто ему только что вернули возможность учиться. На другой фотографии стояла женщина со скрипкой, которой кружок собирал деньги на лечение. Письмо о помощи хранилось в той же папке, что и расписание репетиций. Художник сам нашёл врача, оплатил дорогу и послал на станцию человека встретить её семью.
Когда Илья увидел это письмо, привычная версия Ратманова как самовлюблённого фальсификатора показалась недостаточной. Он вспомнил, как тот прошлой весной перенёс на руках тяжёлый ящик с рояльными нотами, чтобы Рахиль не надорвала спину, хотя мог попросить садовника. Добрые поступки оставались добрыми, даже если их совершил подозреваемый. Именно поэтому от подозрения делалось мучительнее.
Вера застала Домну у шкафа с чужими шарфами. Женщина перебирала их с видом кладовщика, которому велели описать имущество затонувшего корабля.
— Этот Ратманов привёз прошлой зимой, — говорила Домна. — Этот Долин забыл. А вон тот, серый, принадлежал покойному. Вернее, принадлежит. Не знаю, как теперь говорить.
Вера взяла шарф Келлера. Он был из грубой шерсти и пах табаком, хотя профессор всякий раз обещал бросить курить. На бахроме запуталась нитка. Вера разглядела её и поняла, что сейчас заплачет от этой совершенно незначительной детали.
— Оставьте на месте, — попросила она.
— Хотела проветрить.
— Потом.
Домна молча вернула шарф. Вере вдруг захотелось объяснить, почему она говорит так резко: просто страшно, что кто-то начнёт аккуратно убирать вещь за вещью, пока от Вениамина Сергеевича не останется ничего, кроме даты. Но Домна не требовала объяснений. Она и сама знала.
— Он вчера просил испечь пирог с яблоками, — сказала она. — Говорил, утром будет разговор длинный, пригодится. Я ещё подумала: наконец-то учёные хотят заняться чем-то съедобным.
Вера закрыла шкаф.
— Испеките.
— Для кого?
— Для нас. Для тех, кому придётся дальше с ним спорить, хотя его уже нет.
Домна посмотрела на неё исподлобья.
— Учёных за столом кормить не страшно. Страшно, когда они после еды начинают думать, что всё им позволено.
Вера не ответила. У дверей хотела что-то добавить, но Домна уже несла на кухню посуду.
✦ ✦ ✦
Спор о Фирковиче состоялся в августе, когда Келлер был ещё жив и полагал, что всякую неточность можно исправить карандашом.
О нём напомнила Рахиль. Она вошла в бывшую курительную комнату с тонкой серой папкой и застала Веру, Илью и Орлова над списком участников. Следователь попросил рассказать, когда впервые возникли сомнения в происхождении семейных рукописей.
— Не сомнения, — поправила она. — Разногласия в том, что называть доказательством. Сомневались все, даже Келлер. Только некоторые об этом забывали, когда подписывали заключение.
— Кто?
Рахиль посмотрела на Веру. Та спокойно выдержала взгляд, но её рука на столе заметно сжалась.
— Александр Павлович уверял, что можно восстановить старую историю вещи по поздней записи, если реконструкция согласуется с преданием. Профессор возражал: поздняя запись рассказывает прежде всего о времени, когда её сделали.
— В связи с Фирковичем? — спросил Илья.
— Да. Они спорили о старых коллекциях и о том, что можно и чего нельзя заключать из надписей. Келлер никогда не говорил, будто всё у Фирковича поддельное. Он говорил: лист может быть старым и подлинным, а приписанная ему дата — ошибочной. И от этого лист не становится менее ценным.
Вера подняла глаза.
— Вы помните и его слова?
— Помню собственный страх. У меня были на столе бумаги семьи, а мужчина, которого я уважала, рассказывал, что учёные способны ради благой цели поправить их историю. Я спросила, кто позволил. Он засмеялся.
— Кто засмеялся? — уточнил Орлов.
— Ратманов.
— Что ответил?
— Что потомки будут благодарны, если вещь станет значительнее. Келлер сказал: потомки имеют право не быть обманутыми. После этого мужчины поссорились, как ссорятся мужчины, когда оба уверены, что объясняют женщине историю её собственной семьи.
Илья невольно улыбнулся. Рахиль заметила и тоже улыбнулась, но сразу посерьёзнела.
— Тогда это казалось всего лишь тяжёлым разговором. Теперь я боюсь, что кто-нибудь отнесётся к нему как к признанию. Нельзя ставить человеку в вину то, что он однажды сказал глупость за обедом.
Орлов кивнул.
— Для убийства этого мало. А кто хранил оригинальную семейную тетрадь?
— Она была у меня. В библиотеку профессор приносил копии и несколько отдельных листов, которые я разрешала смотреть при мне. Два раза. Под конец он работал с экземпляром, переписанным для кружка. Хотел проверить, почему тексты расходятся.
— Следовательно, вопрос об оригинале пока открыт, — сказал Орлов.
— Он открыт для разговора. Не для выемки без разбора.
— Будем разбирать.
Рахиль слегка выпрямилась. Ей редко обещали такое не как одолжение, а как порядок работы.
Илья вспомнил, как Нина ночью отказалась переписывать с предметов, изъятых следствием. Тогда эта осторожность казалась мучительной. Теперь он понял: если потерять сведения о том, из чьих рук к кому переходила бумага, даже подлинный документ можно заставить говорить неправду.
Он хотел сообщить это Нине, но удержался. Она уже знала.
✦ ✦ ✦
Кирилл Данилович Юдин не любил выступать перед публикой. Торговый разговор с одним собеседником он считал честнее речи для десятерых. Но к середине утра в кабинете Веры собрались именно десять человек: участники кружка, служащие, люди из соседнего культурного учреждения и двое, явившиеся узнать, состоится ли запланированный концерт.
Юдин потребовал оставить вопрос поездки до вечера. Вера ответила, что ожидать вечера больше нельзя: люди уже приезжают за обещанными бумагами.
— Какими обещанными? — раздражённо спросил предприниматель. — У нас есть переписка о местах на международном рейсе, но у половины желающих нет ещё необходимых выездных документов. Нельзя продавать надежду по цене билета.
— Никто не продаёт, Кирилл Данилович. Мы помогаем тем, кому трудно выбраться из круга знакомых стен.
— Прекрасно сказано. Только на пристани такую фразу не примут вместо паспорта.
На словах «на пристани» Долин поднял голову. Ему хотелось знать, обсуждают ли отъезд всерьёз. Несколько человек переглянулись: они надеялись уехать учиться или работать и до сих пор боялись произнести это вслух. Илья вспомнил Нину, которая говорила о другом берегу моря, не называя места. Её имя было где-то в этих списках — или только в обещаниях.