Мой опасный хирург. Контракт на мою жизнь

Глава 1

Служебный лифт стоял пустой, и я старалась не смотреть на охранника в конце коридора. Утром он развернул меня с таким видом, будто я пришла просить у него денег. «Инцидент с родственником». Не с отцом даже — с родственником. Я прижалась лбом к стеклу: пусть решит, что разревелась и теперь успокаиваюсь. Мне нужно было попасть к ректору раньше, чем он уйдёт. По телефону мама уже второй раз спрашивала, собрала ли я вещи.

Двери лифта пока оставались открыты. Я с детства угадывала расстояния лучше папы: стоило ему сказать «ещё чуть-чуть», как уже знала, что инструмент пройдёт. За это умение и получила стипендию. Сейчас прикидывала куда менее достойную вещь — успею ли войти, прежде чем охранник заметит. Просвет сужался. Я прижала локти к бокам и шагнула.

Двери сомкнулись у меня за спиной. Лифт дрогнул, опускаясь в недра здания, где запах хлорки забивал горло сильнее любой вони нищеты.

Полина ждала у лифта с несколькими ребятами нашего курса. Халат на ней был свежий, без единой складки; я утром успела только пригладить свой ладонью. Обойти их можно было справа, но там стояла она. Я задержалась, давая дверям закрыться за спиной, и решила пока ничего не говорить.

— Алиса Ветрова, — протянула она, будто пробуя слово на вкус. — Ты ещё здесь? А я думала, твой отец уже объяснил следователям, чем отличается скальпель от отвертки. Или он перепутал их в тот вечер, когда пациент умер?

Кто-то за Полиной засмеялся раньше остальных, с готовностью подхватив её шутку. Я посмотрела именно на него. Парень, у которого на прошлом занятии вытаскивала из препарата сломанный кончик иглы. Он сразу уткнулся в телефон. Полина продолжала смотреть на меня — ждала, что начну оправдывать папу перед её свитой. Я сжала кулаки в карманах халата. Про отвёртку запомнила. А объяснять ей, какими инструментами работает мой отец, не собиралась.

Чтобы пройти, пришлось повернуться боком: Полина не уступала дорогу. Я задела её плечом, услышала возмущённый вздох и едва не обернулась. Вот этого она и добивалась. Ещё пять минут ругани здесь — и ректор успеет уехать. Я пошла дальше, считая двери до его кабинета. На третьей счёт сбился; пришлось начать заново.

Портрет за ректорским столом висел слишком низко: человеку на нём словно требовалось заглядывать в документы. Я уставилась в нижний край рамы. Смотреть на ректора хотелось меньше. Он не предложил сесть, а я не стала спрашивать, можно ли.

— Академия не благотворительная организация, Алиса, — его голос был бархатным и твердым, как камень. — Долг твоего отца по предъявленному иску о компенсации морального вреда составляет три миллиона рублей. Отсрочка невозможна. Исключение неизбежно.

Он отодвинулся от стола. Значит, цифры уже сказал, теперь ждёт, что попрошу поблажку. Я не двигалась.

— Однако... есть пути решения. Некоторые студенты проявляют особую... гибкость в вопросах сотрудничества с научными группами. Есть один проект, требующий специфического материала. Возможно, тебе повезло попасть в нужное время в нужную лабораторию.

У меня под языком набралась слюна. На секунду я решила, что сейчас меня вырвет прямо на его ковёр — красивый, наверняка дороже нашего дома. Отец сидел в СИЗО. Мама, заканчивая каждый звонок, просила хорошо есть, а сама не могла назвать, что ела на ужин. Три миллиона я не заработаю ни за лето, ни за несколько лет. Ректор ждал ответа и уже тянулся к папке, чтобы закончить разговор. Я сглотнула. Нет, папку он пока не закроет.

— Где мне подписать? — спросила я, глядя на папку у его руки. Ректор усмехнулся, удовлетворенно кивнув кому-то в темном углу кабинета.

До лаборатории пришлось спуститься в подвал. Матвей перебирал инструменты, не поворачиваясь ко мне. На лотке каждый лежал отдельно; он поправил один и вернул на то же место. Я смотрела на его спину и ждала, когда наконец заметит, что привели меня, а не новую пробирку.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. — Подпиши.

Первая страница выглядела почти прилично. Фамилия, паспортные данные, график. Я перелистнула дальше, задерживая большим пальцем края листов, чтобы Матвей не мог забрать договор до того, как дочитаю. Согласие на процедуры. Ответственность за побочные эффекты. А внизу — отказ от претензий при инвалидности или смерти. Этот пункт набрали мельче остальных. Я перечитала его дважды: здесь они даже размером букв пытались заставить меня промолчать.

Я держала ручку, а подписать ещё не могла. В договоре было моё полное имя. На следующих страницах — уже «субъект». Очень хотелось заставить его прочесть вслух хотя бы первую.

Я перехватила ручку и швырнула ему в спину. Удар пришёлся в лопатку. Матвей обернулся только после того, как она упала; я успела пожалеть — не о броске, о том, что теперь придётся самой поднимать. Он посмотрел на пол, потом на меня. Я осталась стоять на месте.

— Дерзко, — произнес он. — Но дерзость не заменяет подпись.

Я подняла ручку с пола, вытерла её о рукав своего халата и поставила свою фамилию. Чернила легли жирно, чернея на бумаге, как рана.

— Первый тест, — объявил Матвей, убирая договор в сейф. — Стой на краю стола. Завяжи глаза.

Мне дали повязку. Завязывая её, я специально затянула узел туже: не хочу, чтобы потом сказал, будто подглядывала. На краю стола пришлось поставить ноги рядом. Я слышала, как он взял инструмент, и ждала касания. Скальпель прошёл у горла. Не знаю, сколько оставалось до кожи; угадывать с закрытыми глазами было страшнее, чем смотреть.

Я прижала язык к нёбу, чтобы не сглотнуть под лезвием. Подбородка коснулся холодный край. Если сейчас дёрнусь, он запишет «не выдержала», хотя меня сюда привели ради долга, а не этого фокуса. Я стояла и ждала, когда отнимет металл.

Он отнял скальпель. В темноте стало слышно, как я дышу, и сразу захотелось спросить, достаточно ли ему.

— Хладнокровие на грани шока, — пробормотал он себе под нос. Затем снял с меня повязку. Он задержался взглядом на моих ногах. Я всё ещё стояла у края. Хотелось слезть без разрешения, но подождала, пока уберёт инструмент.

— Условия сделки, — продолжил он, начиная ходить по лаборатории, как тигр в клетке. — Долг будет списан только при условии полного подчинения моему графику тренировок. Они будут разрушать твой сон, твои мышцы, твою нервную систему. Если ты сорвешься, если сдашь любой экзамен ниже среднего балла курса — контракт аннулируется. И твой отец получит срок. Реальный срок.

Я посмотрела на свои руки. Они все еще дрожали, но теперь от напряжения, а не от ужаса. По этому договору ему принадлежало моё время. Но он уже требовал большего: каждого вздоха, каждой мысли. И я ещё не знала, чем смогу расплатиться, не отдав себя целиком.

— Принято, — сказала я.

У порога я едва не зацепилась носком за пол. Матвей догнал, набросил куртку на плечи. Тяжёлая ткань придавила халат, зато перестало знобить. Я хотела спросить, зачем, но пришлось бы повернуться к нему вплотную. Сцепила полы куртки у груди. Пусть думает, что мне всё равно, если ему так удобно. Мне сейчас хотелось тепла.

Из подвала можно было пройти прямо к общежитию. Я выбрала этот выход: ещё одного разговора с охраной не выдержу. У подъезда стоял Денис. Думала проскочить мимо, но он держал конверт и смотрел именно на меня, а не поверх головы, как обычно.

Он не поздоровался. Просто протянул мне конверт. Бумага была мятая, дешевая.

— Матвей думает, что ты просто глупая стипендиатка, которая попалась на крючок, — шепнул Денис, его голос был едва слышен над шумом ветра. — Но я видел твои руки на вскрытии. Ты знаешь, где зарыта правда.

На фотографиях был папа в своём старом пальто. Я узнала рукав, где мама когда-то перешила пуговицу. Рядом человек, похожий на ректора. Снимок мутный, лица пришлось поднести к свету подъездной лампы. Дата — за неделю до операции. Я проверила ещё раз. Папа не рассказывал про эту встречу.

Я перебрала снимки: вдруг найдётся лицо резче? Папа рассказывал даже о поездках за запчастями. Эту встречу пропустил. Или я не слушала? Дату сверила на обоих фото. Ректора пока нечем обвинить. Спросить о встрече можно — если узнаю, откуда у Дениса эти снимки.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я, поднимая глаза на бледное лицо Дениса.

Он не ответил. Только повернулся и исчез в тени коридора, оставив меня одну с этой правдой, тяжелее любого долга.

Я прижалась к стене общежития. Куртка Матвея всё ещё согревала, хотя хотелось сбросить её на асфальт. В руках были фотографии отца. Они не объясняли, кто виноват, но теперь у меня был вопрос, от которого ректору придётся уворачиваться.

Я убрала фотографии в конверт и проверила, застёгнут ли карман куртки. Двести шесть костей — папа заставлял меня учить их названия, пока другие девочки зубрили стихи на школьный праздник. Тогда я злилась. Сейчас перебирала названия про себя, чтобы не побежать обратно в кабинет и не потребовать объяснений, которых мне не дадут. Куртку придётся вернуть. Подпись уже не вернёшь. Зато фотографии у меня, и утром я снова приду.

Глава 2

Я принесла Матвею папку с документами отца и специально положила её поверх журнала, который он читал. В коридоре дважды проверила порядок листов: аннулированная лицензия, иск, копия подписи под операцией. Отец говорил, что её не проводил. Я хотела услышать от Матвея хотя бы одно возражение по существу, а не снова про мою слабость. От его мыла пахло сандалом. У себя дома мы резали брусок хозяйственного пополам, чтобы хватало на кухню и в ванную.

Он продолжал читать журнал, передвинув мою папку. Я следила за пальцами: длинные, с короткими ногтями, совершенно спокойные. Ему сейчас не требовалось отвечать ни за одну из моих бумаг.

— Статистическая погрешность, — бросил он, не глядя на меня. Звук был сухим, как треск пересохшей ветки. — Выходите. Пока я не вызвал охрану. Мне не нужны истерики, Алиса. Академия терпит слабых, но не любит тех, кто пытается впарить мне мусор.

Матвей смахнул папку со стола. Я успела схватить только обложку; листы разлетелись у его ботинок. Один лёг текстом вниз, и он поставил на него ногу. Не заметил или сделал нарочно — не знаю. Мама разглаживала эти копии утюгом через полотенце, прежде чем отдать мне. Я смотрела на край бумаги под подошвой и не могла заставить себя наклониться.

Села напротив. Юбка собралась под коленями, я одёрнула её одним движением и положила пустую обложку на стол. Он поднял глаза только после скрипа стула. Хорошо: теперь ему придётся смотреть на меня, а не в свой журнал. Под столом лежали документы, на которых я собиралась строить разговор. Я не могла собрать их, не встав, и не вставала из упрямства. До смешного дорогое упрямство.

— Вы уверены, что хотите быть здесь? — спросил он тихо.

— Я уверена, что хочу, чтобы мой отец не сидел в тюрьме за то, чего не совершал, — ответила я. Мой голос не дрогнул.

Он встал и обошёл стол. Пришлось запрокинуть голову: иначе его лица совсем не было видно. Он наклонился к моему уху. Я не отодвинула стул, хотя захотелось. Пусть хотя бы не думает, что сможет согнать меня отсюда одним шагом.

— Знаешь, что может случиться с той, кто будет лгать ректору? — прошептал он прямо в ухо. Голос был бархатным и опасным, как скальпель перед разрезом. — Тебя вышвырнут. Никто не возьмет на работу врача с пятном позора. Ты никогда больше не сможешь держать инструменты. Ни в операционной, ни дома. Ты станешь никем. Пустым местом.

Я сидела, а колени всё равно задрожали, будто мне предстояло стоять перед ним час. Он перечислял, кем я не стану. Врачом, хирургом, никем. Последнее слово оказалось самым неприятным: в деревне меня до сих пор называли «наша будущая докторша», даже женщины, которым я не нравилась. Я прижала пятки к ножкам стула и посмотрела на его горло. Матвей сглатывал между фразами. Угрожать без передышки не мог даже он.

Я подняла глаза. Пока я слушала, он уже успел меня рассмотреть. Теперь хотелось задержать его тем, что знаю, а не тем, как боюсь.

— Вы хотите проверить гипотезу о нейропластичности при экстремальном стрессе? — спросила я ровным, почти скучающим тоном. — Я идеально подхожу. У меня нет ничего, кроме нервов. И они у меня стальные, Матвей Аркадьевич. Используйте это или потеряйте единственный шанс на чистый эксперимент.

Он замолчал. Я всё ещё держала подбородок поднятым и ждала ответа. Руки лучше не показывать: голос получился увереннее, чем пальцы.

Полина вошла без стука. Я узнала каблуки ещё до её голоса и не повернула головы — ей наверняка хотелось, чтобы смотрели все. Матвей тоже сначала не обернулся. Хорошо бы он хотя бы раз разозлился на незваного гостя сильнее, чем на меня.

— Матвей! — её голос звенел фальшивой радостью. — Опять возишься с этой... провинциальной дрянью? Она пыталась подлизаться к папе через тебя? Избавься от неё, пока она не опозорила весь курс своими жалобами. Если ты не выгонишь её сейчас, я расскажу отцу о твоих «неуместных» интересах к студенткам.

Полина сделала шаг внутрь, протягивая руку, чтобы схватить меня за плечо и буквально вытолкнуть из кресла.

Матвей не повернул головы. Он шагнул к двери и, оттеснив Полину в коридор, закрыл её перед самым носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Полина застучала в дверь. Я прислушалась: одно дело, когда она смеётся перед свитой, другое — когда её не пускают. Матвей повернулся ко мне, и я поспешила убрать улыбку. Не хочу платить за это минутное удовольствие следующим его приказом.

— Она мешает, — констатировал он. — Как и ты. Но ты полезнее.

Он вернулся к столу и достал из ящика тонкую папку. Положил передо мной.

— Дополнение к контракту. Личный исследовательский проект.

Я открыла первую страницу. Текст был набран мелким шрифтом, юридически выверенным и чудовищным. Полный доступ к биометрическим данным. Изоляция в лаборатории на период тестирования. Право проводить любые процедуры без предварительного согласия в моменты «кризисного состояния». Запрет на коммуникацию с внешним миром.

— Подпиши, и я займусь долгом твоего отца. Практика и обеспечение — с завтрашнего утра, списание долга — после выполнения всех условий, — сказал Матвей, наблюдая за моей реакцией. — Не подпишешь — завтра будешь собирать мусор в общежитии, а твой отец останется в СИЗО по обвинению в мошенничестве. Выбор прост.

Запрет на связь перечитала дважды. На бумаге это всего несколько слов, а дома мама будет ждать моего звонка. Я поискала срок изоляции. Без точной даты он мог удерживать меня столько, сколько ему удобно.

— Что случится, если я откажусь во время теста? — спросила я, не поднимая глаз.

Матвей помолчал.

— Тогда ты потеряешь всё. И свободу, и семью, и карьеру. Но я буду знать, что ты слабая. А слабые мне не нужны.

Я держала страницу за угол, не давая ей дрожать. Матвей ждал подписи. Где-то за дверью Полина ещё ругалась с кем-то, и мне захотелось открыть ей, вытолкнуть договор в коридор: на, попробуй сама. Но ей никогда не принесут такой договор. Я вспомнила, как отец складывал дипломы в коробку и не мог найти крышку, хотя она лежала рядом. Молча отложила страницу.

Папа разбирал сертификаты так долго, будто надеялся найти среди них разрешение работать дальше. Я тогда помогала складывать. Теперь сидела перед другим документом и не могла попросить его совета.

Я подписала, сильно нажимая: последняя буква почти прорвала лист. Размазала её пальцем. Фамилию можно разобрать, аккуратность Матвею не достанется.

Подняла глаза на Матвея.

— Я не слабая, — произнесла я четко. — Я просто дорогая.

Он забрал лист. Я посмотрела на свою подпись, прежде чем её закрыла следующая страница. Хотелось спросить, сколько времени будет помнить мою фамилию, раз всё остальное удобнее называть объектом.

— Хорошо. Правила игры. Снимай куртку. Телефон сюда.

Снять куртку оказалось хуже, чем подписать. Её тепло я успела принять за передышку, а теперь он отнимал и эту мелочь. Телефон лежал в кармане. Без него я не узнаю, звонила ли мама, но попросить оставить связь значило подарить Матвею ещё один способ давить. Я решила проверить хотя бы его руки — если уж свои должна отдать под его тесты.

Я молча сняла куртку, аккуратно сложила её на край стула. Достала телефон. Экран был черным зеркалом, отражающим моё бледное лицо. Я протянула аппарат Матвею, но специально ослабила хватку.

Телефон соскользнул с пальцев, падая экраном вниз.

Матвей успел поймать телефон. Я следила не за аппаратом — за пальцами, ещё секунду назад свободно лежавшими у него вдоль тела. Перевернул, проверил экран, вернул. Хотелось сказать: вот видишь, бывает, что и ты должен подстраховать чужую ошибку.

— Сим-карту, — потребовал он.

Я вытащила маленький прямоугольник пластика и положила на стол.

— Связь только через меня, — сказал он, убирая сим-карту в свой карман. — Теперь ты моя собственность. Иди в лабораторию. Начнем сегодня же.

За дверью я задержалась, натягивая куртку. Один рукав вывернулся, пришлось расправлять его, зажав телефон под подбородком. Привычное движение — и привычное желание проверить сообщения. Потом вспомнила про сим-карту в кармане Матвея. Экран был исправен, телефон был мой, а воспользоваться им, как утром, уже нельзя. Я убрала его поглубже. В лаборатории он не должен увидеть, как быстро я потянулась обратно к маме.

У лифта меня ждал Денис Крылов. Ассистент патологоанатома, тихий парень с вечными тенями под глазами и руками, всегда холодными после вскрытий. Он смотрел куда-то сквозь меня, но я видела, как напряглись его челюсти.

Денис отвёл взгляд. Хотелось задержать: что услышал обо мне?

Матвей подошёл за мной к лифту. Денис сразу отвёл глаза, и я поняла: говорить не будет. Следила за его руками. Он достал из кармана сложенный листок и вложил мне в ладонь, когда я шагнула в кабину.

Денис прошёл мимо, будто ничего не сделал. Я сжала бумажку. Матвей остановился у дверей и усмехнулся: видел. Но листок не отобрал. До следующего приказа у меня оставалось хотя бы несколько секунд прочитать.

Двери лифта сомкнулись. Свет мигнул.

Я развернула листок ниже уровня куртки, чтобы Матвей не прочёл через плечо. Денис писал торопливо, но последнюю фразу обвёл почти аккуратно. Я перечитала её, проверяя, правильно ли разобрала слово:

«Он лжет про твои кости. Они не ломаются. Они растут.»

В отражении дверей он стоял за моим плечом. Слишком много места занимал и сам, и отражение. Я убрала записку в карман и посмотрела на табло: скоро можно выйти, отойти хотя бы на шаг.

Лифт поехал вниз, в темноту.

Глава 3

Я чувствовала холод не кожей, а костями.

Матвей снова раскладывал инструменты, и я старалась запомнить порядок. Этот для надреза, этот для шва — всё знакомое. Незнакомым оставалось только то, что сегодня работать собирались на мне. Я остановилась у стола, не снимая халата раньше приказа.

— Снимай всё лишнее, — бросил он, не поднимая глаз. В его голосе не было ни издевки, ни желания. Только сухая констатация факта. — Датчики позиционируются на ключице и межреберных промежутках. Ткань искажает сигнал.

Я ухватилась за край халата. На ключице и между рёбрами — значит, футболку придётся снять. Вчера я согласилась на процедуры, но вчера это были строчки. Сейчас передо мной стоял мужчина, которого я ненавидела, и ждал, когда начну раздеваться. Я разжала пальцы на ткани. Пусть хотя бы не получит удовольствия от долгих уговоров.

Халат сняла первой вещью, футболку — второй. Её шов зацепился за ухо, пришлось поправить волосы, и эта маленькая задержка показалась ужасно длинной. В спортивном бюстгальтере можно было бы ходить в зале. Здесь я всё равно чувствовала себя раздетой.

Он поднял скальпель. Я перевела взгляд с лица на лезвие: лучше увидеть его вовремя, чем потом ловить себя на каждом его движении.

— Не дрожи, — прошептал он. Кончик инструмента коснулся моего предплечья. Холод металла обжег кожу. — Ты должна быть спокойной, чтобы я мог измерить базовый уровень стресса. Если ты будешь трястись, данные будут мусором. А мусор мне не нужен.

Он смотрел на кожу, я — на его кисть. Указательный палец лежал на инструменте слишком напряжённо. Что, Громов, боишься, что дёрнусь и испорчу тебе красивую таблицу? Я перестала отводить глаза. Если надрез всё равно будет, я хочу увидеть мгновение перед ним. Тогда хотя бы эту секунду не отдам ему целиком.

— Приготовьтесь, — сказал Матвей.

Он сделал надрез на предплечье. Короткий, поверхностный, но достаточный, чтобы кожа разошлась. Боль ударила тупой волной, отдавая в предплечье. Капля крови скатилась по локтю, оставляя красный след на белой простыне стола.

— Красивый шрам будет, если не дёргаться, — произнес он вслух, фиксируя время на секундомере. — Зрачок не расширился. Пульс ровный. Интересное совпадение для девятнадцатилетней девочки из провинции.

На белой простыне осталось пятно. Я следила, как оно увеличивается, вместо того чтобы смотреть на лезвие. Один, два, три. На третьем счёт начинался заново — дальше мешала боль. Представляла папин банковский счёт, но цифры туда никак не ложились: на простыне была моя кровь, и сколько она стоит, решал человек с секундомером. Я перестала считать. Лучше запомню, сколько времени он даст ране кровить.

Полина впустила за собой нескольких ребят. Они остановились в дверях, но один вытянул шею, чтобы получше видеть. Я смотрела на него и хотела спросить, хорошо ли приготовился к следующей паре, если на эту у него хватило времени.

— О, какая трогательная сцена, — протянула Полина, оглядывая мою обнаженную спину и окровавленную руку. Её глаза скользнули по Матвею, затем снова вернулись ко мне, наполненные ехидством. — Матвей, ты уверен, что не слишком жесток со своей новой игрушкой? Или это часть вашей личной игры?

Они захихикали. Матвей занимался инструментом и не обернулся. Я сильнее прижала локоть к боку, стараясь не дать им увидеть, как щиплет порез.

Я резко отдернула руку, прижимая кровоточащее предплечье к груди. Боль вспыхнула заново, но я не поморщилась. Я посмотрела на Полину сверху вниз, игнорируя стыд, который она так старательно пыталась на меня навязать.

— Это медицинская процедура калибровки биосигналов, а не игра, — сказала я, прикрыв рукой порез. — Если вам интересно наблюдать за работой нервной системы человека в экстремальных условиях, запишитесь в очередь через деканат. Сейчас здесь идет работа.

Полина открыла рот. Я ждала её ответа, уже готовая повторить про очередь. Но Матвей заговорил раньше. Это его комната; пусть хоть дверь закроет сам, если больше ни во что не вмешивается.

— Вы свободны, — сказал он спокойно, даже не повышая тона. — Дверь закройте. Плотно.

Они вышли. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Матвей посмотрел на меня, потом на стол. Я ещё держала руку у груди. Хотелось успеть надеть футболку, прежде чем придумает следующую проверку.

— Ложись на стол, — приказал он. — ЭЭГ подключается теперь.

Я легла так, чтобы не задеть порез. Он закреплял датчики, а я следила, не перетягивает ли провод предплечье. Вопросы начались раньше, чем удалось устроиться удобнее: где росла, кто учил шить, что почувствовала после папиной лицензии.

На вопрос о лицензии я ответила слишком быстро. Матвей повторил его, чуть изменив формулировку. Он ловил именно этот момент: где я перестану говорить как студентка и начну как дочь. Я уставилась в лампу над столом. Папа учил меня сначала представлять поле, потом брать инструмент: что вижу, что трогаю, куда иду дальше. Сейчас инструмента не было. Остался этот порядок, за него я и держалась.

Закрыла глаза, чтобы убрать его лицо. Представила сосуды из атласа, который папа подарил мне на поступление. У него были потёртые уголки и карандашная галочка возле каждой страницы, разобранной вместе. Нашла в памяти страницу с предплечьем. Дошла до галочки. По коже всё ещё щипало, Матвей всё ещё задавал вопросы, но теперь между его голосом и мной помещался целый разворот.

— Ответь мне, Алиса, — голос Матвея стал резче. — Почему ты плачешь внутри?

— Я не плачу, — ответила я, не открывая глаз. Голос звучал глухо, отстраненно. — Я анализирую.

Я приоткрыла глаза: график на мониторе почти не изменился. Я хотела узнать, как он объяснит эту ровную линию, после всех вопросов про папу. Но Матвей уже потянулся к распечатке.

Матвей рванул распечатку из принтера. Бумага шуршала, как сухие листья.

— Ты врешь, — прошипел он, нависая надо мной. — Или принимаешь препараты. Невозможно сохранять такой контроль после такого унижения и физической стимуляции. Это нарушение условий честности контракта. Я могу расторгнуть сделку прямо сейчас. И твой отец останется под следствием.