Про пальмы и пионерский галстук

Из дневника Светы Отроховой

Военный городок N., недалеко от Потсдама, Германия

<23 января 1991 г.>

У меня еще нет груди! У Лариски уже большая, она ее даже стесняется и ходит сгорбившись. Глупая! Если бы у меня была такая, ходила бы, гордо ее выпятив и расправив плечи. А у меня ничего нет. Еще мама масла в огонь подливает, говорит, что не ем ничего, поэтому сиськи не растут. Худая слишком. У мамы грудь в 11 лет расти начала. Сейчас, хоть и небольшая, но красивая. А мне через полгода 14, и даже намека нет.

<24 января 1991 г.>

В школе мальчишки из параллельного класса сказали: «Доска!», – и громко засмеялись. Сделала вид, что ничего не расслышала. Дураки! Когда пришли автобусы, которые обычно возят из школы в наш городок, я специально пропустила этих мальчишек вперед и села в другой автобус. Пусть они уже не обращали на меня внимания, но на всякий случай.

<25 января 1991 г.>

Вчера приходила в гости Лариса, уговаривала пойти погулять. На улице сыро, слякоть, и мокрый снег падает, куда идти? Долго упрашивала. Говорила, что просто прогуляемся. А что я не видела? Шесть лет уже здесь живем. Обходила все вдоль и поперек.

Железная дорога разделяет наш городок пополам. Основная военная часть и жилые дома находятся на одной стороне, а на другой – авторота, несколько домов, где живут немцы, и магазин, тоже немецкий. В тот магазин не люблю ходить, так как языка не знаю (в школе у нас английский), а объясняться знаками и жестами как-то стыдно. Да и вообще, там особо не разрешается бывать. Мальчишки, конечно, бегают, когда в казаки-разбойники играют.

В общем, не удалось Ларисе уговорить меня выйти на улицу. Она сразу загрустила и очень быстро ушла к себе домой. И что ей в такую пакостную погоду в тепле не сидится?

<29 января 1991 г.>

Это все из-за плавания. Груди нет, а плечи широченные. Мужская какая-то фигура, даже смотреть в зеркало противно. А мама опять: «Если к 14 не начала, то и не вырастет совсем или крохотная будет. Как детей будешь выкармливать?» Мне плакать хочется, а она… Понимаю, не со зла, переживает просто. Но от этого еще тяжелее.

<2 февраля 1991 г.>

Через две недели соревнования. Не хочу идти! Классная придумала забаву – привести туда весь класс, чтобы поддержать меня. Ужас просто!

Как я в купальнике перед всеми выйду? Только опозорюсь. Папа сказал, когда я пожаловалась: «Наличие или отсутствие груди не может опозорить человека. Позорят его только собственные поступки. Ты – дочь советского офицера и должна стойко переносить неприятности и невзгоды». И смотрел на меня строго, как будто ждал, что я встану навытяжку, отдам честь и выкрикну: «Есть, товарищ полковник!»

<5 февраля 1991 г.>

Как же он не понимает? Все будут смеяться надо мной! На это у папы свой ответ: «Не страшно, когда над тобой смеются. Страшно – когда из-за тебя плачут». Ответила, что тут совсем другое, что это унизительно для меня. Папа тут же кивнул: «Да, это испытание. С общечеловеческой точки зрения оно смехотворно и ничтожно, но для тебя, судя по всему, оно очень серьезное. Именно поэтому ты должна его пройти. И пройдешь его, ведь ты – дочь советского офицера». Вот такой диалог у нас получился…

<10 февраля 1991 г.>

Сижу вчера в комнате, делаю уроки. Вдруг слышу странный стук в стену, а потом громкий вой нечеловеческий. Очень испугалась. Сначала мне даже показалось, что это воет собака. Уроки делать не могу, сижу и трясусь от страха. Родители пришли с работы, тоже сразу услышали. Папа пошел разбираться. Его больше часа не было. Мама хотела следом идти, но звуки прекратились, поэтому мы решили папу дождаться.

Когда он вернулся, то выглядел очень усталым. Оказалось, это в квартире майора Остапенко. У них в Союзе единственный сын, которому 21 год, разбился насмерть на машине. А они даже на похороны не могут к нему поехать. Выла, вернее, плакала жена Остапенко. Сам майор молча головой об стену бился – от горя и безысходности. Папа сказал, все лицо в крови. Он их, как мог, успокоил, обработал рану. Плач больше не было слышно. Но стук через некоторое время возобновился. Всю ночь его слушала. Только под утро смогла уснуть под этот жуткий, мерный стук.

<12 февраля 1991 г.>

Поняла, что взрослым служить за границей не так и здорово. Приходится часто жертвовать личным ради службы и долга. У людей горе такое, а я за свою грудь переживаю. Прямо так стыдно стало!

<16 февраля 1991 г.>

Вчера выступала на соревнованиях. Весь класс пришел. Они сидели на трибунах почти у самых бортиков. Пробовала сначала вату подсунуть в купальник, но потом решила, что в воде вата разбухнет и вывалится. Вообще стыдуха будет. Пошла как есть. Папа подбадривал меня издалека и улыбался.

Получила первый юношеский, но в школу теперь идти стыдно. Хорошо, хоть сегодня не пошла, потому что вчера вечером пришли «дела» и дикая боль тоже. Валяюсь дома в обнимку с грелкой.

<17 февраля 1991 г.>

Только что дописала сочинение по творчеству Есенина. Надо же, кажется, я в него влюбилась! Сейчас начала читать его письма. Когда читала стихи, плакала, да и от фотографий разволновалась. Чувствую, он мне очень близок по духу. И как я раньше этого не замечала! Он такой симпатичный, такой молодой, а в душе уже накопилось столько переживаний и тревог. Раньше он меня ничуть не интересовал. Подумаешь, стихи про природу. А, оказывается, он так рассуждает о жизни…

<19 февраля 1991 г.>

Когда пришла в класс, все меня поздравляли с победой на соревнованиях. Наверное, на грудь не обратили внимания. Интересно, а если бы я проиграла, они бы заметили?

На физкультуре сдавали зачет по подачам, а перед этим, разбившись по двое, тренировались. Лариса приболела и не пришла в школу, так что я осталась без пары. Искала, искала, но всех разобрали. Тогда я подошла к О. и К. и сказала: «Можно я к вам – третьей лишней?» Когда сказала, чуть не расплакалась, так неловко просить было. К. ответила: «Ну что ж, если так, то можно».

<20 февраля 1991 г.>

Смешно, но я не хочу остаться одной, стать лишней, когда вокруг все с кем-то. Как страшусь быть лишней! Как же человек боится остаться лишним и никому не нужным! Но об этом не задумываешься, пока сам не окажешься в подобной ситуации.

Всегда стараюсь быть нужной – такой жизнерадостной и веселой, чтоб со мной никогда не стало скучно. Как боюсь! Боюсь, что перестанут меня замечать, помнить, что существую, что я есть. Люблю быть в центре внимания, чтоб все смеялись над моими шутками, безумными проделками и помнили, что я – не лишняя…

<22 февраля 1991 г.>

Только что вернулась из школы. Настроение паршивое. Никого не хочется видеть и слышать. На двух уроках физики писала стихи. Получились такие же паршивые, как и настроение.

<24 февраля 1991г.>

Есенин покончил с собой. Что заставило гениального поэта пойти на такой шаг? Много знаменитостей добровольно уходили из жизни. Но их никто не осуждает за это. Их произведения читают, о них помнят, спустя многие года.

<25 февраля 1991г.>

Надо сходить в библиотеку и взять что-нибудь про Есенина, чтобы узнать его получше. Читала его письма. У меня сложилось впечатление, что он резкий и колкий человек. Не хотела бы быть на месте его подруг и сестры. Даже с ними он позволяет себе не церемониться.

<26 февраля 1991 г.>

Начала читать «Жизнь Есенина», автор Сергей Кошечкин. В книге о поэте рассказывают его друзья, родные и знакомые. Он так уверен в своей будущей славе! Есенин чувствовал свою мощь, знал, что будет великим, гордился своими стихами. Я же как-то холодно отношусь к своим. Конечно, некоторые мне нравятся, но знаю, что есть стихи намного лучше моих. Есенин считал, что все восхищаются им. И видел восхищение, даже если это было не так на самом деле. А я не могу. Конечно, мне тоже хочется быть известной. Иногда представляю, что меня уже нет, а мои стихи… Но это мечта любого идиота.

Вот сейчас пишу этот дневник, и кажется, что пишу не для себя, а для какого-то другого, который, прочтя его, будет иметь обо мне представление. Поэтому стараюсь писать как можно лучше. Смешно.

<27 февраля 1991 г.>

Немцы привезли нам целую фуру бананов. Бесплатно! Папа сказал, там тонн двадцать пять. Пока начальство решало, что с ними делать, бананы начали подгнивать. Тогда быстро организовали раздачу по всему городку. Здоровенными коробками отдавали. Что только мы с мамой из них уже ни готовили: и пироги, и оладьи, и блины. В микроволновой печи запекали и во фритюрнице как картошку фри жарили. Мама даже банановую яичницу придумала. Честно говоря, мне не очень понравилось. На бананы смотреть уже не могу.

<3 марта 1991 г.>

Вроде и ничего нового, а села писать. Настроение скачет как мячик. Я могу быть неугомонно шумной и веселой, а через минуту впадать в глубокое уныние, чувствовать себя обиженной и обделенной. И огромное желание заплакать, жалея себя, по любому поводу.

<5 марта 1991 г.>

Сегодня приходили верующие. Хорошо говорили по-русски, но сразу видно, что немцы. Рассказывали про Бога, предлагали бесплатно какие-то буклеты и Библию. Немного послушала их ради приличия, а они все не хотели уходить. Спрашивали, верю ли я, хотела бы узнать больше о Боге и всякое подобное. Ушли, только когда согласилась взять детскую Библию. Книга оказалась очень красочной, с красивыми картинками. Может и почитаю, когда настроение будет. Мама потом сказала, что это адвентисты седьмого дня, что они ходят по квартирам и пытаются заинтересовать людей своей верой.

<7 марта 1991 г.>

Только начало весны, но уже все вокруг влюбляются. Кроме меня. Мальчишки странные и глупые какие-то. Не из кого выбирать. А так хочется влюбиться!

< 8 марта 1991 г.>

Папа подарил маме пальмочку в цветочном горшке. Она удивилась и засмеялась: «Как необычно!» Папа сказал, что так и хотел – маму удивить. Как необычно и приятно смотреть, что такие взрослые люди любят романтику! И друг друга любят.

Вечер 23:00

Позвонили из Союза, сказали, что сегодня умерла от инфаркта бабушка. Сегодня пятница, а похороны 10-го, в воскресенье. Мама побежала искать командира части, чтобы отпроситься на похороны, только он уехал на все выходные. Мама порывалась так поехать, но ведь паспортов у родителей нет, их сразу отбирают по приезде сюда. А ходят все со специальными карточками с фото. По этим карточкам билет нам никто не продаст, да и не выпустит из страны.

<9 марта 1991 г.>

Мама плачет. У нее в Союзе больше никого не осталось. Мне тоже очень жалко бабушку. Соседка, которая помогает с похоронами, рассказала, что бабушка, после нашего отъезда расплакалась: «Больше я их не увижу…» Как чувствовала. От этих слов маме совсем плохо стало.

<10 марта 1991 г.>

Сегодня хоронили бабушку. На маму без слез смотреть невозможно. Папа переживает. Сидит около нее, пытается утешить.

<11 марта 1991 г.>

Жизнь должна продолжаться несмотря ни на что. Так говорит папа. А еще Лариса влюбилась. Хотя мы с ней всегда говорили, что влюбляться – это для глупых девчонок. Да еще в кого – в немца! Она призналась, что уже несколько месяцев ходит за железную дорогу на него смотреть. На другой стороне живет несколько семей немцев. Они не военные, просто так получилось, что они жили рядом с нашей военной частью. Между нами забора нет, поэтому каждый может спокойно ходить туда-сюда.

Лариса вычислила, что Ганс (она его так назвала, ведь настоящего имени не знает) каждый день ровно в 18:00 выходит гулять с собакой. Гуляет до 18:25 и возвращается домой. Лариса, как бы случайно, проходит мимо как раз в это время, идет в магазин или к папе в автороту. Но теперь ей кажется, что Ганс что-то начинает подозревать. Говорит, как-то странно он на нее в последний раз смотрел.

Я сказала, если ее папа узнает, что она каждый день шляется за железную дорогу, то ей попадет. Лариса только рукой махнула, ответила, что она тайком идет и никто ее не видит.

<12 марта 1991 г.>

Лариса уговорила пойти с ней. Сказала, что будем очень осторожны. Я сомневалась и боялась, но очень интересно было посмотреть на этого Ганса. Посмотрела. Ничего особенного: длинный и худой. И еще, кажется, прыщавый, я сильно его не рассматривала. Когда мимо проходили, он улыбнулся Ларисе и поздоровался. Мы прыснули со смеху и убежали. Потом, правда, Лариса пожалела, хотела вернуться. Говорила, такой шанс познакомиться упустили! Но я не согласилась возвращаться, и так рисковали. Лариса обиделась немножко: «Но ведь нет прямого запрета сюда ходить и с немцами общаться!» Прямого нет, но все равно может папе по шапке прилететь. Мало ли. Одна Лариса тоже не стала возвращаться.

<13 марта 1991 г.>

Вчера вечером приходила Лариса, и мы решили погадать на тарелочке. Вызывали С. Есенина. Он сказал, меня ждут большие перемены, и я через полгода встречу мальчика, которого сильно полюблю. Спросила: «Станет ли он моим парнем?» Ответ: «Все зависит от удачи». Попросила объяснить, ответил: «Ищи честь». Ларисе нагадали, что Ганс ее тоже тайно любит и мечтает о ней, но стесняется первым сделать шаг. После гадания смеялись с Ларисой как сумасшедшие. Даже мама не выдержала и заглянула к нам узнать, все ли в порядке.

<14 марта 1991 г.>

Папа сказал, нашу часть отправляют в Союз. Сразу вспомнила вчерашнее гадание. Как оно быстро сбывается! Мама волноваться начала: «Слышала, части прямо в чистое поле вывозят, и народ живет в палатках месяцами. Такого ни за что не хочу!» Папа успокаивал, говорил, что-нибудь обязательно придумает.

<16 марта 1991 г.>

Лариса, когда узнала, что я уезжаю, расстроилась очень. Ее папа служит в другой части, и она пока тут остается. Каждый день хожу с ней за железную дорогу. Хоть и страшно, но не могу бросить лучшую подругу одну. Мы специально выбираем такой путь, чтобы пересечься с Гансом. Дорога длинная и ровная, поэтому мы еще издалека замечаем его. Он идет медленно и держит на поводке большую немецкую овчарку.

Сказала Ларисе, что этот Ганс точно влюбился в нее, так как весь путь, пока не поравняется с нами, смотрит только на нее, не обращая внимания на собаку. Лариса тоже только на него пялится. Пришлось поддерживать ее под руку, а то она несколько раз спотыкалась на ровном месте. Чувствовала себя третьей лишней, будто подглядывала за кем-то. Я бы перестала с ней ходить, но боюсь Ларису одну оставлять.

<18 марта 1991 г.>

Мы, люди, очень интересно устроены. Вот, например, если дать человеку все, в чем он нуждается, создать все необходимые условия для счастливого существования и предложить ему счастливую, безбедную жизнь, ведь он не вытерпит и года в этой идиллии. Ему начнет чего-то не хватать, он затоскует без вечных неразрешимых проблем и, в конце концов, начнет сам их придумывать. Когда нас ничего не мучает, не терзает, мы пугаемся: «А почему все так спокойно?» Лишь в вечном напряжении и в переживаниях за свою судьбу человек может быть по-настоящему счастлив.

<22 марта 1991 г.>

Мама часто плачет. Меня не стесняется, а когда приходит папа, старается сдерживаться. Но он все равно замечает красные глаза на несчастном лице и все понимает. Не знаю как наедине, но при мне они тему отъезда не обсуждают. Ведем себя так, словно все как раньше. Хотя дома теперь все по-другому. Такая тоска и уныние, что выть хочется и бежать из квартиры подальше. Хоть с Ларисой можно отвлечься от грустных мыслей.

<25 марта 1991 г.>

Интересно, долго Лариса со своим Гансом будут так ходить и пялиться друг на друга? Прямо как два разведчика из фильма. Возникает желание остановить и познакомить их уже в конце концов. Только я немецкого не знаю.

Дочитала книгу «Жизнь Есенина». Мне кажется, он влияет на мое творчество. В последнее время пишу стихи с уклоном в народное творчество. Но не хочу подражать кому-то, просто так получается. Стихи Есенина мне очень нравятся. Я его люблю.

<28 марта 1991 г.>

Наконец Лариса со своим Гансом познакомилась. Вернее, его зовут Август. Когда мы шли как обычно мимо, немецкая овчарка вдруг села перед Ларисой, перегородив ей путь. И ни в какую не хотела отходить. Лариса смеялась и гладила собаку. Август тоже. Если честно, он не особо и старался ее оттащить. Мне кажется, что это все специально было подстроено. Лариса знает немного немецкий, поэтому они сразу стали болтать. Я стояла рядом как дура и ничего не понимала. Ну, кроме того, что его зовут Август. Сказала Ларисе, что мне нужно домой, и ушла.

<29 марта 1991 г.>

Лариса позвонила около одиннадцати вечера. Я быстро взяла трубку, так как чувствовала, что это она. Долго слушала, какой Август замечательный, умный и веселый. Она ему сразу понравилась, он видел много красивых девушек, «но у Ларисы есть какой-то магнит, притягивающий парней». Договорились с ним завтра вместе идти с собакой гулять. Так что я уже не нужна и если мне не хочется, то могу не ходить. Она ведь знает, что мне не нравилось сопровождать ее за железную дорогу. Конечно, я сказала, что только рада избавиться от этих прогулок. Уже два часа ночи, а я никак уснуть не могу.

<30 марта 1991 г.>

Сейчас весна, но в душе какая-то опустошенность. Время любви… А мне ничего не хочется, только обидно за себя, а пожаловаться некому. Иногда так жалко себя становится (например, как сейчас), что аж плакать хочется. Неужели я так неинтересна!

Спать не хочется. Может еще что-нибудь накалякаю. Во мне два человека. Одному уже никого не хочется, все пополам, на душе спокойно – и то хорошо. Другой – очень страстный по натуре, желающий действовать, но он не может. У него не получается. Ну, если нет у меня никакого магнита, даже самого малюсенького магнитика!

<1 апреля 1991 г.>

У нас тут такое произошло. И это не шутка и не розыгрыш! Полковник Семенов со всей семьей ушел «на запад». Много народу уходит в последнее время, в основном гражданские. А тут целый полковник. Ужасный скандал был. Потом, задним числом написали фальшивую телеграмму, которую приложили к делу, что Семенова якобы в Москву срочно вызывают, там его дядя умирает. В общем, замяли как-то. Говорят, он заранее все подготовил. «А мы должны возвращаться в нищую Россию, где нам даже жить негде», – как бы самой себе сказала мама.

Папа посуровел, прищурился, губы поджал. Молчал. Мама не смотрела на папу: «Просто подойти к полицейскому и сказать «Asyl»* (*«убежище» нем.), зато потом…»

«Предателем никогда не был и не буду! Никогда!» – закричал вдруг папа. Потом ко мне повернулся и спросил: я тоже так считаю?

У меня вдруг во рту пересохло. Захотелось убежать на кухню за водой. Конечно же, предавать нельзя. Старалась говорить твердо и уверенно. Показалось, он тихо вздохнул. Мама сказала, что ее не так поняли: «На той стороне нас никто не ждет с распростертыми объятьями. Там первоклассные специалисты нужны, а мы кто…» Если бы я не знала маму, решила бы, что она так издевается над папой.

<2 апреля 1991 г.>

Мама плачет уже и при папе, он в ответ только глубоко вздыхает и прячется за газетой. На меня почти не обращают внимания, даже если возвращаюсь позднее обычного. Им интересны только свои заморочки.

<4 апреля 1991 г.>

«Человек! Это звучит гордо!» Чего же здесь гордого? Только уничтожающий всех и вся, до отвращения низкий эгоизм. Да, правильнее сказать, что человек – это звучит эгоистично!

<10 апреля 1991 г.>

Про отъезд не говорим. Это как бы запретная тема в нашей семье. Но вещи с мамой складываем.

Выдалась свободная минутка, и решила написать в дневнике. Я стала какая-то замухрышка. Сегодня на биологии порвала колготки, а узнала об этом только дома. Такие «стрелища»! Ну и много подобных неприятностей. Сегодня голова разболелась, настроения нет. Вроде и рассказывать не о чем. Лариса вся в своей любви. В школе вечно в облаках витает. Со мной, кроме своего Августа, ни о чем больше говорить не хочет. Я уже начинаю его тихо ненавидеть.

<14 апреля 1991 г.>

У Ларисы беда. Родители Августа узнали, что он дружит с русской девочкой и запретили ему общаться с ней. Как обычно она пошла к его дому, но вместо Августа увидела взрослого немца с овчаркой. Наверное, это его отец. Когда собака узнала Ларису, то радостно бросилась к ней, но мужчина строго одернул ее и, даже не посмотрев на Ларису, прошел мимо. Лариса стояла, ничего не понимая. Но тут услышала, как ее кто-то тихо окликнул. Это был Август, он прятался за углом своего дома. Сказал, что им нельзя встречаться, и что родители через три недели отправляют его к бабушке в Дрезден.

Лариса ревела у меня часа два, не знала, как ее успокоить. Как помочь в такой ситуации? А в душе радовалась, что никого не люблю и ни по ком не страдаю.

<18 апреля 1991 г.>

Папа принес домой люстру, которая раньше висела в его кабинете. Люстра совсем обычная, с четырьмя стеклянными плафонами в виде колокольчиков. На память взял, все равно ее собирались выкидывать. Мама начала смеяться: «Вон, ушлые люди танки распродают, а наш люстру пыльную домой притащил!» Папа в ответ шутить стал: «По-твоему, я, как полковник медицинской службы, что должен был домой притащить? Пациентов что ли?» Я громко рассмеялась. Маме было не смешно. Она так и сказала: «Не смешно! Умные люди все равно что-то придумывают». Папа внимательно посмотрел на нее. Сказал, что-то не узнает ее в последнее время. Она сильно изменилась. Папа – тоже! Это я уже подумала. Он не должен идти против принципов, против совести своей. И так забираем отсюда всю мебель и технику. Мама возмутилась: «Еще предложи оставить! Это наше, и никто не посмеет нас осудить, за то, что мы свои вещи забираем».

<21 апреля 1991 г.>

Мама еще работает медсестрой в госпитале, говорит, будет ходить туда до последнего дня. Там она познакомилась с одним священником, который привез детей из Белоруссии. Эти дети попали под радиоактивное облако, прилетевшее из Чернобыля. Какие-то у них проблемы со здоровьем, вот их сюда на реабилитацию и привезли. А маму поставили за ними приглядывать. Она сказала, что дети испуганные поначалу были, всего боялись и стеснялись, но потом освоились и начали баловаться.

<24 апрель 1991 г.>

Сегодня мама опять в госпитале допоздна была. Когда она вернулась, я сразу заметила у нее маленькую иконку с каким-то старцем.

Мама объяснила, что это Николай Чудотворец, ей отец Владимир подарил. К святому можно обращаться, когда на сердце тревожно, ну и при бедах разных. «Николай Чудотворец всем людям помогает, даже неверующим», – сказала неверующая мама и спрятала иконку куда-то в шкаф.

<25 апреля 1991 г.>

Священник, который иконку подарил, называет маму «сестренкой». Не «медсестрой», как положено по работе и не «сестрой», как обычно верующие друг друга называют. А именно «сестренка». Сказала маме, что это очень странное обращение. Она ответила: «Но мне нравится».