12 сибирских стульев
- -
- 100%
- +
С Еленой Станиславовной Воробьянинов разошёлся очень мирно. Продолжал бывать у неё, ежемесячно посылал ей в конверте триста рублей и нисколько не обижался, когда заставал у неё молодых офицеров, большей частью бойких и прекрасно воспитанных.
Предсказание мадам де Сюри Ипполит Матвеевич забыл в тот же вечер. А зря. Через восемнадцать лет Елена Станиславовна, овдовевшая, обедневшая и всё ещё «к поцелуям зовущая», доберётся с последним беженским эшелоном до Омска и откроет на Атаманской улице маленький салон, где будет гадать на картах отставным полковникам. Большой город у реки окажется Омском, а восток — Сибирью, о которой Ипполит Матвеевич знал только то, что дальше Константинополя ничего нет.
Ипполит Матвеевич продолжал жить в своём особняке на Денисовской улице, ведя лёгкую холостую жизнь. Он очень заботился о своей наружности и, морщась от боли, выдирал стальным пинцетом высовывающиеся из ноздрей волоски. Посещал первые представления в городском театре и одно время так пристрастился к опере, что подружился с баритоном Абрамовым и прошёл с ним арию Жермена из «Травиаты». Когда приступили к арии Риголетто «Куртизаны, исчадия порока», баритон с негодованием обнаружил, что Ипполит Матвеевич живёт с его женой, колоратурным сопрано. Последовавшая сцена была ужасна. Возмущённый до глубины души баритон сорвал с Воробьянинова сто шестьдесят рублей и укатил в Казань.
Скабрёзные похождения Ипполита Матвеевича, а в особенности избиение в клубе благородного собрания присяжного поверенного Мурузи, закрепили за ним репутацию демонического человека.
Даже 1905 год, принёсший беспокойство и тревогу, не поколебал в Ипполите Матвеевиче природной жизнерадостности и веры в твёрдые устои российской государственности. К тому же в его имении всё прошло тихо, если не считать сожжения двух стогов сена. Графа Витте, заключившего Портсмутский мир, Ипполит Матвеевич сгоряча назвал предателем, но подробно по этому поводу так и не высказался.
Зимой газеты принесли известие о том, что в Красноярске и Чите рабочие и солдаты создали Советы, отменили денщиков и три недели управляли городами сами. Барановское общество было потрясено. Ипполит Матвеевич прочёл заметку вслух в клубе и сказал:
— Сибирская республика — это когда каторжники выбирают себе конвой.
В клубе долго смеялись. Потом пришли телеграммы о карательных поездах, и смеяться перестали, потому что стало неинтересно. Сибирь снова ушла за Урал, туда, где ей было место по мнению барановского общества: в каторжные песни и в отчёты министерства юстиции.
5.
Новые годы не переменили жизни Ипполита Матвеевича. Он часто бывал в Петербурге и Москве, любил слушать цыган, делая тонкие различия между петербургскими и московскими, посещал гимназических товарищей, служивших кто по министерству внутренних дел, а кто по финансовой части.
Жизнь проходила весело и быстро. На Ипполита Матвеевича уже не охотились предприимчивые родоначальницы. Все считали его безнравственным холостяком. И вдруг в 1911 году Воробьянинов женился на дочери соседа, состоятельного помещика Петухова.
Произошло это после того, как отъявленный холостяк, наехав как-то в имение, увидел, что дела его пошатнулись и что без выгодной женитьбы поправить их невозможно. Наибольшее приданое можно было получить за Мари Петуховой — долговязым и кротким скелетом. Два месяца Ипполит Матвеевич складывал к подножию кроткого скелета белые розы, а на третий сделал предложение, женился и вскоре был избран уездным предводителем дворянства.
— Ну, как твой скелетик? — нежно спрашивала Елена Станиславовна, у которой Ипполит Матвеевич после женитьбы стал бывать чаще прежнего.
Ипполит Матвеевич весело ощеривался, заливаясь смехом.
— Нет, честное слово, она очень милая, но до чего наивна… А Клавдия Ивановна! Ты знаешь, она называет меня Эполет. Ей кажется, что так произносят в Париже. Замечательно!
С годами жизнь Ипполита Матвеевича заметно менялась. Он рано и красиво поседел. У него появились маленькие привычки. Просыпаясь по утрам, он говорил себе: «Гутен морген» или «Бонжур». Его одолевали детские страсти. Он начал собирать земские марки, ухлопал на это большие деньги, скоро оказался владельцем лучшей коллекции в России и завёл оживлённую переписку с англичанином Энфильдом, обладавшим самой полной коллекцией русских земских марок.
В каталоге своей коллекции Ипполит Матвеевич аккуратно, губерния за губернией, расписал все земства империи. Дойдя до Сибири, он вывел каллиграфическим почерком: «Земства нет. Марок нет». И, подумав, приписал: «И не будет». Это была, пожалуй, единственная политическая мысль, которую Ипполит Матвеевич записал в своей жизни. Она оказалась неверной.
Превосходство англичанина в области коллекционирования сильно волновало Ипполита Матвеевича. Положение предводителя и большие связи помогли ему одолеть коварного врага из Глазго. Ипполит Матвеевич подбил председателя губернской земской управы, смешливого старика, на выпуск новых марок Барановского губернского земства, чего не бывало лет десять. Новые марки вышли в количестве двух экземпляров и были включены в каталог за 1912 год. Клише Воробьянинов собственноручно разбил молотком. Через три месяца он получил от Энфильда учтивое письмо: англичанин просил продать ему одну из этих редчайших марок по цене, какую будет угодно назначить мистеру Воробьянинову.
От радости на глазах у мистера Воробьянинова выступили слёзы. Он немедленно сел за ответ и написал латинскими буквами: «Nacosia — vicousi!»
После этого деловая связь с мистером Энфильдом навсегда прекратилась, и удовлетворённая страсть Ипполита Матвеевича к маркам значительно ослабела.
К этому времени Ипполита Матвеевича стали звать бонвиваном. Он и в самом деле любил хорошо пожить. Жил он, к удивлению тёщи, доходами от имения своей жены. Клавдия Ивановна однажды попыталась поделиться с ним своими взглядами на жизнь и на обязанности примерного мужа, но зять внезапно затрясся, сбросил на пол сахарницу и крикнул:
— Замечательно! Меня учат жить! Это просто замечательно!
Сейчас же вслед за этим бушующий зять укатил в Москву на банкет, затеянный охотничьим клубом в честь умерщвления известным охотником Шарабариным двухтысячного, со времени основания клуба, волка.
Столы были расставлены полумесяцем. Посредине, на сахарной скатерти, среди поросят, заливных и вспотевших графинчиков, лежала шкура юбиляра. Шарабарин, клюнувший уже с утра и ослеплённый магнием фотографов, дико поглядывал по сторонам и слушал речи.
Ипполиту Матвеевичу дали слово поздно, когда он уже основательно развеселился. Он быстро накинул на себя волчью шкуру и, позабыв о семейных делах, торжественно произнёс:
— Милостивые государи, господа члены охотничьего клуба! Позвольте вас поздравить от имени барановских любителей ружейной охоты с таким знаменательным событием. Очень, очень приятно видеть таких почтенных любителей ружейной охоты, как господин Шарабарин, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов! Очень, очень приятно!
Сказав этот спич, Ипполит Матвеевич сбросил на пол юбилейную шкуру, поставил на неё сопротивляющегося Шарабарина и троекратно с ним расцеловался.
Речь имела успех. Ипполит Матвеевич её запомнил. Через четырнадцать лет он почти слово в слово повторит её молодожёнам у перилец калачинского загса, и барышни-сослуживицы будут хрюкать в чернильницы. Это была его единственная речь, и она годилась на все случаи жизни: для волков, для молодожёнов и, как выяснится, для покойников.
В этот наезд Ипполит Матвеевич пробыл в Москве две недели и вернулся весёлый и злой. Тёща дулась. И Ипполит Матвеевич в пику ей совершил тот поступок в кафешантане «Сальве», который дал такую обильную пищу злоязычию Принца Датского.
6.
Был 1913 год. Двадцатый век расцветал.
Французский авиатор совершил знаменитый перелёт из Парижа в Петербург на приз шампанской фирмы. Дамы в корзинных шляпах с зонтиками и гимназисты старших классов встретили «победителя воздуха» восторженными истериками. «Победитель воздуха», несмотря на перенесённые испытания, чувствовал себя бодро и охотно пил шампанское, а потом и русскую водку.
Жизнь била ключом. «Уродонал Шателена», как вещали гигантские объявления, мгновенно придавал почкам их первоначальную свежесть и непорочную чистоту. В газетах ежедневно печатался бодрящий призыв анонимного варшавского благодетеля к страдающим от тайных болезней. Читатели жадно внимали, спешно выписывали патентованное средство и получали хроническую форму болезни.
На московском вокзале толпа курсисток, носильщиков и членов общества «Свободной эстетики» встречала вернувшегося из Полинезии поэта Бальмонта. Толстощёкая барышня первая кинула в трубадура с козлиной бородкой мокрую розу. Вечером в обществе «Свободной эстетики» торжество было омрачено выступлением неофутуриста Маяковского, который прикрепил к потолку рояль и оскорблял присутствующих дам. Шиканье и свистки покрыли речь неофутуриста.
Двое молодых людей хорошего тона — двадцатилетний барон и сын видного чиновника министерства иностранных дел — познакомились в иллюзионе с женой прапорщика запаса и убили её, чтобы ограбить. В синематографах на морщинистых экранах шла сильная драма из русской жизни «Княгиня Бутырская» и комическая «Талантливый полицейский» (гомерический хохот).
Империя праздновала трёхсотлетие дома Романовых. Из Спасских ворот выходил крестный ход, и десятипудовый протодиакон читал устрашающим голосом высочайший манифест. В барановских «Ведомостях градоначальства» появился ликующий стишок местного цензора:
— Скажи, дорогая мамаша, Какой нынче праздник у нас? В блестящем мундире папаша, Не ходит брат Митенька в класс?
Брат Митенька не ходил в класс по случаю трёхсотлетия. И папаши, действительно в блестящих мундирах и просторных треуголках, катили на пролётках к стрельбищному полю, где назначен был парад гарнизона, кадетского корпуса и казённых гимназий.
На парад из далёкой Сибири прибыл подарок, о котором писали все газеты. Союз сибирских маслодельных артелей прислал в губернские города, по одному на каждую губернию, бюст государя императора, вылепленный из лучшего сибирского сливочного масла, в натуральную величину. В Барановск бюст привезли в вагоне-леднике, торжественно установили на постаменте у стрельбищного поля и открыли под звуки гимна. Был июнь. Солнце пекло. К середине парада государь начал потеть, к концу молебна у него поплыли усы, а к тому времени, когда кадеты прошли церемониальным маршем, на постаменте осталась только золотистая лужа, над которой кружились мухи. Губернатор велел составить протокол, но не знал, на кого.
Из Омска пришло письмо от Ангелова, который принимал участие в изготовлении бюстов. Ангелов писал, что очень огорчён, но что это, по его мнению, к добру: «Значит, масло наше натуральное, без примеси. А монархия, Ипполит Матвеевич, она тоже, как масло: в холоде держится, а на солнышке течёт».
Ипполит Матвеевич счёл это письмо дерзким, но дом в Омске всё-таки купил.
На джутовой фабрике и в железнодорожных мастерских рабочим раздавали билеты на романовские гуляния в саду трезвости. А вечером несколько штатских выхватили из толпы гуляющих двух рабочих и отвезли на извозчиках в жандармское управление. Это не наделало шума. Гулянье продолжалось, и далеко за полночь в тёмном небе блистал, сокращался и снова пылал под ветром фейерверочный императорский вензель.
В это самое время рабочий Мнухин, держа в руке картуз и чувствуя себя несвободно, стоял перед столом жандармского ротмистра Аугуста. Ротмистр был краток:
— Прокламации тебе кто дал?
— Никто не давал.
— А они откуда ж взялись?
— Не знаю.
И два стражника увели Мнухина через весь город, мимо канатного депо, водопроводной башни, кладбища, через пустыри — в тюрьму. Мнухин шёл широким шагом, изредка с любопытством поглядывая на кувыркавшийся фейерверк. Через три месяца его выслали в Нарымский край, на пять лет. Обратно в Барановск он не вернулся. В 1927 году Мнухин будет депутатом Сибирской думы от социал-демократов и, говорят, самым нудным оратором фракции: он будет говорить по три часа о рабочем контроле на маслозаводах, и даже эсеры будут засыпать.
В тот же вечер, на торжественном ужине у губернского предводителя, Ипполит Матвеевич, уже основательно выпивший, рассказал соседке по столу еще одну свою шутку:
— Знаете, почему в Сибири нет дворян? Потому что их туда возят только в кандалах.
Соседка засмеялась. Губернский предводитель тоже засмеялся. Через пять лет Ипполит Матвеевич поедет в Сибирь без кандалов, но и без дворянства, и шутка его повиснет, как недоеденный кусок фейерверка.
7.
В эту же ночь Ипполит Матвеевич, от которого ещё пахло духами, переваривал торжественный ужин, сидя на балконе своего особняка на Денисовской улице на гамбсовском стуле, вынесенном из гостиной. Ему было тридцать восемь лет. Тело он имел чистое, полное и доброкачественное. Зубы все были на месте. В голове, как ребёнок во чреве матери, мягко шевелился свежий анекдот. Жизнь казалась ему прекрасной. Тёща была побеждена, денег было много, на будущий год он замышлял новое путешествие за границу.
Ипполит Матвеевич видел в своём воображении мелкую рябь остендского взморья, графитные кровли Парижа, тёмный лак и сияние медных кнопок международных вагонов. Сибирь в его воображении не помещалась вовсе.
Не знал Ипполит Матвеевич, что через год начнётся война с Германией. Он считал, что к пятидесяти годам будет губернским предводителем. И не знал, что в семнадцатом году мужики из его деревни, которых он всю жизнь считал дураками и скотами, как, впрочем, и своих лакеев, и своих приказчиков, и всех сибиряков вместе взятых, вдруг соберут сход, поделят его землю, вывезут его лес и отпустят на волю шестнадцать голубиных стай, сказав, что голубь — птица Божья. Ипполит Матвеевич будет очень удивлён. Он не поймёт, как это дураки и скоты могли сговориться между собой без его ведома. Париж ему не поможет. Не поможет и губернатор, которого к тому времени уже не будет, и гимназические товарищи из министерства внутренних дел, которых по большей части расстреляют.
Не знал он и того, что осенью семнадцатого года, по совету Ангелова, присланному телеграммой («В Сибири спокойно тчк Везите мебель тчк Масло растёт»), он отправит в Омск, в купленный по телеграфу дом с колоннами, два вагона мебели и ценностей. Среди них поедет гамбсовский гарнитур — диван, два кресла, круглый столик о шести ножках и двенадцать стульев, обитых английским ситцем в цветочек, — тот самый, на одном из стульев которого он сидит сейчас. И что в восемнадцатом году его выгонят из собственного особняка, и он, привыкший к удобному и сытому безделью, вместе с кротким скелетом Мари и с тёщей, на которой не найдут ничего, хотя найти было что, побежит за своей мебелью через Глазов в товаро-пассажирском поезде.
Не воображал Ипполит Матвеевич (а если бы и воображал, то всё равно не понял бы) ни беженской очереди в Омске, где он будет стоять вместе с полтавскими переселенцами, ни красного эсеровского знамени на вокзале, ни комиссионного магазина на Любинском проспекте, ни ресторана «Аквариум», где он за один вечер проест двенадцать стульев. Не воображал тифозной зимы двадцать второго года в Калачинске, когда кроткий скелет Мари тихо умрёт под фиолетовым одеялом, так и не сказав мужу ни одного упрёка, потому что упрекать за неё будет мать. Не воображал войлочной подушечки, английского лозунга, который никто не может прочесть, и прозвища «Дядя Сэм».
Не знал Ипполит Матвеевич, сидя на балконе, и того, что через четырнадцать лет, ещё крепким мужчиной с чёрно-зелёными усами, он приедет в Омск чужим человеком искать клад своей тёщи, сдуру запрятанный ею в гамбсовский стул. Стул, на котором ему так удобно сейчас сидеть и, глядя на полыхающий фейерверк с горящим в центре императорским вензелем, мечтать о том, как прекрасна жизнь.
Глава VII. Великий комбинатор
1.
В половине двенадцатого со стороны Куломзина, через понтонный мост над Иртышом, в Омск вошёл молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал мальчишка-газетчик с тремя пачками газет под мышкой.
— Дядя! — весело кричал он. — Купи «Народную Сибирь»! Купи «Сибирскую жизнь»! Купи «Рабочую газету»! Ну дай хоть десять копеек!
Молодой человек вынул из кармана налитое яблоко и подал его газетчику, но тот не отставал. Тогда пешеход остановился, иронически посмотрел на мальчика и воскликнул:
— Может быть, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат?
Зарвавшийся газетчик понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно отстал, выкрикивая на ходу, что в Томске опять коалиционный кризис.
Молодой человек солгал: у него не было ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы эту квартиру отпереть. У него не было даже пальто. В город молодой человек вошёл в зелёном, узком, в талию, костюме. Его могучая шея была несколько раз обёрнута старым шерстяным шарфом, ноги были в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинового цвета. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек держал астролябию.
Вошёл он пешком, а не приехал поездом, и на то были причины. На омском вокзале, по ту сторону Иртыша, дежурила железнодорожная стража, рослые чалдоны с бело-зелёными нашивками, которые отличались феноменальной памятью на лица. Поэтому молодой человек сошёл с поезда на полустанке за десять вёрст до города и проделал остаток пути по шпалам, а потом по понтонному мосту, только что наведённому после ледохода. Иртыш ещё нёс последние льдины, мост покачивался, и молодой человек шёл по нему так, как ходят по палубе люди, привыкшие к качке, то есть к жизни.
В боковом кармане зелёного пиджака лежал его единственный документ. Это была справка, выданная Новониколаевским губернским исправительным домом, о том, что гражданин такой-то прослушал при исправительном доме полный курс кооперативного счетоводства и сдал экзамен «с отличием». Исправительный дом в Новониколаевске был образцовый, им гордилось губернское земство. В нём читали лекции об индустриализации, о травопольном севообороте и о вреде пьянства, имелась библиотека в три тысячи томов и выборный староста в каждой камере. Молодой человек за полтора года прочёл всю библиотеку, дважды был выбран старостой и один раз, на выборах в совет камер, провалил кандидата от социал-демократической фракции. Из исправительного дома он вышел образованнейшим человеком, знатоком уставов, отчётов и балансов, и твёрдо знал теперь, как в Сибири делаются деньги. Деньги в Сибири делались на кооперации. Это было единственное, в чём сходились все три партии и все заключённые Новониколаевского исправдома.
2.
— О, Баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра! — запел он, подходя к Казачьему базару.
Тут для него нашлось много дела. Он втиснулся в шеренгу продавцов, торговавших на развале, выставил вперёд астролябию и серьёзным голосом стал кричать:
— Кому астролябию?! Дёшево продаётся астролябия! Пайщикам кооперативов скидка! Земским управам в рассрочку!
Неожиданное предложение долгое время не рождало спроса. Омские хозяйки больше интересовались американскими швейными машинами и харбинским шёлком и толпились у мануфактурных рядов. Мимо продавца астролябии уже два раза прошёл агент губернской уголовной милиции. Но так как астролябия ни в какой мере не походила на украденную вчера из канцелярии правления Закупсбыта пишущую машинку «Ундервуд», агент перестал магнетизировать молодого человека глазами и ушёл. Машинку, впрочем, так и не нашли. Как выяснилось потом, её взял на время член правления от эсеровской фракции, чтобы напечатать особое мнение по вопросу о ценах на масло, и забыл вернуть.
К обеду астролябия была продана земскому землемеру за три рубля золотом.
— Сама меряет, — сказал молодой человек, передавая астролябию покупателю, — было бы что мерять.
— Мерять у нас есть что, — с достоинством ответил землемер. — У нас одних переселенческих участков на три губернии не намеряешь.
— Тогда она вам послужит, — сказал молодой человек. — Только не давайте её областникам. Они ею меряют расстояние до Москвы и каждый раз огорчаются, что недостаточно далеко.
Освободившись от хитрого инструмента, весёлый молодой человек пообедал в столовой потребительского общества «Сытый пайщик» и пошёл осматривать город.
3.
Омск был городом, который чуть не стал столицей.
Это обстоятельство чувствовалось здесь на каждом шагу. В восемнадцатом году, когда в городе сидели штабы, все приличные здания были заняты под ставки, управления, отделы и комиссии, и над подъездами висели вывески с орлами и без орлов. Потом, когда с Москвой заключили мир, а столица окончательно утвердилась в Томске, штабы съехали, военные разошлись по кафе, а вывески остались. Их никто не снимал, потому что каждая из трёх партий рассчитывала, что когда-нибудь вывески понадобятся ей. Поэтому на омских особняках можно было прочесть «Главное управление по делам формирования», «Ставка» и «Отдел контрразведки», хотя в особняках давно помещались школы, кооперативные склады и правления маслоартелей. Приезжие пугались. Омичи гордились.
Был в Омске и ещё один предмет гордости, который приезжие обычно принимали за путаницу. Молодой человек прошёл улицу Демократии, вышел на проспект Сибирской автономии (бывший Любинский), пересёк Кооперативную и снова очутился на улице Демократии. Но это была уже не та улица Демократии, которую он прошёл: в городе их было две.
Объяснялось это просто. В двадцать четвёртом году городская дума решила переименовать в честь демократии одну улицу. Эсеровская фракция предложила для этого Дворянскую, областническая — Атаманскую. Спорили три месяца, и наконец в один и тот же день обе фракции, каждая своим постановлением, проведённым в отсутствие другой, переименовали каждая свою улицу. Отменить чужое постановление ни одна сторона не могла, уступить своё не хотела. Так в Омске стало две улицы Демократии, и почтальоны, доставляя письма, всякий раз спрашивали у адресата, какой он партии.
Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек снова вышел на проспект Независимости, который все омичи по-прежнему звали Любинским. Новое название проспекта знали только почтальоны и члены городской думы.
Подле красивого двухэтажного особняка с колоннами и мезонином молодой человек остановился. Над подъездом висела вывеска: «Дом призрения престарелых беженок Омского губернского земства». Под ней была другая, поменьше, оставшаяся от прежних времён: «Квартирмейстерская часть Ставки». На каменной скамеечке у ворот сидел старый дворник в фартуке и курил трубку.
Молодой человек подошёл прикурить.
4.
— А что, отец, — спросил молодой человек, затянувшись, — невесты у вас в городе есть?
Старик дворник ничуть не удивился.
— Кому и кобыла невеста, — ответил он, охотно ввязываясь в разговор.
— Больше вопросов не имею, — быстро проговорил молодой человек.
И сейчас же задал новый вопрос:
— В таком доме, да без невест?
— Наших невест, — возразил дворник, — давно на том свете с фонарями ищут. У нас тут земская богадельня. Беженки из России живут, на полном пансионе. Генеральши, помещицы, одна даже фрейлина была. Земство их кормит.
— Понимаю. Это которые ещё при крепостном праве балы давали?
— Уж это верно. Когда давали, тогда и давали.
— А в этом доме что было до земства?
— Когда было?
— Да тогда, до богадельни?
— А до богадельни барин мой жил.
— Рассейский?
— Сам ты рассейский! Он не рассейский был. Предводитель дворянства.
— Кооператор, значит?
— Сам ты кооператор! Сказано тебе — предводитель.
Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в социальной структуре сибирского общества, продолжался бы ещё бог знает сколько, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.
— Вот что, дедушка, — молвил он, — неплохо бы вина выпить.
— Ну, угости.
На час оба исчезли, а когда вернулись, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.
— Так я у тебя переночую, — говорил молодой человек.
— По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.
Добившись так быстро своей цели, гость проворно спустился в дворницкую, снял апельсиновые штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий на завтра.
5.
Звали молодого человека Остап Бендер. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: «Мой папа, — говорил он, — был турецко-подданный».
Сын турецко-подданного за свою жизнь переменил много занятий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь одному делу, постоянно кидала его в разные концы страны, а в восемнадцатом году, вместе с отступающими, наступающими и просто бегущими, перекинула через Урал. Через год между Сибирью и Советской Россией закрылась граница, и Остап остался по эту сторону. Здесь он попробовал многое: был инструктором по кролиководству при одном земстве, читал платные лекции «Есть ли жизнь на Марсе и можно ли там сбивать масло», учредил кооператив по сбору кедрового ореха, который не собрал ни одного ореха, но собрал паевые взносы. Последнее обстоятельство и привело его на полтора года в образцовый Новониколаевский исправительный дом. А теперь живость характера привела его в Омск, где его не знал никто, без носков, без ключа, без квартиры и без денег.