Фаусто и Мефисто: душа на продажу

— Это всего лишь подарок.

— Тогда подарите его кому-нибудь, кто просил.

Фаусто впервые за долгое время не нашёлся с ответом. Он привык считать деньги универсальным языком, понятным каждому человеку, но Рита словно отказывалась признавать его существование.

К тому времени уже прошло несколько месяцев с тех пор, как Фаусто получил деньги, и за это время он успел привыкнуть к тому, что почти всякая женщина, на которую он обращал внимание, становилась доступной, если не сразу, то после ужина, подарка или нескольких удачно произнесённых фраз. Сначала это казалось ему приятным доказательством собственной свободы, потом — удобной привычкой, а под конец стало утомлять: слишком многое происходило без усилия, без ожидания, без риска отказа. Он уже не столько искал женщин, сколько выбирал среди предложенных ему удовольствий, и потому Рита, не пожелавшая принять даже небольшой подарок, заинтересовала его сильнее, чем многие из тех, кто охотно принимал гораздо более дорогие.

Они вышли из кафе и пошли по улице. Рита рассказывала о знакомых художниках, о маленьких литературных вечерах, о музыке, которую слушала дома. Ей нравились Дебюсси и Равель, но она могла с таким же удовольствием слушать старую каталонскую песню, если в ней была настоящая мелодия. Она не презирала популярные танцы, однако считала, что большинство модных песен исчезает из памяти ещё до того, как заканчивается сезон.

— Вы принадлежите к какому-нибудь кругу? — спросил Фаусто.

— К слишком большому количеству кругов, чтобы принадлежать одному.

— Литературному?

— Иногда. Музыкальному — ещё реже. Университетскому — только пока там не начинают говорить слишком серьёзно.

— А политическому?

Рита посмотрела на него.

— Нет.

— Ваш брат, кажется, интересуется политикой.

— Жоан интересуется всем, что может изменить жизнь. Иногда это утомительно.

— Он республиканец?

— Он считает, что республика — только начало.

— А вы?

— Я считаю, что сначала нужно научиться жить с теми, кто рядом.

Она произнесла это без назидания и тут же перевела разговор на новую выставку, которую собиралась посетить в воскресенье. Фаусто почувствовал, что разговор с ней постоянно ускользает от привычных рамок: она не спорила ради победы, не старалась казаться загадочной, не соглашалась из вежливости. И чем меньше она старалась ему понравиться, тем сильнее ему хотелось продолжать встречаться с ней.

У самого магазина Фаусто снова остановился.

— Тогда хотя бы позвольте пригласить вас на ужин.

Рита посмотрела на него внимательно, словно проверяла не цену предложения, а его намерение.

— На ужин — можно.

— В дорогой ресторан?

— В хороший.

— Это не одно и то же?

— Надеюсь, нет.

Она улыбнулась, и Фаусто вдруг понял, что впервые за много месяцев собирается потратить деньги не ради удовольствия, которое уже заранее считал своим, а ради встречи, исход которой ему неизвестен.

К вечеру Фаусто успел несколько раз изменить решение относительно ресторана. Сначала ему хотелось отвезти Риту в одно из самых дорогих заведений города, затем он подумал, что это будет слишком похоже на демонстрацию богатства, и наконец выбрал ресторан на Рамбле, о котором слышал от знакомых врачей: там хорошо готовили рыбу, подавали настоящее каталонское вино и не заставляли посетителей чувствовать себя обязанными восхищаться каждой деталью обстановки.

Он приехал немного раньше и ждал у входа, когда Рита появилась на другой стороне улицы. На ней было то же простое тёмное платье, что и днём, но теперь поверх него лежало лёгкое пальто, а волосы были собраны выше, открывая шею. Она не торопилась, останавливалась у витрин, смотрела на афиши театров и только потом перешла улицу.

— Вы не опоздали, — сказала она.

— Я решил проявить предусмотрительность.

— Опасное начало для вечера.

Они вошли в ресторан. За окнами уже сгущались сумерки, но Рамбла ещё жила своим обычным вечерним движением: продавцы закрывали киоски, официанты выносили на тротуар стулья, из открытых дверей доносились голоса и музыка. Внутри пахло рыбой, свежим хлебом, вином и горячим маслом; за дальними столиками разговаривали торговцы, чиновники, несколько иностранцев и молодая пара, которая, судя по их лицам, уже давно перестала замечать окружающих.

Фаусто заказал вино и предложил Рите выбрать блюда.

— Вы ведь собирались удивить меня, — сказала она. — Не перекладывайте ответственность.

— Тогда начнём с чего-нибудь местного.

— Только не говорите, что вы впервые пробуете каталонскую кухню.

— Я врач, а не путешественник.

— Это не оправдание.

Она заказала хлеб с помидорами и оливковым маслом, escalivada, затем выбрала suquet de peix — густое рыбное блюдо с картофелем, чесноком и шафраном. Фаусто добавил fideuà, и Рита одобрительно кивнула, словно он наконец сделал что-то правильно.

Пока они ждали, она смотрела в окно.

— Вы давно живёте в Барселоне? — спросил Фаусто.

— Всю жизнь.

— И вам не хочется уехать?

— Иногда. Но потом я думаю, что в другом городе тоже будут улицы, по которым я ничего не знаю, люди, которых я никогда не встречала, и дома, которые придётся полюбить заново.

— Вы говорите так, будто город — живое существо.

— А разве нет?

Фаусто посмотрел на Рамблу. Ещё недавно он видел в ней только шумную артерию, по которой двигались туристы, торговцы, нищие, проститутки, служащие и люди, слишком занятые собственными делами, чтобы замечать друг друга. Теперь Рита показывала ему другое: нечто, что существовало не только ради его впечатлений.

Она рассказала, что в детстве боялась заходить в старый Готический квартал, потому что ей казалось, будто узкие улицы там запоминают лица и не выпускают тех, кто пришёл без цели. Потом она стала любить эти улицы именно за их тесноту и неровность, за то, что они не позволяли идти прямо и заставляли сворачивать туда, куда человек не собирался.

— Поэтому вы любите Барселону? — спросил Фаусто.

— Нет. Поэтому я ей доверяю.

Принесли вино. Фаусто налил ей, затем себе. За соседним столиком двое мужчин спорили о театре, один из них утверждал, что всё современное искусство — лишь способ скрыть отсутствие таланта. Рита слушала их с улыбкой.

— Вы согласны? — спросил Фаусто.

— Нет.

— Почему?

— Потому что отсутствие таланта прекрасно скрывается и без современного искусства.

Она сказала это совершенно серьёзно, и Фаусто рассмеялся. Ему нравилось, что Рита не пыталась быть остроумной: её шутки возникали сами собой, как будто она просто не считала нужным оставлять глупость без ответа.

После ужина они не стали сразу вызывать автомобиль. Рита предложила пройтись до площади Каталонии, и Фаусто согласился, хотя прежде счёл бы прогулку после дорогого ресторана пустой тратой времени.

На улице было тепло. Над Рамблой висел запах моря, цветов и табака; в свете фонарей блестели мокрые камни, хотя дождя Фаусто не заметил. Где-то неподалёку играла гитара, из кафе доносилась медленная музыка, а на площади несколько молодых людей спорили о политике так ожесточённо, будто от их разговора зависела судьба страны.

Рита не остановилась, но, проходя мимо, сказала:

— Они уже третий год спасают Испанию.

— И успешно?

— Пока нет.

На площади она показала ему здание, которое Фаусто прежде видел сотни раз, но никогда не рассматривал внимательно.

— Здесь когда-то стояли городские ворота, — сказала она. — А теперь люди проходят через это место, даже не зная, что оно когда-то что-то закрывало.

— Вы всё превращаете в историю.

— Нет. Это история всё превращает в настоящее.

Они пошли дальше, к Пасео-де-Грасия. Витрины уже погасли, но в некоторых окнах ещё горел свет. На фасадах домов смешивались строгие линии новых зданий и прихотливые формы модерна: камень, железо, стекло, балконы, похожие на растения. Фаусто вспомнил, как несколько месяцев назад проходил здесь один, раздражённый и почти без денег, и как теперь тот же самый город казался ему совершенно иным.

— Вы любите эту архитектуру? — спросил он.

— Не всю. Иногда она слишком старается понравиться.

— А разве это недостаток?

— Для дома — нет. Для человека — иногда.

Фаусто посмотрел на неё. Рита шла рядом, не держась за него и не стараясь приблизиться, но он впервые заметил, что подстраивает шаг под её шаг. Ему хотелось, чтобы дорога продолжалась, хотя они уже давно могли бы доехать до её дома.

У перекрёстка он остановил автомобиль, но Рита покачала головой.

— Я дойду пешком.

— Уже поздно.

— Барселона ещё не спит.

— А если я всё-таки провожу вас?

— Тогда провожайте.

Они пошли дальше. Фаусто почти не говорил. Его удивляло не то, что Рита была умна, красива или независима, — всё это он уже знал, — а то, что рядом с ней ему не хотелось ни демонстрировать своё богатство, ни доказывать собственное превосходство. Впервые за долгое время он обнаружил, что может просто идти рядом с другим человеком и не считать это потерей времени.

К следующему вечеру Рита сама предложила встретиться ещё раз, но на этот раз не в кафе и не в ресторане, а у неё дома: нужно было забрать несколько книг, которые она обещала показать Фаусто, и заодно познакомить его с братом, вернувшимся из университета раньше обычного.

— Он иногда бывает дома, — сказала она. — И любит составлять мнение о людях прежде, чем узнает их.

— Значит, мы с ним найдём общий язык, — ответил Фаусто.

— Не обольщайтесь. Он редко меняет мнение.

Дом, в котором жила Рита, стоял на одной из тихих улиц недалеко от Готического квартала. Внизу помещалась небольшая мастерская, окна верхнего этажа были открыты, и оттуда доносился запах жареного лука, тёплого хлеба и чего-то пряного. Рита встретила Фаусто у двери, провела его по узкой лестнице и, не снимая пальто, крикнула:

— Жоан, я пришла.

Из комнаты ответили не сразу. Потом появился молодой человек лет тридцати, в простой рубашке с закатанными рукавами. Он был немного выше Фаусто, худощав, с коротко остриженными тёмными волосами и внимательным лицом, на котором спокойствие не исключало некоторой жёсткости. В одной руке он держал раскрытую книгу, другую сунул в карман брюк.

— Это Фаусто, — сказала Рита. — Фаусто, мой брат Жоан.

— Рад познакомиться, — произнёс Фаусто.

Жоан кивнул, но руки не протянул.

— Врач?

— Да.

— Частная практика?

— Пока нет. Я недавно окончил обучение.

— А теперь, кажется, уже можете себе позволить не спешить.

Рита бросила на брата короткий взгляд.

— Жоан.

— Я просто спрашиваю.

Фаусто улыбнулся, решив не принимать замечание на свой счёт.

— Деньги иногда помогают человеку выбрать более подходящее занятие.

— Иногда, — согласился Жоан. — А иногда просто позволяют дольше не замечать, что происходит вокруг.

В комнате повисла короткая пауза. Рита сняла пальто, положила его на спинку стула и достала из сумки несколько книг.

— Я обещала показать Фаусто Пруста и Валье-Инклана. Если вы закончили спасать Испанию, мы займёмся литературой.

—Испанию ещё никто не спас, — сказал Жоан. — Но некоторые уже устали пытаться.

— Ты опять собираешься на собрание?

— Если его не разгонят раньше.

Он сказал это так буднично, словно речь шла о поездке за город или о покупке хлеба. Фаусто отметил про себя, что Жоан относится к политике с чрезмерной серьёзностью, свойственной людям, которым необходимо во что-то верить, чтобы не чувствовать бессмысленности собственной жизни. Ему казалось, что подобные увлечения могут быть даже полезны в молодости, пока человек не научится отличать действительность от красивых слов.

Жоан посмотрел на Фаусто ещё раз, теперь чуть внимательнее, будто пытался обнаружить в нём нечто, чего не было видно при первом знакомстве. Затем пожал плечами.

— Ужин скоро будет готов. Если вы не против простой еды.

— Я не против.

— Это хорошо. Богатые люди обычно против.

Рита вздохнула, но Фаусто только рассмеялся.

— Я, вероятно, исключение.

— Это ещё предстоит выяснить, — спокойно сказал Жоан.

Он вернулся на кухню, оставив дверь открытой. Рита проводила его взглядом, затем повернулась к Фаусто.

— Не обращайте внимания. Он подозревает во всем плохом всех, у кого есть деньги.

— Разумная предосторожность.

— Вы не обиделись?

— Нет. Он относится ко мне как к человеку, которого ещё предстоит проверить. Это даже лестно.

— Вы слишком легко всё принимаете.

— Возможно, потому, что меня пока ничего не касается.

Рита посмотрела на него, и улыбка её стала едва заметной.

— Пока.

Она произнесла это без нажима, не превращая слово в предупреждение, но Фаусто всё же почувствовал в нём нечто лишнее, будто за простым разговором о брате, ужине и книгах на мгновение открылась другая жизнь, существовавшая рядом с его собственной и не нуждавшаяся в его согласии. Впрочем, Жоан уже снова заговорил из кухни, Рита стала отвечать ему, а на столе лежали книги, которые она обещала показать, и всё вернулось к привычной ясности.

Фаусто сел у окна. С улицы доносился звон трамвая, чьи-то шаги по каменной мостовой, смех прохожих. Вечерняя Барселона казалась спокойной, почти праздничной, и он подумал, что политические собрания, тайные разговоры и мечты о республике существуют где-то в стороне, в другой, более беспокойной стране, которая пока не имела к нему никакого отношения.

После ужина у Риты Фаусто несколько дней не видел её, хотя прежде, встретив женщину, которая ему нравилась, он привык действовать быстро и настойчиво, не оставляя отношениям времени на самостоятельное развитие. Теперь же ему почему-то не хотелось превращать знакомство с Ритой в обычную процедуру, где одно приглашение следовало за другим, пока любопытство не сменялось привычкой, а привычка — скукой.

Он несколько раз проходил по улице, на которой стоял её дом, но всякий раз находил этому вполне разумное объяснение: ему нужно было купить сигареты, заглянуть в книжную лавку, проверить часы у мастера на соседнем переулке. Самому себе он не признавался, что надеется увидеть её у окна или случайно встретить у дверей.

На четвёртый день, когда он уже собирался отправиться на прогулку к морю, ему передали короткую записку. Её принёс мальчик из соседней мастерской, которому Рита, вероятно, дала несколько монет за услугу.

В записке было всего несколько строк:

Если вы сегодня свободны, приходите к пяти. Я нашла ту книгу, о которой мы говорили. Рита.

Фаусто перечитал записку дважды. Он не знал, что именно его обрадовало: приглашение, упоминание книги или то, что Рита написала первой, не дожидаясь от него очередного жеста, который можно было бы истолковать как попытку купить её расположение.

Он пришёл немного раньше пяти и остановился у дома, не сразу решившись постучать. В этом не было ничего необычного, но ему вдруг показалось, что он впервые за долгое время оказался перед дверью, которую нельзя открыть одним только желанием.

Рита сама открыла ему.

— Вы пришли.

— Вы пригласили.

— Я не была уверена, что вы свободны.

— Теперь я почти всегда свободен.

— Это, должно быть, удобно.

— Иногда слишком.

Она отступила, пропуская его в прихожую. На этот раз Жоана дома не было. В комнате стоял раскрытый футляр со скрипкой, на столе лежали книги и несколько нотных листов, а из соседнего окна тянуло запахом вечернего города — пылью, камнем, горячим металлом трамвайных рельсов и морем, которое в Барселоне чувствовалось даже там, где его не было видно.

Рита протянула ему книгу.

— Вот. Вы говорили, что не читали.

— Я говорил, что хотел бы прочитать.

— Это не одно и то же.

Фаусто взял книгу, полистал её и сел у стола. Рита устроилась напротив, подперев подбородок ладонью. Некоторое время они говорили о прочитанном, но разговор почти сразу ушёл в сторону: от книги — к людям, от людей — к привычкам, от привычек — к тому, почему одни способны годами жить в ожидании чужого одобрения, а другие предпочитают заранее отказаться от всего, что может сделать их зависимыми.

— Вы всегда были таким? — спросила Рита.

— Каким?

— Уверенным, что вам никто не нужен.

Фаусто хотел ответить шуткой, но почему-то не стал.

— Нет. Раньше я просто не мог себе позволить так думать.

Рита не стала уточнять. Она только кивнула, словно услышала не признание, а нечто, что давно предполагала.

— А теперь можете?

— Теперь могу почти всё.

— Почти?

— Всегда остаётся что-нибудь, чего нельзя купить.

— Например?

Фаусто посмотрел на неё.

— Вы знаете.

Рита отвела взгляд к окну.

— Не уверена.

Он понял, что она намеренно не облегчает ему ответ. Ему хотелось сказать что-нибудь красивое, но все красивые слова показались бы здесь либо слишком дешёвыми, либо слишком похожими на те обещания, от которых Рита с самого начала держалась на расстоянии.

Рита улыбнулась.

— Вы слишком много думаете о деньгах.

— Это профессиональная привычка.

— Вы врач, а не банкир.

— Иногда разница невелика.

Она рассмеялась, и Фаусто почувствовал, что снова говорит с ней свободно, без необходимости производить впечатление. Впервые ему пришло в голову, что Рита могла бы не ответить на его приглашение, не принять подарок, не согласиться на ужин — и всё же остаться рядом, если ей самой этого хотелось. Её присутствие не зависело от его денег, а потому становилось для него чем-то новым и почти тревожным.

Они вышли на улицу, когда солнце уже опускалось за крыши. Рита предложила пройтись до Рамблы, но по дороге свернула в сторону небольшого сквера, где между деревьями стояли скамьи и пахло влажной землёй. На соседней улице играли дети, из открытого окна доносилась музыка, а над домами медленно темнело небо.

Они остановились у низкой каменной ограды. Рита положила руку на край, глядя куда-то поверх улицы, и Фаусто заметил, что ему хочется коснуться её, но он не решается. Это было страннее всего: деньги позволяли ему не ждать, не просить, не сомневаться, но теперь они не давали никакого преимущества.

— О чём вы думаете? — спросила она.

— О том, что вы могли бы не писать мне.

— Могла бы.

— Но написали.

— Да.

— Почему?

Рита повернулась к нему.

— Потому что хотела вас увидеть.

Ответ был прост, почти лишённый защиты, и именно поэтому Фаусто не сразу нашёлся, что сказать. Он привык подозревать в женских словах расчёт, в улыбках — ожидание, в согласии — цену. Но здесь не было ни просьбы, ни намёка, ни даже желания воспользоваться его замешательством.

Рита смотрела на него спокойно.

— Это вас удивляет?

— Немного.

— Тогда вам стоит чаще позволять людям делать то, чего вы от них не ожидаете.

— Опасный совет.

— Вы ведь любите опасности.

— Только те, которыми управляю сам.

— Значит, вам предстоит чему-то научиться.

Они снова пошли. Фаусто уже не пытался придумать, куда именно ведёт их прогулка. Рита рассказывала о каком-то концерте, который должна была посетить через несколько дней, и о книге, которую собиралась вернуть в библиотеку. Он слушал, иногда отвечал, иногда задавал вопросы, но всё это казалось ему необыкновенно важным именно потому, что не имело никакой немедленной цели.

У её дома они остановились. Дверь была закрыта, окна на верхнем этаже светились. Рита повернулась к нему, словно собиралась попрощаться, но не сразу протянула руку.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Это мне следует благодарить вас.

— Почему?

— Потому что вы его устроили.

— Тогда считайте, что мы квиты.

Она улыбнулась и уже хотела войти, когда Фаусто вдруг сказал:

— Рита.

Она обернулась.

Он не произнёс ничего больше. Рита несколько секунд смотрела на него, затем сделала шаг навстречу. Поцелуй был коротким, почти осторожным, но в нём не было ни случайности, ни вежливости. Она сама приблизилась к нему, сама задержалась на мгновение и сама первой отступила.

Фаусто остался у двери, чувствуя, как вечерний воздух касается лица. Рита уже поднялась на несколько ступеней, когда обернулась ещё раз.

— До свидания, Фаусто.

— До свидания.

Дверь закрылась, а он всё ещё стоял на улице, не испытывая ни желания немедленно уйти, ни привычного нетерпения получить продолжение. Ему хотелось, чтобы этот миг длился дольше, чтобы не наступало следующее движение, следующее слово, следующий час, в котором всё неизбежно изменится.

Мысль возникла внезапно и потому показалась чужой: если бы сейчас можно было остановить время, он, пожалуй, не стал бы возражать.

Но почти тотчас Фаусто отогнал её, как отгоняют нелепую медицинскую гипотезу, не заслуживающую проверки.