Фаусто и Мефисто: душа на продажу
- -
- 100%
- +
Он молча взял пальто.
Последний вечер наступил через неделю. За окнами лил тёплый дождь — один из тех барселонских ливней, что приходят с моря в июле, густых и коротких, пахнущих пылью и горячим камнем. Город утонул в синеве сумерек, и фонари на Рамбле расплывались в мокром воздухе, как размытые монеты.
Рита пришла к нему. Не он позвал её — она сама постучала в дверь мастерской, и когда он открыл, она увидела на его лице то, чего не видела раньше: он не ждал. Он приготовился к одиночеству этого вечера, и её появление на пороге — мокрая прядь на лбу, капли дождя на плаще, который она не расстегнула, — застало его врасплох.
Она шагнула к нему. Не в дверь — к нему. Её руки легли на лацканы его пиджака, и она почувствовала под пальцами ткань, влажную от пара с улицы. Он выдохнул её имя — «Рита» — и в этом выдохе было всё то, что он не умел говорить словами: удивление, жадность, вопрос.
Она не дала ему спросить. Потянула его за лацканы к себе и поцеловала.
Его рот был тёплый, с привкусом кофе и табака. Он замер на мгновение — целое, невыносимое мгновение, — а потом его руки, наконец получившие разрешение, скользнули ей на спину. Пальцы нашли крючки платья — она чувствовала, как они возятся с застёжками, неумело и жадно, и это было не похоже на уверенность, которую она видела в его взгляде в кафе. Здесь, в полумраке мастерской, под стук дождя по стеклу, он был другим — нетерпеливым, почти неуклюжим, и от этого её охватила нежность, острая, как зубная боль.
Она выгнулась ему навстречу, когда ткань платья с шорохом упала к ногам. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, и по ней прошла дрожь, но его ладони — горячие, сухие, с мозолями на подушечках — легли ей на лопатки и прижали к себе, и дрожь сменилась жаром.
Он целовал её шею. Медленно, спускаясь от мочки уха к ямке под челюстью, потом — к ключицам. Его губы были сухие и чуть шершавые, и там, где они касались, кожа краснела, как от лёгкого ожога. Рита запрокинула голову, впиваясь ногтями ему в плечи сквозь ткань рубашки, и услышала — скорее почувствовала, чем услышала — глухой звук, который он издал, когда её ногти проехались по его спине.
— Подожди, — прошептала она, и он замер.
Она отстранилась на полшага. Стянула через голову комбинацию — тонкое полотно прилипло к влажной коже, и ей пришлось повозиться, — и бросила на стул. Стояла перед ним в чёрных чулках с кружевной резинкой и туфлях, которые тут же сняла, потому что каблуки стучали по полу, и этот стук казался нелепым. Родинка у уголка губ дрогнула, когда она кусала нижнюю губу, глядя на него.
Фаусто смотрел. Его руки висели вдоль тела, и пальцы подрагивали, как у человека, который силится удержать что-то хрупкое. Потом он снял рубашку — быстро, с дрожью в пальцах на пуговицах, — и бросил куда-то в сторону.
Он подхватил её на руки. Она охнула — не от веса, а от неожиданности, — и обвила его шею руками, прижимаясь щекой к его виску, чувствуя, как его сердце колотится у её ключицы. Он нёс её через комнату, и она видела в полумраке очертания дивана — старого, с обивкой из выцветшего бархата, — на который он опустил её, как опускают на стол драгоценный инструмент.
Рита потянула его за галстук. Узел не поддавался — её пальцы скользили по шёлку, — и она нетерпеливо дёрнула, и галстук соскользнул, и она отбросила его в темноту. Притянула его к себе. Почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки, которая осталась на нём, — он не успел снять её, или забыл, или не мог ждать, — и этот жар, этот голод, который она ощущала в том, как его дыхание учащалось у её рта, передавался ей, перетекая из его тела в её, как лихорадка.
— Иди сюда, — сказала она, и голос её был хриплым, низким, не похожим на её обычный голос.
Его рот нашёл её губы. Поцелуй был глубокий, жадный, с зубами и языком, и она отвечала тем же — кусала его нижнюю губу, тянула, отпускала, ловила снова. Его рука скользнула по её бедру, по кружевной резинке чулка, по животу, и пальцы — те самые, с мозолями, привычные к инструменту, — оказались между ног. Рита дёрнулась — резко, непроизвольно, — и вжалась в его ладонь, и он застонал ей в рот.
— Нет, — сказала она, отнимая его руку. — Не так.
Она толкнула его на спину. Он упал на бархат, и она встала над ним на колени — по обе стороны от его бёдер, — и сама расстегнула его брюки. Руки дрожали, но она справилась, и когда она вынула его член — твёрдый, тёмный от прилива крови, с влажной головкой, — она обхватила его пальцами, и он выгнулся ей навстречу, и из горла его вырвался звук, похожий на скулёж.
Рита села на него. Медленно — она хотела, чтобы он чувствовал каждый дюйм, — опускалась на член любовника, и внутри было тесно, и горячо, и больно на секунду, а потом боль отступила, и осталось только заполненность, и трепет, и его руки на её бёдрах, которые сжимали, отпускали, снова сжимались, будто он боялся, что она исчезнет.
Она двигалась. Медленно — мучительно медленно, как он любил, — а потом быстро, отчаянно, прижимаясь к нему всем телом, впиваясь ногтями в его грудь, кусая губы до крови. Его руки скользнули на её ягодицы, и он сжал их, и стал поднимать бёдра навстречу, задавая ритм, и она позволила ему — позволила вести, но не уступила, двигалась в своём темпе, и когда темп совпадал, они оба замирали, и воздух между ними звенел, как натянутая струна.
Фаусто перевернул её. Она оказалась на спине, с его руками под коленями, задравшими её ноги к плечам, и он вошёл в неё снова — глубоко, до упора, — и стал двигаться жёстко, быстро, с той властностью, которую она знала и которую ждала. Она обхватила его ногами, притянула ближе, и он кончил — с коротким, ломаным стоном, вжавшись в неё, и его спина выгнулась, и мышцы на плечах вздулись, и она чувствовала, как внутри пульсирует — горячо, густо.
После оргазма была тишина. Звенящая, влажная. Дождь за окном стих, оставив лишь редкие капли, стекающие по стеклу с тихим, неровным стуком. Рита лежала, глядя в потолок — в трещину, которая бежала по штукатурке, как река по карте, — и чувствовала, как его пальцы рассеянно чертят узоры на её плече. Бессмысленные, бесцельные — круги, восьмёрки, линии, которые никуда не вели.
В её груди смешались нежность и странная пустота — как в комнате, из которой вынесли мебель: стены есть, а внутри — ничего. Она перешагнула черту, и мир стал другим. Не хуже, не лучше — другим. И от этого «другого» было немного не по себе, как от первого глотка крепкого ликёра на пустой желудок.
Фаусто, напротив, казался удовлетворённым и спокойным. Его дыхание уже выровнялось, а взгляд был устремлён в темноту, и в этом взгляде не было ни нежности, ни вопроса — только спокойствие человека, который взял то, что хотел, и теперь обдумывал следующий шаг. Она знала этот взгляд. Видела его в кафе, когда он считал песеты, — тот же расчёт, та же оценка.
Рита провела ладонью по его щеке. Кожа была влажной, тёплой, с лёгкой щетиной, которая колола ей пальцы. Он перехватил её руку и поцеловал кончики пальцев — но в этом жесте было больше привычки, чем страсти. Так целуют руку, когда не знают, что с ней делать. Так закрывают дверь, которая и так уже затворена.
Она поняла. Не сразу — постепенно, как понимают, что свет в окне погас. Он взял своё. А она отдала больше, чем хотела. Не тело — тела было не жалко, тело хотело и получило. Она отдала что-то другое — то, что не имело названия, но что ощущалось как убыль, как дыра в ткани, через которую теперь тянуло сквозняком.
Неловкость повисла между ними, как плотная занавеска. Он лежал рядом, и их тела соприкасались — бедро к бедру, плечо к плечу, — но между ними выросло что-то непроницаемое, и Рита не знала, кто из них возвёл эту стену: он, своим спокойствием, или она, своим молчанием.
Она натянула на себя край покрывала. Ткань была прохладная, чуть шершавая, и пахла лавандой и пылью.
— Мне пора, — сказала она тихо.
Голос прозвучал глухо, как из-за стены. Он повернул голову. Посмотрел на неё — не глазами, которыми смотрел минуту назад, когда двигался в ней, а другими, теми, которыми смотрел на мир: оценивающе, с лёгким прищуром, словно прикидывая, сколько весит то, что она сказала.
Он не стал удерживать. Кивнул — коротко, чуть поведя подбородком, и в этом кивке она прочла не сожаление, не просьбу остаться, а осознание своей победы. Он получил, что хотел. Кивок был печатью на документе — дело сделано.
Рита встала. Одевалась спиной к нему — не из стыдливости, а потому что не хотела, чтобы он видел её лицо. Платье застегнулось с трудом — пальцы скользили по крючкам, и один — третий сверху — не поддавался, и она дёрнула его, и крючок впился в ткань, но в конце концов поддался. Туфли — мокрые снаружи, но сухие внутри. Плащ. Она поворачивалась к двери, и он всё ещё лежал на диване, и покрывало сбилось у его бёдер, и в полумраке его тело казалось вырезанным из тёмного дерева — длинное, худое, с рёбрами, проступающими под кожей.
— Рита, — сказал он.
Она остановилась. Не обернулась.
— Спасибо, — сказал он.
Это «спасибо» ударило её, как пощёчина. Не грубость, не нежность — вежливость. Он сказал «спасибо» так, как говорят за поданный стакан воды. Она стиснула зубы. Родинка у уголка губ дрогнула.
— Не за что, — ответила она и вышла.
Улица была мокрой. Булыжник блестел в свете редких фонарей, как спины спящих зверей, и отражения света в лужах дрожали от ветра, который нёс с моря запах водорослей и угля. Рита шла быстро, стуча каблуками по мокрому камню, и плащ промок в первые же минуты, но она не замечала. Лицо горело — не от холода, не от дождя, а от чего-то, что было внутри, и что она не могла ни назвать, ни прогнать.
Рита свернула на Рамбла. Фонари расплывались в тумане, как размытые монеты. Дождь кончился. Где-то вдалеке, в стороне порта, играла гитара — медленная, хабанера, и её ритм совпадал с ударами сердца, и Рита шла в этот ритм, и каблуки стучали по мокрому камню, и город лежал перед ней — тёмный, тёплый, пахнущий жасмином и морем — и был её.
Глава 7. Нелюбовь
Утро после ухода Риты наступило обыкновенно, без всякого знака, который мог бы объяснить Фаусто, почему комната вдруг показалась ему чужой. За окном, в узком колодце двора, шевелились листья жасмина; где-то внизу хлопнула дверь, послышались шаги, затем короткий кашель и скрип тележного колеса. Солнечный свет ещё не достиг окна, и зелёный абажур оставался погашенным, но его стекло тускло отражало серое утро.
Фаусто лежал на диване, глядя в потолок. Покрывало, сбившееся за ночь, он не стал поправлять. Ему казалось, что он должен испытывать удовлетворение: всё произошло именно так, как он хотел, Рита сама пришла к нему, сама осталась, сама ответила на его поцелуи и не произнесла ни одного слова, которое можно было бы принять за сожаление. Никакого обмана не было. Никакого принуждения. Даже неловкость последних минут он объяснял усталостью и естественной застенчивостью.
Только её лицо, которого она не хотела ему показывать, почему-то не укладывалось в эту простую картину.
Он вспомнил, как она застёгивала платье, как третий крючок не сразу поддался, как она стояла спиной к нему, словно между ними уже возникло расстояние, хотя дверь ещё оставалась открытой. Затем вспомнил собственное «спасибо» и почти вслух произнёс:
— Что же тут такого?
Вопрос прозвучал убедительно. Фаусто даже улыбнулся, довольный тем, что нашёл объяснение. Благодарность не могла быть оскорблением, если она была искренней. Он ведь не смеялся над Ритой, не обращался с ней грубо, не предлагал денег и не пытался удержать её против воли. Напротив, он постарался быть деликатным.
Он встал, прошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой и долго вытирался полотенцем, которое уже начинало приобретать сероватый оттенок. На столе лежала книга, оставленная Ритой во время последнего визита; рядом — её тонкая перчатка, которую она, вероятно, не заметила, собираясь уходить. Фаусто взял перчатку, повертел в пальцах и положил обратно.
Это была первая вещь, которую она оставила у него, и он не знал, считать ли её случайностью или знаком.
Затем его охватило раздражение. Он не любил загадок, особенно тех, которые возникали там, где, по его мнению, всё было достаточно ясно. Если Рита была недовольна, она могла бы сказать об этом. Если хотела уйти — ушла. Если же ждала от него каких-то особенных слов, то почему не объяснила, каких именно?
Фаусто оделся, заказал завтрак в ближайшем кафе и, пока ждал, написал короткую записку:
«Дорогая Рита. Надеюсь, ты хорошо добралась. Мне хотелось бы увидеть тебя снова. Если ты свободна в ближайшие дни, дай мне знать. Фаусто».
Он перечитал записку, убрал слово «дорогая», затем снова его вписал. После этого показалось, что оно звучит слишком привычно, почти фамильярно, и он заменил его на «Рита». Получилось холоднее, чем хотелось, но зато, как ему думалось, точнее.
Записку он передал через мальчика из соседней мастерской, который иногда выполнял для жильцов мелкие поручения. Фаусто заплатил ему больше обычного и сразу пожалел об этом: мальчик посмотрел на монету с таким вниманием, будто она могла сообщить ему нечто важное о поручителе.
Весь день Фаусто занимался делами, которые прежде считал приятными: зашёл к портному, заглянул в книжную лавку, выпил кофе на Рамбле, долго рассматривал прохожих. Но всё это делалось без прежнего вкуса. Он несколько раз ловил себя на том, что ищет среди людей знакомую фигуру, а затем сердился на себя за эту невольную привычку.
Ответа не было ни вечером, ни на следующий день.
На третий день Фаусто решил, что ждать больше не имеет смысла. Он отправился к дому Риты ближе к полудню, когда улица уже наполнилась светом, голосами и запахами готовящейся еды. У двери он остановился, поправил галстук и постучал.
Открыла ему сама Рита. На ней было простое домашнее платье, волосы собраны небрежно, на пальцах остались следы чернил. Увидев Фаусто, она не испугалась и не обрадовалась — только чуть заметно напряглась.
— Ты получил мою записку? — спросил он.
— Да.
— И?
— Я не знала, что ответить.
Он посмотрел на неё внимательнее. Лицо Риты было спокойным, но спокойствие это казалось не естественным, а тщательно удерживаемым.
— Я сделал что-нибудь не так?
— Нет.
— Тогда почему ты не хочешь меня видеть?
Рита на мгновение закрыла глаза, словно услышала вопрос, которого ожидала и всё же надеялась избежать.
— Я не сказала, что не хочу тебя видеть.
— Но ты не отвечала.
— Я думала.
— О чём?
— О том, что произошло.
Фаусто почувствовал, как в нём поднимается раздражение, хотя внешне он сохранил любезность.
— Рита, мы оба взрослые люди. Ты сама пришла ко мне.
— Я знаю.
— Тогда я не понимаю, в чём проблема.
Она посмотрела на него, и в её взгляде впервые появилась усталость. Из глубины дома донёсся звук передвигаемого стула. Рита обернулась, затем снова посмотрела на Фаусто.
— Я не могу сейчас говорить.
— Почему?
— Потому что ты уже решил, что всё было просто.
— А разве нет?
Рита не ответила. Она лишь придержала дверь, давая понять, что разговор окончен.
Фаусто сделал шаг назад.
— Хорошо. Когда ты захочешь объяснить, я выслушаю.
Дверь закрылась тихо, почти вежливо. Фаусто остался на улице, чувствуя себя человеком, которому отказали не в любви и даже не во встрече, а в праве считать ситуацию понятной. Он медленно спустился по улице, остановился у витрины и увидел в отражении собственное лицо — спокойное, ухоженное, немного бледное.
Ему вдруг пришло в голову, что Рита, вероятно, ждала от него извинений.
Но за что именно?
Он перебрал в памяти весь вечер и не нашёл поступка, который заслуживал бы извинения. И всё же ощущение вины, ещё слабое и почти безымянное, уже появилось в нём — не как признание ошибки, а как раздражающая заноза, которую невозможно извлечь, пока не поймёшь, где она находится.
В тот же вечер Рита долго не могла сосредоточиться на книге. Она сидела у окна, держа раскрытый том на коленях, но уже несколько минут не переворачивала страницы. За стеной Жоан разговаривал с кем-то по телефону, потом дверь закрылась, шаги приблизились, и он остановился в дверях.
— Это был Фаусто?
Рита подняла глаза.
— Да.
— Что ему нужно?
— Поговорить.
Жоан вошёл и сел напротив. Некоторое время он молчал, не торопясь задавать следующий вопрос.
— Ты из-за него расстроена?
— Я сама не знаю.
— Тогда он тебе не подходит.
Рита усмехнулась.
— Ты слишком быстро выносишь приговоры.
Она закрыла книгу.
— Он не преступник, Жоан.
— Я этого и не говорил.
Рита отвернулась к окну. На улице уже зажглись первые фонари, и свет от них ложился на стекло бледными прямоугольниками.
— Он совсем другой. Ты его ненавидишь?
— Нет. Я ему не доверяю.
— Почему?
Жоан немного подумал.
— Потому что он привык жить так, будто всё, что ему нужно, должно принадлежать ему.
Рита хотела возразить, но не нашла сразу слов.
— Я сама этого хотела.
— Верю.
В этих словах не было ни осуждения, ни удивления, и именно поэтому Рита почувствовала себя ещё хуже. Жоан поднялся и вышел, оставив дверь открытой.
Рита снова раскрыла книгу, но читать не стала. Она думала о Фаусто и злилась на Жоана за то, что тот увидел в нём именно то, чего она сама пока не хотела видеть.
Ей было особенно неприятно другое: она ведь могла сказать брату, что Фаусто ей нравится, что она сама пошла к нему, сама осталась и сама поцеловала его перед тем, как всё произошло. Могла даже сказать, что не жалеет об этом.
Но почему-то не сказала.
А значит, дело было не только в Жоане.
Через несколько дней Фаусто снова встретил Риту — на этот раз случайно, у книжной лавки на Рамбле. Он увидел её раньше, чем она его, и некоторое время просто шёл следом, не решаясь окликнуть. Наконец Рита сама обернулась.
— Ты меня преследуешь?
— Как ты?
— Нормально. А ты?
— Тоже.
Они пошли рядом. Первые несколько минут говорили о пустяках, словно ничего не произошло. Потом Фаусто остановился.
— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.
Рита посмотрела на него.
— И я не понимаю.
Они продолжили идти. Рита рассказывала что-то о книге, которую искала, но Фаусто почти не слушал. Ему было достаточно одного: она не исчезла.
У перекрёстка Рита остановилась.
— Мне пора.
— Увидимся?
Она посмотрела на него несколько секунд.
— Возможно.
И, прежде чем уйти, сама коснулась его руки. Это было совсем лёгкое прикосновение, но Фаусто почувствовал его сильнее, чем многие прежние поцелуи. Он вдруг понял, что всё ещё хочет её — не как прежде, когда желание означало немедленное получение желаемого, а с каким-то новым, непривычным беспокойством.
Рита уже отошла на несколько шагов, когда обернулась.
— Фаусто.
— Да?
— В следующий раз не говори мне «спасибо».
Она ушла, а он остался посреди улицы, впервые совершенно ясно понимая, что между ними произошло нечто такое, чему он пока не умеет дать название.
На следующий день Фаусто решил, что должен наконец поговорить с Жоаном. Ему самому эта мысль казалась немного смешной: ещё несколько месяцев назад он не стал бы тратить и десяти минут на человека, который считал себя вправе судить о его жизни, но теперь почему-то чувствовал, что без этого разговора история с Ритой останется незаконченной.
Жоан встретил его у дома.
— Рита дома?
— Нет.
— Тогда я подожду.
— Не надо.
Фаусто посмотрел на него с удивлением.
— Я пришёл не ссориться.
— А зачем?
— Поговорить.
Жоан прислонился к дверному косяку.
— О чём?
— О Рите.
— Тебе не о чем с ней говорить.
Фаусто почувствовал, как раздражение, которое он несколько дней пытался подавить, наконец вышло наружу.
— Ты считаешь себя её хозяином?
Жоан пожал плечами.
— Мне не нравится, как ты живёшь.
— Это тебя не касается.
— Пока нет.
Фаусто усмехнулся.
— Вот теперь ты говоришь как настоящий революционер.
— А ты — как человек, который думает, что деньги отменяют всё остальное.
— Деньги, по крайней мере, позволяют человеку быть свободным.
Жоан посмотрел ему прямо в глаза.
— Свободным от чего?
Фаусто не ответил сразу.
В этот момент на улице появилась Рита. Она остановилась, заметив их, и сразу поняла, что разговор пошёл совсем не так, как хотелось бы.
— Что происходит?
— Ничего, — сказал Жоан.
— Мы просто разговариваем, — одновременно с ним произнёс Фаусто.
Рита посмотрела сначала на брата, потом на Фаусто.
— Тогда почему вы оба выглядите так, будто собираетесь драться?
— Я не собираюсь, — сказал Жоан.
— И я тоже.
Рита вздохнула.
Жоан отошёл в сторону, пропуская её к двери.
— Я сказал всё, что хотел.
Фаусто задержался ещё на мгновение.
— И я.
Он повернулся и пошёл прочь, стараясь сохранить спокойствие, но слова Жоана продолжали звучать в голове. Фаусто не боялся Жоана. Он вообще не привык бояться людей.
Но впервые ему пришло в голову, что человек может быть опасен не потому, что имеет власть, деньги или оружие, а потому, что готов поставить на карту собственную жизнь ради того, во что верит. Эта мысль ему не понравилась.
На следующий день Фаусто обнаружил, что злость на Жоана прошла гораздо быстрее, чем ожидал. Осталось только неприятное чувство, будто кто-то позволил себе заглянуть туда, куда его не приглашали.
Он решил не думать об этом и отправился завтракать в кафе на Рамбле. Там было шумно, солнечный свет падал на столы, официанты торопились между посетителями, за соседним столиком двое мужчин спорили о бирже, и всё вокруг напоминало Фаусто о том, что жизнь продолжается независимо от его неприятностей.
Но Рита не выходила у него из головы. Он достал часы, посмотрел на них и вдруг понял, что уже несколько минут делает это совершенно без причины.
К вечеру он вернулся в свою комнату на Калле-де-Фернандо. Поставил на стол бутылку вина, открыл книгу, но прочёл всего несколько страниц. Потом подошёл к окну, вдыхая запах жасмина. Фаусто вспомнил Риту в этой комнате и впервые подумал не о том, как вернуть её расположение, а о том, почему ему вообще так важно, чтобы она вернулась.
Ответ оказался неприятно простым. Он скучал.
Это слово показалось ему почти унизительным. Скучать можно было по развлечению, по путешествию, по хорошей еде, даже по женщине, если речь шла о привычке. Но Рита не была привычкой. Он не видел её всего несколько дней, а отсутствие её голоса уже меняло весь его день.
Фаусто налил себе вина и сел у лампы.
В этот момент в дверь постучали.
Фаусто поднял голову.
За дверью никого не было. На полу лежала небольшая записка. Он поднял её и узнал почерк Риты.
«Завтра вечером я приду».
Фаусто перечитал записку и почувствовал облегчение, которого не хотел признавать.
Рита пришла на следующий вечер немного позже назначенного времени. Фаусто к этому времени уже успел дважды пройтись от окна к двери и обратно, открыть книгу, прочесть одну страницу, закрыть её и в конце концов решить, что ожидание ему совершенно безразлично. Когда в коридоре послышались шаги, он всё-таки поднялся сразу.
Рита вошла без верхней одежды, передав плащ ему. Он повесил его на спинку стула и только тогда заметил, что она выглядит спокойнее, чем несколько дней назад. Не веселее и не холоднее — просто спокойнее, словно за прошедшее время она успела принять какое-то решение, о котором пока не собиралась ему сообщать.
На столе стояла бутылка вина. Фаусто посмотрел на неё, потом на Риту.
— Я не буду.
Он молча убрал бутылку в шкаф.
Это почему-то понравилось ей больше, чем если бы он начал расспрашивать.
Рита подошла к окну. Во дворе уже сгущались сумерки, и жасмин на стене казался почти чёрным. Из соседнего дома доносилась музыка, где-то на улице проехал трамвай, звякнув на повороте. В комнате было тесно, но в этот вечер теснота не казалась ей неприятной.
Фаусто остался стоять у стола.
— Я долго думала, нужно ли приходить.
— Зачем пришла?
Рита обернулась.
— Потому что не хотела заканчивать всё на той улице.
Он понял, о чём она, но не стал называть это вслух. Ему вдруг стало неловко вспоминать собственное «спасибо», хотя ещё утром оно казалось совершенно невинным.
Рита заметила его взгляд.
— Я не жалею о том, что было.
Он едва заметно выдохнул.
— Хорошо.
— Но мне не понравилось, чем это кончилось.
Фаусто сел на край стола. За последние дни он уже несколько раз пытался найти объяснение её обиде и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: он ничего ей не обещал, ничего не требовал, ни к чему не принуждал. В его представлении это означало, что он не мог быть виноват.