Гражданин Сибири

Пролог. Снег

Капитан Филипп Трунин вышел на крыльцо в одной рубахе — проверить, не сдуло ли за ночь сено со стога, — и увидел над Иртышом три солнца.

Настоящее стояло низко, красное, как раскалённое ядро, только что вынутое из горна, а по бокам от него, на равном расстоянии, висели два бледных его подобия, соединённые с ним светящейся дугой. Дуга поднималась над рекой и уходила за край неба, будто кто-то провёл по морозной синеве огромным циркулем. Снег на том берегу, где начиналась киргизская сторона, горел розовым.

Капитан крепостной артиллерии Трунин не боялся ни Бога, ни черта, ни генерал-губернатора; он боялся только одного — что не успеет зарисовать. Он вернулся в сени, нашарил на полке огрызок карандаша и листок, на котором накануне считал, сколько пудов муки осталось до весны, и, стоя босиком на ледяных досках крыльца, быстро набросал: круг, точку, две точки, дугу. Пальцы не слушались. Он подписал внизу: «Ямышево. Генваря 1836. Солнце о трёх. Мороз великий» — и только тогда почувствовал, что ноги у него окоченели до колен.

— Филипп Степаныч, ты что, рехнулся на старости лет? — закричала из избы жена. — Застудишься, а мне тебя потом с того света доставать!

— Иди глянь, Марья, — сказал он. — Такого больше не увидишь.

Марья Трунина вышла, закутанная в шаль, посмотрела на небо, перекрестилась и сказала то, что сказала бы любая баба на линии:

— К морозу. И к дороге.

— К дороге — это верно, — согласился капитан. — Варвара-то сегодня едет.

Солнца постояли ещё немного, поблёкли и растаяли, будто их и не было. Осталось одно — настоящее, красное, равнодушное. Но листок капитан спрятал не в стол, а за образа, где держал самое дорогое: вольную, полученную когда-то за выслугу, и прядь волос умершей дочери. Он не умел толковать знамения. Он умел только замечать.

Младенца собирали в дорогу так, как собирают в бой.

Сначала его вымыли в корыте — в последний раз в дедовском доме, — и он орал так, что слышно было, наверное, у мечети на татарском краю. Потом его завернули в тонкую пелёнку, потом в байковую, потом в заячье одеяльце, которое бабка Марья сшила ещё осенью, потом в овчинку. Потом положили на большую пуховую подушку и привязали к ней крест-накрест широкими холщовыми лентами, так что из всего этого белого и меховогоства торчало только маленькое красное лицо с упрямо сжатым ртом.

— Как куль с мукой, — сказал отец.

— Как ангелочек на иконе, — сказала бабка.

Мать, Варвара Филипповна, ничего не сказала. Ей было двадцать лет, она была замужем всего второй год, и ей не хотелось уезжать. Здесь, в Ямышеве, в низком отцовском доме с запахом печного дыма, кислой капусты и ружейного масла, она снова была дочерью, а не женой есаула и начальницей. Там, впереди, был Пресновск — горькие озёра, чужая родня мужа, золовка Мелания с тяжёлыми руками, и степь, ровная, как стол, на котором ничего не стоит.

Бабка Марья подошла к внуку с иконой.

— Да будет над тобой моё благословение, — сказала она, — от востока и до запада, от земли и до неба, отныне и довеку. Аминь.

Она поцеловала его в лоб, и он, удивившись, перестал кричать.

Дед стоял в дверях и курил трубку. Он хотел сказать про три солнца, но подумал, что это глупо, и сказал только:

— Николай Ильич, ты гляди там. Не гони.

— Не погоню, Филипп Ильич, — ответил зять.

Он погнал, конечно. Он всегда гнал.

Кошева была широкая, открытая, обитая снаружи рогожей. В неё накидали сена, на сено — кошму, на кошму — тулупы. Сзади, к задку, привязали короб с припасом: шаньги, мороженые пельмени в мешке, бутыль наливки для станционных смотрителей, которые без наливки становятся слепыми и не видят на дворе свежих лошадей. Ямщиком был киргиз с линии, по имени Жаксылык, а по-русски — Яша; он сидел на облучке в лисьем малахае, похожий на большую рыжую птицу, и ничему не удивлялся.

Николай Ильич Потанин в свои тридцать с небольшим лет успел больше, чем иные успевают за жизнь. Он кончил первым войсковое училище в Омске, умел снимать маршрут по компасу и шагам, водил конвой с посольством до самого Коканда и напечатал о том записку в «Военном журнале» — сам генерал читал. Теперь он был начальником целого округа в Киргизской степи, Баян-аульского, — над ним небо, под ним степь, а между ними тысячи юрт, и все они должны были слушаться его. Он ехал в санях, развалясь, как хозяин, и смотрел на белую равнину так, будто уже нанёс её на карту.

— Вырастет — отдам в училище, — говорил он жене. — Будет казак. Сотником будет. Есаулом. А то и полковником, чем чёрт не шутит.

— А я хочу, чтобы он столицу увидел, — сказала Варвара Филипповна.

— Столицу! — засмеялся муж. — Что ему столица? Камни да сырость. Здесь простор. Здесь человеку есть где развернуться.

Он рассказывал ей про Коканд — про глиняные стены, про сады, где персики падают на землю и их никто не подбирает, про базары, где продают всё, от шёлка до рабов, — и про слона. Кокандский хан прислал белому царю в подарок слона, и Николаю Ильичу велено было его проводить. Слон шёл медленно, ел за десятерых, мёрз, и его укрывали войлоками; казаки сначала боялись, потом привыкли, а потом полюбили — кормили с рук хлебом, а он брал хлеб хоботом, осторожно, как барышня берёт конфету.

— Где же он теперь? — спросила жена.

— А кто его знает, — сказал Николай Ильич. — Может, ещё идёт. Далеко ему идти.

Ещё он говорил о службе — что надо бы поставить на место одного пехотного капитана, который много о себе мнит, и что в Омске у него, Потанина, есть враги, но и он не лыком шит. Он говорил это легко и весело, как говорят о погоде. Он ещё не знал, что через несколько лет из-за такого вот капитана, из-за ружья, взятого из сошек, и криков на плацу, князь Горчаков разжалует его в рядовые, а табуны, оставшиеся от деда Ильи, уйдут на взятки судьям — все до последней кобылы. Ничего этого он не знал. Он ехал в санях, молодой, удачливый, и рядом с ним спала жена, и в ногах у них, привязанный к подушке, спал его сын.

К ночи ветер стих.

Луна вышла над степью полная, ясная, и степь стала другой — не белой, а голубой, с чёрными тенями от каждого бугорка, от каждой застрявшей в снегу травинки. Полозья пели. Лошади бежали ровной рысью, и пар от них поднимался вверх и сразу замерзал, оседая на гривах серебром.

Варвара Филипповна проснулась, покормила сына, укутала его и, не открывая глаз, сунула мужу:

— Подержи. Руки отнялись.

Николай Ильич взял подушку, положил её на колени, прикрыл полой тулупа. Потом подушка как-то сама переползла в сено, между ним и женой, — так удобнее, — и он подумал, что жена её держит. А жена, засыпая, подумала, что держит муж. Сани покачивались, как люлька, луна светила, и оба они заснули тем глубоким дорожным сном, каким спят только в санях на морозе, когда тело уже не чувствует холода, а душа уходит куда-то далеко, в тёплое и неопределённое.

Жаксылык не спал. Он пел. Он пел про девушку из рода Кереев, которая ждала жениха у колодца, а жених всё не ехал, потому что у него украли коня, и пел про коня, который ушёл к чужим и плакал по хозяину, и пел про звёзды, которые сами были когда-то лошадьми, только небесными, и паслись на синем лугу вокруг Железного Кола — так киргизы зовут Полярную звезду. Он пел негромко, себе под нос, тем бесконечным голосом, каким поют в степи, где песню всё равно никто не услышит, кроме неба.

На ухабе сани тряхнуло. Жаксылыку показалось, что сзади что-то мягко шлёпнулось в снег. Он оглянулся: сани, седоки спят, короб на месте. Сено. Луна. Он подумал, что это сорвался с задка ком мёрзлого навоза, и запел дальше.

Его не учили ещё ни словам, ни страху.

Было мягко, потом стало тихо. Покачивание кончилось. Песня кончилась. Тепло, которое шло отовсюду — от матери, от отца, от овчины, от самого движения, — осталось, но перестало прибывать. Сверху на него смотрело огромное, тёмное, полное мелкого блеска.

Он не знал, что это небо. Он не знал, что этот блеск называется звёздами, что они далеко и что они холодные. Он видел только, что всё это медленно-медленно поворачивается вокруг одной яркой точки, как поворачивается вода в корыте, если её размешать рукой. Это было интересно. Это было так интересно, что он забыл заплакать.

Где-то далеко завыло — тонко, протяжно, на одной ноте. Ветер это был или волк, или ничего — он не знал. Ему не было страшно, потому что страшно бывает только тем, кто знает слова.

А потом над ним наклонилось что-то большое и светлое. Может быть, это была луна, вышедшая из-за облака. Может быть, иней на ковыле. Может быть, кто-то другой — кто-то, кто живёт в этой степи с тех пор, как здесь появилась первая люлька, и кому до всех этих людей в санях, до их начальников и царей, нет никакого дела, а есть дело только до тех, кто лежит в снегу и смотрит вверх. Что-то тёплое легло ему на лицо — так ложится ладонь. Он закрыл глаза и заснул снова.

В ту же ночь, очень далеко на юге, за рекой Сары-су, где снег лежит тонко и сквозь него торчит сухая полынь, в зимнем лагере кокандского посольства не спал погонщик слона.

Его звали Рахим; он был родом из Индии и уже третий год шёл вслед за этим слоном по чужим землям — сначала через горы, потом через пески, теперь через этот снег, которого он никогда раньше не видел и который ненавидел так, как можно ненавидеть только то, что медленно убивает. Он подкладывал в костёр сухой караганник и поправлял на слоне войлоки — четыре войлока, сшитые вместе, и всё равно мало.

Слон стоял неподвижно, как серая гора, и медленно качал хоботом. Иногда он поднимал голову и смотрел вверх, на звёзды, и Рахиму казалось, что слон видит в небе что-то, чего не видит он. Может быть, родину. Может быть, то, куда его ведут.

Слона вели в подарок белому царю — а точнее, его сыну, наследнику, мальчику, которому было тогда восемнадцать лет и который через четверть века освободит в России крестьян, а ещё через несколько лет подпишет бумагу о человеке, лежащем сейчас в снегу за тысячу вёрст отсюда. Но ни слон, ни Рахим, ни сам наследник ничего об этом не знали. Нитки, которыми судьба сшивает людей, не видны тем, кого она сшивает.

Слон вздохнул — громко, как вздыхает усталая лошадь, только в десять раз громче, — и Рахим погладил его по хоботу.

— Скоро, — сказал он на своём языке. — Скоро придём.

Он не знал, что они никогда не придут. Что до Петербурга слона так и не пустят. Что он останется навсегда где-то здесь, в этой степи, и станет сказкой, которую будут рассказывать в станицах, и что сказку эту однажды расскажут мальчику, лежащему сейчас под звёздами на пуховой подушке.

— Барин! Барин! — Жаксылык натянул вожжи так, что коренник присел на задние ноги. — Барин, вставай!

Николай Ильич проснулся сразу, как просыпаются люди, привыкшие к походам, — с рукой на поясе, где должен быть пистолет.

— Что? Волки?

— Не волки. — Ямщик говорил странным, высоким голосом. — Там, на ухабе. Что-то упало. Я думал — навоз. А теперь думаю — не навоз.

Николай Ильич повернулся к жене. Жена спала. Он сунул руку в сено между ними — сено. Ещё — сено. Под тулуп, под кошму, в ноги — сено, сено, одно сено.

— Варя, — сказал он очень спокойно. — Варя, где Гриша?

Она открыла глаза.

— У тебя.

— Нет.

— Я тебе отдала.

Он не стал спорить. Он выпрыгнул из саней и побежал назад, по следу полозьев, который голубел под луной, уходя в бесконечную даль. Он бежал, проваливаясь по колено, задыхаясь, и тулуп мешал ему, и он сбросил тулуп. Позади раздался крик — не человеческий, звериный, — и он понял, что это кричит жена, которая тоже выскочила из саней и бежит за ним. Он не оборачивался.

Сколько они проехали после ухаба? Версту? Две? Пять? Ямщик не знал. Никто не знал. Степь была одинакова во все стороны, и каждый бугорок мог оказаться тем самым, и не оказывался. Где-то справа снова завыло, и Николай Ильич, который ходил с конвоем до Коканда, бил барантачей на Ишиме и не боялся никого на свете, вдруг вспомнил все молитвы, какие знал, и стал читать их вслух, сбиваясь, перепутывая слова, на бегу.

Сзади, далеко отстав, бежала и падала Варвара Филипповна. Она падала, вставала, снова падала. Она не молилась. Она проклинала — себя, мужа, ямщика, эту степь, эту дорогу, это небо, и снова себя. Она думала: если он умер, я тоже умру. Она думала: я не смогу вернуться в отцовский дом и сказать матери. Она думала: я не смогу жить. И снова вставала и бежала.

Подушка лежала у самого ухаба, чуть в стороне от колеи, белая на белом, и если бы не луна, её бы не увидели.

Николай Ильич упал перед ней на колени. Он боялся дотронуться. Подушка лежала ровно, лентами вверх, и на ней, глядя носом в небо, лежал его сын — красное лицо, сжатый рот, иней на ресницах. Он не шевелился.

Отец наклонился, приложил щёку к его губам — и почувствовал крошечное, тёплое, ровное дыхание.

Мальчик спал.

Он упал так, что подушка оказалась под ним, а не над ним. Окажись наоборот — он задохнулся бы в снегу, пока его искали. Но он упал правильно. Как будто кто-то положил.

Подбежала Варвара Филипповна, вырвала подушку из рук мужа, прижала к себе, и только тогда сын проснулся — и, увидев над собой её мокрое, искажённое лицо, возмущённо закричал. Это был самый прекрасный звук, который они слышали в жизни.

Николай Ильич сидел на снегу и смеялся. Он смеялся и плакал одновременно, и не мог остановиться, и не стыдился этого.

Жаксылык, пригнавший сани назад, стоял рядом и смотрел на младенца, кричащего на руках у матери. Потом он поднял глаза к небу, туда, где вокруг Железного Кола медленно поворачивались небесные лошади, и сказал тихо, по-киргизски, так, что никто из русских не понял:

— Умай-эне держала его. Мать всех детей держала в ладонях.

А потом добавил уже по-русски, громко, для барина:

— Живучий. Далеко пойдёт.

До Пресновска они доехали к вечеру следующего дня. Варвара Филипповна всю дорогу не выпускала сына из рук и не спала. Николай Ильич больше не гнал.

Много лет спустя, когда мальчик вырос, поседел и проехал полмира — Монголию, Китай, окраины Тибета, — когда его заковывали в кандалы и привязывали к позорному столбу, когда он хоронил жену и друзей и почти ослеп, он любил рассказывать эту историю. Он рассказывал её с усмешкой, потирая руки, как рассказывают анекдот, и всегда кончал одинаково:

— Это было начало моих путешествий. И, кажется, единственное, в котором мне по-настоящему угрожала смерть.

Он был неправ, конечно. Но ему нравилось так думать.

Часть первая. Хорунжий