Гражданин Сибири

Глава 10. Золотой караван

Первое, что Потанин увидел в Томске, были нищие.

Тарантас поднялся по Московскому тракту на Соборную площадь, прогрохотал по Почтамтской, спустился с Юрточной горы и остановился у ворот двухэтажного каменного дома с вывеской «Гостиница Петербург». И пока пехотный офицер, его попутчик, ходил узнавать про свободные номера, тарантас со всех сторон обступили люди с протянутыми руками. Старуха в лохмотьях. Безногий солдат на тележке. Мальчишка лет восьми, босой, с коростой на губах. Слепой с поводырём. Баба с младенцем.

— Подайте, Христа ради, барин...

Потанин растерянно шарил по карманам. Он никогда не видел нищих — таких, толпой, у ворот гостиницы. В Омске, в Семипалатинске, в Усть-Каменогорске их не было — там были одноэтажные деревянные дома, большие сёла, а не города, и бедность там была другая, своя, деревенская, — её кормили соседи. А здесь была улица, широкая, мощёная, с тротуарами, которых он никогда прежде не видел, с каменными домами в два и три этажа, с воротами под домом, о которых он только читал в романах, — и у этих ворот стояли нищие. Чужие. Ничьи.

Ему показалось, что он попал в картинку из Диккенса. В «Оливера Твиста», которого он читал в Омске, в переводе, из библиотеки Капустиных, через Чокана.

Тарантас с громом въехал в ворота. Нищие остались на улице.

Потом, когда они пили чай у раскрытого окна, на Почтамтской гуляла праздничная толпа — и Потанин смотрел на неё, высунувшись по пояс, как мальчишка. Толпа была не омская. Ни одной военной фуражки. Ни одного мундира. Картузы, цилиндры, шляпки с лентами, купеческие поддёвки, студенческие... нет, студентов в Томске не было, — гимназические шинели, семинарские рясы. Город, в котором никто никому не козырял.

Он смотрел и думал: а ведь можно, значит, и так. Город — без крепости. Без плаца. Без дубовой скамьи посередине.

Было девятое мая тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года. Ему было двадцать два. В кармане лежало восемнадцать рублей, справка о грыже в левом боку и компас отца.

Последние тридцать вёрст до прииска дороги не было.

Была просека — узкая, прорубленная в тайге, заросшая осокой на кочках, между которыми стояла чёрная вода. Лошадь шла медленно, осторожно, — то опускала ногу в яму, то ставила на кочку, — и всадник то клевал вперёд, то откидывался назад, как на палубе в качку. Из-под копыт летели брызги, жидкая грязь, комья торфа. К полудню Потанин был забрызган по пояс. К вечеру — по грудь. Над ним висела туча комаров — серая, гудящая, неотвязная, — и сквозь неё по сторонам стояла тайга: пихты, кедры, ели, мохнатые, тёмные, неподвижные, обросшие седыми бородами лишайника, — тайга, похожая на стены острога.

Он вспомнил рассказы Копейкина о Васюгане. «Вся земля качается, как палуба. Мы шли и качались». Это было похоже.

Прииск открылся внезапно — на закате, за поворотом просеки, в широкой долине речки, — и Потанин придержал коня.

Это было похоже на дом, который только что оставили грабители. Подушки и перины сброшены с кровати. Ящики из комода выдвинуты и опрокинуты. Шкатулки разбиты. Вся долина — на версту, на две — была перевёрнута, перекопана, вывернута наизнанку. Где был вековой нанос в несколько сажен высотой — там зиял разрез в несколько сажен глубиной. Где было русло — там высились отвалы, серые горы промытого песка и гальки. Река была пущена по деревянным желобам и текла не там, где текла тысячу лет, а там, где велели люди. Вокруг, на вырубке, торчали пни — тысячи пней, — а за пнями, со всех сторон, стояла тайга, тёмная, молчаливая, будто смотрела.

И по этой развороченной долине, в разрезах, на отвалах, у желобов, копошились люди. Сотни людей. С кайлами, с лопатами, с тачками, с вёдрами. Как муравьи в разрытом муравейнике.

Посреди этого разорения, на пригорке над речкой, стоял дом. Двухэтажный, бревенчатый, с мезонином, с балконом на резных столбиках, с белыми ставнями, с цветником перед крыльцом. Из окон лился мягкий жёлтый свет — свечи, лампы. И оттуда, из раскрытого окна мезонина, доносилась музыка.

Кто-то играл на фортепьяно Шуберта.

Барон Гильзен — по паспорту Гюллессем фон Мершейд, но так его не звал никто, — был родственником Потанина по странной, изогнутой линии, какие бывают только в Сибири. Он был женат на вдове дяди Дмитрия — той самой тётке Павле Александровне, сухой и надменной, которая когда-то не замечала сироту при живом отце. Конюх Фёдор в Копале говорил, что она продала табуны и уехала в Россию, — на линии вообще любили отправлять «в Россию» всех, кто исчезал из виду. На самом деле она никуда не уехала: вышла за барона. Теперь её уже не было в живых. А барон остался — с её деньгами, вернее, с тем, что от них осталось, и с двумя дочерьми.

История барона была сибирской историей. Молодым человеком, только что окончившим Дерптский университет, он получил место городничего в Семипалатинске — по протекции какого-то дальнего родственника. Перед отъездом зашёл к своим профессорам. Профессора расписали ему радужными красками, в какие благоприятные условия он попадает для расширения знаний о таинственном центре Азии. Барон загорелся. Он повёз с собой в Семипалатинск многотомное сочинение Карла Риттера «Землеведение Азии» — двенадцать томов, в кожаных переплётах, по-немецки, — чтобы изучать Азию на месте.

В Семипалатинске он не знал ни слова по-русски. Он учился — и долго путал: говорил кучеру «положи лошадь в сани» вместо «заложи». Он был красив, молод, изысканно одевался. И он встретил молодую вдову, недавно похоронившую мужа, — у которой было десять тысяч лошадей.

Благородные планы насчёт Азии были забыты. Барон женился, построил загородную виллу, выкопал пруд, завёл оркестр, давал балы, — и растратил весь табун. Пришлось бросить службу городничим и наняться управляющим на чужой прииск в киргизской степи. А потом он сам нашёл золото — здесь, в Мариинской тайге, в горах Кузнецкого Алатау, — и открыл свой прииск. Онуфриевский. И переселился сюда с семьёй — в болото, в тайгу, за тридцать вёрст от ближайшей дороги.

И привёз с собой всё: фортепьяно, книги, картины, сервизы, ковры, — и бюсты.

Бюсты стояли в гостиной, вдоль стены, на высоких подставках из карельской берёзы: Гомер, Сократ, Цицерон, Данте, Шекспир, Гёте, Шиллер. Белые, мраморные — нет, гипсовые, раскрашенные под мрамор, — с пустыми глазами, они смотрели поверх голов гостей в окна, туда, где за стеклом, в сумерках, лежала развороченная долина и копошились в разрезах четыреста человек.

Потанин стоял посреди гостиной — в грязи по грудь, с комариными укусами на лице, с котомкой за плечами — и смотрел на Гомера. Гомер смотрел мимо.

— Риттер, — сказал барон, перехватив его взгляд, и показал на книжный шкаф. Там, на верхней полке, стояли двенадцать томов в кожаных переплётах — нетронутых, с неразрезанными страницами. — Я его так и не прочёл. Двадцать лет вожу с собой. — Он вздохнул. — Может быть, вы прочтёте?

Барон принял его сдержанно.

Он был теперь немолод — лет пятидесяти, — но всё ещё красив, тщательно выбрит, с седыми бакенбардами, в бархатном сюртуке, в белоснежной сорочке с кружевным жабо, будто собирался на бал в Ревеле, а не жил в таёжном болоте. Говорил он по-русски уже хорошо, но с мягким остзейским акцентом. Выслушал племянника — нет, не племянника, а что-то вроде пасынка дважды покойного дяди, — молча, перебирая пальцами брелоки на цепочке часов.

— Служба, — сказал он наконец. — Вы хотите у меня служить. Хорошо. Но какую же службу я могу вам дать, Григорий Николаевич? Начальником стана? У вас нет опыта. Материальным экономом? Тоже нет опыта. — Он помолчал. — Есть ещё должность нарядчика. Но вы ведь сами не захотите.

— А что делает нарядчик?

Барон посмотрел на него.

— Нарядчик стоит над рабочими, которые копают пески, — сказал он. — С кнутом в руке. И следит, не заснул ли кто. И если заснул — будит. Кнутом.

Потанин молчал. Перед глазами у него встала дубовая скамья на семипалатинском плацу.

— Вот видите, — сказал барон мягко. — Не захотите. — Он вдруг улыбнулся — устало, по-доброму. — Поживите у меня до осени. Просто так. Гостем. Читайте. Гуляйте. Собирайте ваши травы. А осенью я поеду на родину, в Эстляндию, — и довезу вас до Петербурга. И, может быть, дам стипендию. — Он развёл руками. — Если прииск даст то, что обещает. Четыре пуда золота. Тогда я заплачу долги и буду богат, и вы будете учиться.

Он сказал «если» — и Потанину на мгновение показалось, что в глазах барона мелькнуло что-то тоскливое, загнанное. Но только на мгновение.

Так он прожил всё лето в доме с бюстами.

Это был странный дом. Маленький культурный оазис в болоте. По утрам старшая дочь барона, Эмилия, играла на фортепьяно Шуберта и Мендельсона. Младшая, Аделаида, вышивала ажурные салфетки — тончайшие, как паутина, — и раскладывала их по всем столам и креслам, так что в гостиной нельзя было никуда положить руку, чтобы не задеть кружева. Обедали в четыре часа, при свечах, на фарфоре, с серебряными приборами; подавали дичь, рыбу, привезённое из Томска вино. После обеда барон читал вслух Гёте — по-немецки, с чувством, — а дочери слушали, опустив глаза.

А за окнами, в разрезах, работали четыреста человек.

Потанин ходил туда каждый день. Сначала просто смотреть, потом — разговаривать.

Рабочие были — сброд. Так называл их управляющий. Беглые, ссыльные, бродяги, отставные солдаты, разорившиеся крестьяне, бывшие каторжники, татары, киргизы, поляки, — со всей Сибири, со всей России. Их нанимали весной в Томске, в кабаках, давали задаток — который они тут же пропивали, — и гнали пешком в тайгу. Работали они с рассвета до темноты, по пояс в ледяной воде, в грязи, под тучами комаров. Жили в бараках, по сто человек, на нарах. Ели хлеб, кашу, солонину. Получали — по контракту — в конце сезона расчёт. Если было из чего платить.

Управляющим прииска был томский мещанин Федот Кузьмич Лобанов — высокий, здоровенный, краснорожий, с огромными кулаками и с глазами навыкат, за которые рабочие звали его «Рак» или «Рачьи глаза». Он ходил по разрезам с кнутом за голенищем и смотрел на рабочих так, как Мессарош смотрел на полковую кассу — с подозрением и с презрением. Рабочие его ненавидели. Барон ему доверял — всецело, слепо. Барон вообще не занимался делами прииска. Он занимался Гёте.

— Вы, барин, к нам не ходите, — сказал однажды Потанину старый рабочий, к которому он подсел на отвале в обеденный перерыв. — Рак не любит. Скажет — подговариваете.

— Я ничего не подговариваю. Я спрашиваю.

— Вот за это и скажет, — усмехнулся старик. — У нас спрашивать — хуже, чем подговаривать.

Старика звали Евсей Тимофеевич. Ему было за шестьдесят. Он работал на приисках сорок лет — на Енисее, на Бирюсе, на Урале, — и на Онуфриевском восьмой год, с самого открытия. Он был маленький, сухой, весь коричневый, как корень, с белой бородой и с руками, искривлёнными от сорока лет кайла и лопаты, — руки у него не разгибались до конца. Он знал о золоте всё.

Он рассказывал Потанину о золоте по вечерам, в бараке, при лучине, — и Потанин записывал.

— Золото — оно живое, барин, — говорил Евсей. — Вы, учёные, думаете — металл. Камень. А оно — живое. Оно ходит. Оно в земле, как кровь в жилах, — ходит туда-сюда, ищет, где ему лучше. Где люди честные — туда идёт. Где жадные — оттуда уходит. — Он покачал головой. — Я сорок лет видал. Найдут богатую жилу — начнут хапать, обманывать, рабочих обсчитывать, — и золото уходит. Вчера было — сегодня нету. Копай хоть до ада — нету.

— А кто его уводит?

— Хозяйка, — сказал Евсей тихо и оглянулся на дверь. — Хозяйка горы. Она под землёй живёт, в каменных палатах. Золото — её. Она его даёт, кому хочет, и забирает, у кого хочет. Ей жадных не надо. Ей надо, чтоб по-честному. — Он помолчал. — Шорцы её знают. Это народ тут такой, в горах живёт, кузнецы. Они говорят — у каждой горы есть хозяин или хозяйка. Тау-ээзи. Они руду берут — сперва хозяину кланяются. Подарок оставляют. Просят. И им хозяин даёт. А мы — не просим. Мы хапаем. Вот она и сердится.

Потанин вздрогнул. Тау-ана. Мать гор, которая прядёт воду за водопадом на Иссыке. Тау-ээзи. Хозяин горы. Хозяин тайги, с которым разговаривал Иванов. Это было одно и то же — от Семиречья до Кузнецкого Алатау, у казахов, у алтайцев, у шорцев, у кержаков: у земли есть хозяин. Земля не ничья. Земля — живая. И её нельзя брать, не спросив.

— А здесь, на Онуфриевском, — спросил он, — Хозяйка сердится?

Евсей долго молчал.

— Сердится, — сказал он наконец. — Ох, сердится, барин. Вот увидите.

Он увидел в июле.

Осенью, перед сезоном, на нетронутых участках прииска были пробиты шурфы — глубокие узкие ямы, из которых брали пробы песка, чтобы определить, сколько в нём золота. Пробы дали отличные показания. Ввиду этого барон увеличил число рабочих до четырёхсот человек и рассчитывал намыть к осени четыре пуда — это покрыло бы большую часть его долгов, а долгов у него было семьдесят тысяч.