Гражданин Сибири

Глава 9. Латинские имена

— Paeonia anomala, — сказал гость и положил засохший цветок обратно на серую бумагу так бережно, будто это была бабочка. — Пион уклоняющийся. Великолепный экземпляр. Где брали?

— На Чарыше, — сказал Потанин. — В июне. На поляне за пасекой.

— А это — Trollius asiaticus. Купальница азиатская. Вы её, верно, огоньком называете? Да-да, огоньки, я так и думал. А вот это... — Гость наклонился над следующим листом, поднёс его к лампе, прищурился. — Это Aquilegia glandulosa. Водосбор железистый. Смотрите, какая шпорка — короткая, загнутая. На Алтае его много, а в Европе нет вовсе. Вы знаете, что в Берлинском ботаническом саду за этот цветок дали бы... Впрочем, неважно. Дальше.

Он переворачивал листы — один за другим, быстро, легко, будто перелистывал знакомую книгу, — и каждому засохшему цветку, каждой травинке, каждому стебельку, приклеенному к бумаге полосками папиросной бумаги, давал имя. Латинское, звучное, торжественное, как титул. Rhodiola rosea. Bergenia crassifolia. Lilium martagon. Saussurea latifolia. Aconitum septentrionale. Имена падали в тесную горницу Филиппьевны, на сундуки под тюменскими полозами, одно за другим, как монеты на прилавок, — и Потанин, стоявший рядом с лампой в руке, слушал их с таким чувством, с каким, наверное, Робинзон слушал бы корабельную пушку с моря.

Он собирал этот гербарий два года. На Чарыше, на Алтае, на склонах над Антоньевкой. Сушил в прессах из досок, перекладывал серой бумагой, купленной в Бийске за бешеные деньги, по ночам при свече рассматривал в увеличительное стекло и пытался определить по немецкому травнику Романовского — по раскрашенным картинкам, на которых все цветы были похожи друг на друга. Иногда ему казалось, что он узнал. Чаще — что нет. Цветы молчали. Они были немые. У них были только те имена, которые дали им Иванов и Марья: огоньки, марьин корень, кукушкины слёзки, медвежья дудка, чигирский чай, золотой корень. Домашние имена, которыми нельзя было ничего объяснить за пределами Чарыша.

А теперь этот человек — тридцатилетний, светловолосый, с высоким белым лбом, с тонким умным лицом, в дорожном сюртуке, — листал его немые цветы, и они начинали говорить. На языке, который понимали в Берлине, в Лондоне, в Париже, в Упсале. На языке Линнея.

Человека звали Пётр Петрович Семёнов. Две недели назад он спустился с Небесных гор.

Привёл его Чокан.

Это было в конце октября тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года, в сумерки, в сырой, пасмурный, ветреный вечер, когда Иртыш был свинцовый, а улицы казачьего форштадта превратились в одну сплошную лужу. Потанин, как обычно, сидел над выписками из архива Киндермана — он дошёл уже до тысяча семьсот пятидесятого года, — и вдруг за окном, вровень с землёй, остановились две пары сапог. Одни он узнал сразу: хромовые, узконосые, щегольские. Другие были незнакомые — высокие, грубые, дорожные, порыжевшие от воды и солнца, с потрескавшейся кожей на сгибах, с подковками, стёртыми до блеска о камни.

— Потанин! — закричал Чокан, наклоняясь к форточке. — Открывай! Я тебе привёл человека, который видел Хан-Тенгри!

И вот теперь этот человек сидел на сундуке Филиппьевны, держал на коленях гербарий с Чарыша и называл цветы по именам.

Потанин слышал о нём давно. Все в Омске о нём слышали. Молодой учёный из Петербурга, член Географического общества, ученик самого Гумбольдта, — он приехал в Сибирь два года назад, чтобы проникнуть туда, куда до него не проникал ни один европеец: в Тянь-Шань, в Небесные горы. Тот самый Тянь-Шань, о котором Потанин читал у Риттера, на который смотрел издали с берегов Иссыка — белую зубчатую стену на юге, за озером, недоступную, как луна. Говорили, Семёнов дошёл. Говорили, он поднялся на перевалы, где никто не бывал, увидел ледники, из которых вытекает Нарын, и вершину, которую киргизы называют Хан-Тенгри — Владыка Неба. Говорили, что он доказал: Гумбольдт ошибался, вулканов в Тянь-Шане нет.

И вот он сидел здесь, среди сундуков, ел шаньги Филиппьевны — с аппетитом, нахваливая, — и рассматривал гербарий безвестного казачьего хорунжего.

— А вы, говорят, «Вестник Географического общества» выписываете? — спросил Семёнов, не отрываясь от листа. — На казачье жалованье?

— Выписываю, — сказал Потанин и покраснел.

— Сколько у вас жалованья?

— Семьдесят два рубля в год.

— А «Вестник» сколько стоит?

— Шесть рублей с пересылкой.

Семёнов поднял глаза — светлые, внимательные, с той особой цепкостью во взгляде, какая бывает у людей, привыкших рассматривать вещи в увеличительное стекло.

— Знаете, хорунжий, — сказал он, — я о вас слышал ещё в прошлом году. В Семиречье. Мне рассказывали в Копале, что был тут один казачий офицер, который ходил в горы один, собирал травы, сушил их и всё что-то записывал. И что этот офицер на свои семьдесят два рубля выписывает журнал нашего Общества. Я тогда подумал: такого человека надо найти. — Он улыбнулся. — Вот, нашёл. Благодаря Чокану Чингисовичу.

Чокан, сидевший на подоконнике с папиросой, шутливо поклонился.

— Я ему про тебя все уши прожужжал, — сказал он Потанину. — Ещё в Верном. Он ко мне туда заезжал перед Тянь-Шанем. Я сказал: есть у меня в Омске друг, который знает о Сибири больше, чем вся Академия наук, только сам об этом не знает. И ещё он умеет слушать сказки.

Потом Семёнов увидел выписки.

Они лежали на столе — три толстые тетради, исписанные мелким аккуратным почерком: «Выписки из дел военно-походной канцелярии генерала Киндермана». Семёнов взял одну, раскрыл, начал читать — сначала мельком, потом медленнее, потом совсем медленно, шевеля губами. Лицо у него стало сосредоточенным.

— Это кто делал? — спросил он.

— Я, — сказал Потанин.

— Для кого?

Потанин замялся. Чокан засмеялся с подоконника.

— Для Гутковского, — сказал он. — Через меня. Я — посредник. Гутковский думает, что это я сижу в архиве. Пусть думает. Ему приятно, что киргиз такой усидчивый.

Семёнов не засмеялся. Он перелистывал тетрадь. Остановился на какой-то странице, долго смотрел.

— Амурсана, — сказал он вполголоса. — Тело в извести. Показывали на Кяхте. — Он поднял глаза на Потанина. — Вы понимаете, что это такое? Это — история. Настоящая. Документальная. Последние дни Джунгарского ханства. Никто этого не публиковал. Никто, может быть, даже не читал, кроме канцеляристов, которые это писали. — Он положил тетрадь на стол, бережно, ладонью сверху, будто боялся, что она улетит. — А вот тут, на полях, — что вы приписали? «Они были». Это что значит?

Потанин молчал. Ему было стыдно, будто его застали за чем-то очень личным.

— Это... это так, — сказал он наконец. — Для себя. Мне один старик в Кульдже рассказывал про Амурсану. Калмык. Он просил записать, что они были. Калмыки. Джунгары. Что был такой народ.

Семёнов долго смотрел на него.

— Вы этнограф, хорунжий, — сказал он. — Вы сами этого не знаете, но вы этнограф. И натуралист. И историк. — Он покачал головой. — И вы сидите в Омске и проверяете шнуровые книги.

— Он ещё и сказки записывает, — вставил Чокан. — У него целая тетрадь. Плачущая скала, Мать гор, которая прядёт воду. Шаманка ему предсказала, что духи придут его провожать.

— Чокан!

— А что? Это правда. Ты сам рассказывал.

Семёнов не смеялся. Он встал, прошёлся по горнице — два шага туда, два обратно, больше не позволяли сундуки, — остановился у окна, посмотрел на сапоги, проходившие мимо, и сказал, не оборачиваясь:

— Вам нужно в Петербург, Григорий Николаевич. В университет. Немедленно. Иначе из вас ничего не выйдет.

— Я казак, — сказал Потанин. — Казаки служат двадцать пять лет. Нас не отпускают.

— Знаю. — Семёнов повернулся. — Знаю, что не отпускают. Это нелепость, это средневековье, это... впрочем, неважно. Но если вы останетесь в Сибири — вы так и останетесь казачьим офицером. Вы будете собирать гербарии, которые никто не определит. Делать выписки, которые никто не напечатает. Записывать сказки, которые сгниют в сундуке вместе с вами. Вы будете — простите меня — вы будете талантом, зарытым в землю. Как в притче. А за это спросится.

Он подошёл к столу и положил ладонь на гербарий.

— Вот этот пион, — сказал он. — Paeonia anomala. Вы знаете, что его нет ни в одной европейской коллекции с Чарыша? Что вы, может быть, первый, кто сорвал его в этой долине для науки? А он у вас лежит в сундуке. Без имени.

— У него есть имя, — тихо сказал Потанин.

— Какое?

— Марьин корень.

Он сам не знал, почему сказал это так — почти с вызовом. Слова вырвались сами, как когда-то вырвалось «я не могу» в канцелярии Мессароша.

Семёнов поднял брови.

— Марьин корень, — повторил он. — Да. Конечно. Так его называют в Сибири. И в России. Его корень от падучей пьют, от лихорадки. Но вы понимаете, хорунжий, что в Тамбовской губернии марьиным корнем называют другое растение, а в Олонецкой — третье? А киргизы зовут его по-своему, а алтайцы — по-своему, а буряты — по-своему? И если я напишу в Лондон, что видел на Тянь-Шане марьин корень, — меня никто не поймёт. А если напишу «Paeonia anomala» — поймёт любой ботаник от Петербурга до Калькутты. — Он улыбнулся. — Линней дал миру один язык. Чтобы учёные всего света могли говорить друг с другом. Это великое дело. Без него нет науки.

— Я понимаю, — сказал Потанин. — Но...

Он замолчал. Он не знал, как сказать.

Он думал о Марье. О том, как она шла по лугу за пасекой, в июне, в тёмном сарафане, с корзинкой, и наклонялась к цветам, и называла их — тихо, будто здоровалась. «Огоньки. Кукушкины слёзки. А это — марьин корень. Мой». — «Почему твой?» — «Потому что меня Марьей зовут. Дедушка говорит — он девкам от тоски помогает». Он думал о том, что у цветка было два имени — одно латинское, которое знали в Берлине, и другое, которое знала Марья. И что первое — для науки, для всего света, на века. А второе — для Чарыша. Для одной девушки, которая ушла в Беловодье с книжкой Пушкина за пазухой.

И что если записать только первое — второе исчезнет. Как исчезли джунгары. Как исчезнет сырая земля Васюгана. Как исчезнет Марья.

— Но если записать только латинское, — сказал он наконец, медленно, подбирая слова, — то выйдет, что у цветка не было имени, пока не пришёл учёный. А у него было. У него всегда было. Его люди знали тысячу лет. Просто — по-другому.

Семёнов долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, серьёзно.

— Это верно, — сказал он. — Это очень верно. Пишите оба. Латинское — чтобы вас понял мир. А местное — чтобы мир понял, что тут жили люди. — Он помолчал. — Знаете, я ведь на Тянь-Шане тоже так делал. Я спрашивал у киргизов, как называется каждая гора, каждый перевал, каждая река. И записывал. Хотя мог бы назвать их по-своему — в честь государя, в честь Гумбольдта, в честь великих князей. Так многие делают. Пик Николая. Ледник Константина. А я записывал — Хан-Тенгри, Сары-Джас, Музарт. Потому что горы были до нас. И будут после.

Он помолчал.

— Только вот Хан-Тенгри я так и не увидел близко, — сказал он вдруг с неожиданной досадой. — Видел издали, с перевала. Огромная, белая, как пирамида, выше всех. А подойти не смог. Проводники отказались.

— Почему? — спросил Чокан.

— Сказали — нельзя. Сказали — там живёт Тенгри. Небо. Владыка Неба. И кто к нему подойдёт без зова — тот не вернётся. — Семёнов усмехнулся. — Я им объяснял, что это просто гора. Камень и лёд. Они слушали, кивали, соглашались. А потом ночью ушли и увели лошадей. Пришлось поворачивать.

Потанин вздрогнул.

Тенгри. Он слышал это имя. Ешмухамбет пел его у костра в Семиречье — «Көк Тәңірі», Синее Небо. Старая шаманка на Алтае поминала его вместе с Умай и Ульгенем. «Когда ты будешь умирать — они придут за тобой. Все». Имя стояло где-то совсем рядом, в двух шагах, как цветок, который ты видишь краем глаза, а повернёшь голову — и нет его.

Он ничего не сказал. Но вечером, когда гости ушли, записал в тетрадь: «Хан-Тенгри. Проводники Семёнова не пустили к горе — там живёт Небо. Узнать: кто такой Тенгри у киргизов, у алтайцев, у монголов. Один ли это бог у всех?»

Он будет искать ответ на этот вопрос сорок лет.

На следующее утро Семёнов позвал его к себе.

Он остановился в лучшем доме Омска — у самого Гасфорда, в гостевых комнатах генерал-губернаторского дворца, — и Потанин шёл туда, как на экзамен. Его провели по коридорам, мимо часовых, мимо лакеев в ливреях, мимо портретов в золотых рамах, и он видел в высоких зеркалах свою фигуру — в казачьем мундире, перешитом из старого, в сапогах, которые он чистил полчаса, — и казался себе нелепым, как ворона, залетевшая в оранжерею.

Семёнов ещё лежал в постели. Было десять утра — он, как потом выяснилось, проработал всю ночь. Увидев Потанина в дверях, он не смутился, а весело махнул рукой, встал и вышел к нему, накинув на плечи лёгкий плащ — тёмный, широкий, с бархатным воротником, перекинутый через одно плечо, как тога.

— Альмавива, — сказал он, заметив взгляд Потанина. — В Италии купил. Испанский плащ, как у графа Альмавивы в «Севильском цирюльнике». Удобная вещь — и одеяло, и халат, и сюртук. Я в нём Везувий осматривал. Садитесь, Григорий Николаевич. Сейчас подадут кофе.

Потанин сел. Кофе он не пил никогда в жизни. Он выпил — и долго потом не мог понять, почему богатые люди пьют такую горечь добровольно.

Семёнов показывал ему свои записки.

Их было много — несколько толстых тетрадей, исписанных быстрым, летящим, неразборчивым почерком, со множеством рисунков: профили хребтов, разрезы горных пород, схемы ледников, зарисовки растений. Он листал их и рассказывал — о Тянь-Шане, об Иссык-Куле, о перевале Заукá, о ледниках Сары-Джаса, о киргизах-богинцах, которые приняли его в своих юртах. Рассказывал о том, как Гумбольдт, восьмидесятилетний старик, прощаясь с ним в Берлине, попросил: «Привезите мне камешек с Тянь-Шаня. Только один. Я хочу знать, вулканический он или нет». И как он, Семёнов, лазил по Небесным горам с молотком, отбивая образцы, и не нашёл ни одного вулкана — ни единого, — и как ему было жаль старика, всю жизнь верившего в огненные горы Азии.

— Камешек я ему отправил, — сказал он. — Гранит. Обыкновенный гранит. Он, наверное, расстроится. — Он помолчал. — Но правда дороже Гумбольдта. Даже Гумбольдт так бы сказал.

Потом он заговорил о работе.

— Вы слишком много пишете, Григорий Николаевич, — сказал он. — Я смотрел ваши выписки. Вы выписываете всё — каждую мелочь, каждую опись, каждый тюк камки. Это хорошо, это добросовестно. Но так вы утонете. Жизни не хватит. — Он постучал пальцем по столу. — Учитесь отбирать. Главное — от второстепенного. Не зарывайтесь в мелочи. Мелочи — это песок. В нём легко увязнуть. А вам нужно дойти.

— Куда? — спросил Потанин.

Семёнов улыбнулся.

— Туда, куда я не дошёл, — сказал он. — На Хан-Тенгри. За Хан-Тенгри. В Кашгар, в Тибет, в Монголию, к истокам Хуанхэ. На Кукунор. Азия огромна, Григорий Николаевич. Она вся — белое пятно. А нас, способных её исследовать, — горстка. Каждый человек на счету. — Он вдруг стал серьёзен. — Поэтому я вас не отпущу. Вы поедете в Петербург.

И он изложил план.

План был замечательный — изящный, тонкий, остроумный, как всё, что делал Семёнов. У Петра Петровича был дядя — важный сановник, близкий к самому государю. Ближайшим летом этот дядя должен был приехать в Омск — ревизовать учебную часть в кадетском корпусе. Семёнов даст Потанину письмо к дяде. Дядя, находящийся в дружеских отношениях с генералом Ростовцевым, начальником всех военно-учебных заведений, попросит Ростовцева. Ростовцев попросит генерала Веревкина, начальника управления всех казачьих войск. А Веревкин возьмёт Потанина к себе в Петербург — личным адъютантом. И таким образом Потанин, не нарушая закона, не выходя из казачьего сословия, оставаясь казачьим офицером, переселится в столицу и сможет слушать лекции в университете.

— А ваша служба, — весело сказал Семёнов, — будет состоять в том, что вы будете приходить к генералу обедать и оказывать услугу генеральше — разнимать жареную курицу.

Потанин засмеялся. Он смеялся — и не верил. Это было слишком хорошо. Так не бывает. Так бывает в сказках, где бедного пастуха зовут во дворец, и он женится на царевне. А в жизни — шнуровые книги, Шестаков, двадцать пять лет службы, «на казачьи войска не распространяется».

— А если дядя не приедет? — спросил он.

— Приедет, — уверенно сказал Семёнов. — А если не приедет — я сам напишу Веревкину. Из Петербурга. — Он помолчал. — И вот что ещё. Я поговорю со Слуцким. Полковник Слуцкий — зять генерал-губернатора. Умный человек, порядочный, — таких здесь мало. Я его попрошу за вами приглядывать. Чтобы, если что-нибудь пойдёт не так, вас не загнали обратно на Алтай. — Он посмотрел на Потанина внимательно. — Вас ведь могут загнать, Григорий Николаевич. Вы не похожи на человека, которого начальство любит.

Потанин промолчал. Он подумал о Мессароше.

Когда он уходил, Семёнов проводил его до дверей — в альмавиве, в домашних туфлях, — и вдруг, уже на пороге, спросил:

— Скажите, а ваш отец — не тот ли хорунжий Николай Потанин, что сопровождал кокандское посольство в двадцать девятом году?

Потанин остановился.

— Тот, — сказал он.

— Мы его записки перепечатали в прошлом году в «Вестнике». В шестой книжке. «Путешествие в Коканд». — Семёнов покачал головой. — Удивительный документ. Простой казачий офицер, без всякого образования — а глаз как у натуралиста. Всё заметил: и дороги, и колодцы, и цены на базарах, и обычаи, и как хан принимает послов. Я тогда подумал: откуда у казака такой глаз? — Он улыбнулся. — Теперь вижу — откуда. Это у вас семейное.

Потанин вышел из дворца на площадь, под мелкий осенний дождь. Он стоял посреди площади, мокрый, и не замечал дождя.

Шестая книжка. Он помнил её. Он получил её прошлой зимой, уже в Омске, и читал при сальной свече в горнице Филиппьевны. «Записки о путешествии в Кокандское ханство хорунжего Потанина». Он прочёл тогда фамилию — и подумал: однофамилец. Мало ли Потаниных на линии. Отец никогда, ни разу, ни единым словом не говорил ему, что был в Коканде. Что писал записки. Что их напечатали в журнале.

Отец вообще никогда ничего не говорил о себе.

Семёнов уехал через неделю — в Петербург, на перекладных, по первому снегу.

Перед отъездом он зашёл к Потанину ещё раз, на минуту, — оставил письмо к дяде, запечатанное, с адресом, — и, уже стоя в дверях, в шубе, сказал:

— Не зарывайтесь в мелочи, Григорий Николаевич. И не теряйте голову. Ждите лета.

И Потанин стал ждать лета.

Он ждал всю зиму. Он вставал утром и думал: ещё шесть месяцев. Ещё пять. Ещё четыре с половиной. Он ходил в контрольное отделение, проверял шнуровые книги, ставил галочки на полях, — и считал дни, как когда-то в Белой осаде считал мешки с мукой. Письмо к дяде лежало у него в Палласе, рядом с рисунком Чокана — верблюдом со шнуровыми книгами, — и он доставал его по вечерам, смотрел на адрес, на сургучную печать, — и прятал обратно.

Он купил на последние деньги латинскую грамматику и словарь. Он сидел над ними ночами, при свече, — склонял rosa, rosae, rosae, rosam, спрягал amo, amas, amat, — и Филиппьевна, заглядывая в горницу, крестилась: ей казалось, что постоялец читает заклинания. Он переписал заново весь свой гербарий — на каждом листе теперь стояли два имени: латинское, которое назвал Семёнов, и местное, которое назвала Марья. Paeonia anomala — марьин корень. Trollius asiaticus — огоньки. Rhodiola rosea — золотой корень. Bergenia crassifolia — чигирский чай.

А под некоторыми стояло только одно, местное, — потому что латинского Семёнов не знал или не успел назвать. И Потанин думал: может быть, этих — нет ни в одной европейской книге. Может быть, у них — только одно имя. Марьино.

В феврале его вызвал Шестаков.

Начальник контрольного отделения сидел за своим столом, сонный, как всегда, но в глазах у него было что-то новое — злорадное, торжествующее, как у кота, который наконец поймал давно примеченную мышь.

— Хорунжий, — сказал он, — вот вам бумага. От войскового правления. Извольте ознакомиться.

Потанин взял бумагу. Это был выговор. Написанный канцелярским языком, длинный, витиеватый, с завитушками. В нём говорилось, что хорунжий Потанин производит ревизию шнуровых книг с недопустимой медленностью, отчего происходит задержка в делопроизводстве войскового правления. Что переводом его из строя в войсковое правление начальство имело в виду выдвинуть его по службе и что на этот перевод он должен смотреть как на награду. Что начальство ожидает от него в дальнейшем большего рвения.

Потанин прочёл бумагу два раза. Потом сел за свой стол, взял чистый лист и написал ответ.

Он писал быстро, не задумываясь, — так же, как когда-то, в Семипалатинске, писал приказ о ста розгах, только теперь рука не дрожала. Он писал, что в награду можно давать ордена, медали, чины, но не должности. Что при назначении на должность следует сообразоваться со способностями человека, а не с желанием его наградить. Что его, хорунжего Потанина, плохого математика, войсковое правление назначило контрольным чиновником — то есть человеком, вся обязанность которого состоит в счёте, — и что этой ошибкой начальства, а не нерадением подчинённого, и объясняется вялость его работ. И что если бы начальство желало быстроты, ему следовало бы поставить на эту должность человека, который любит считать, — а таких в войске, как известно, немало, и многие из них считают превосходно, особенно чужие деньги.

Последнюю фразу он хотел зачеркнуть. Подумал. И оставил.

Он отдал бумагу Шестакову. Шестаков прочёл. Лицо его медленно побагровело.

— Вы... — сказал он. — Вы понимаете, хорунжий, что вы написали?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— «Особенно чужие деньги»! Это — на кого намёк?

— Ни на кого, ваше высокоблагородие. Это общее наблюдение. Из шнуровых книг.

Шестаков долго смотрел на него. Потом аккуратно сложил бумагу и спрятал в папку.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, хорунжий. Вы, кажется, полагаете, что вам здесь не место. Начальство, я думаю, с вами согласится.

Через три дня войсковое правление постановило: хорунжего Потанина за дерзость и неспособность к канцелярской службе возвратить в строй. В Девятый полк. В станицу Антоньевскую.

Он узнал об этом вечером, от Пирожкова, который служил в войсковом правлении писарем при атамане и видел постановление своими глазами.

— На Алтай, Гриша, — сказал Пирожков, садясь на сундук. — В Антоньевку. Опять к Романовскому. — Он помолчал. — Ну, оно, может, и не худо. Романовский — душа-человек. Там тихо. Охота. Мёд. Будешь себе белковать да соболевать.

Потанин сидел у стола и молчал.

Он думал об Антоньевке. О Романовском в халате с Прошкой за пазухой. О Василисе Петровне с её ботвиньей. О Чарыше, об Иванове, о помочах, о соболиной избушке над тёплым ключом. Он был там счастлив. Он был там счастливее, чем где-либо в жизни.

И он знал: если он поедет туда сейчас — он останется там навсегда.

Не сразу. Сначала будет ждать письма от Семёнова. Потом — перестанет ждать. Потом женится на какой-нибудь казачке, дочери есаула, заведёт пасеку, будет охотиться с Кочневым, читать по вечерам «Юрия Милославского» и сонник Романовского. Гербарий сгниёт в сундуке. Выписки сгниют. Сказки сгниют. А через двадцать лет он станет есаулом — толстым, добрым, ленивым, с соболем за пазухой, — и будет рассказывать молодым хорунжим, что когда-то, в юности, его звали в Петербург, в университет, а он не поехал. «Талант, зарытый в землю». «За это спросится».