Гражданин Сибири

Таучубек встал, ни на кого не глядя, и пошёл к своему коню. За ним пошли его люди — человек тридцать. Они сели на коней и уехали в горы, на юг, не оборачиваясь. Никто не пытался их остановить.

Потанин смотрел им вслед, пока они не скрылись за холмом.

— Он вернётся, — сказал Перемышльский, впервые за два дня нарушив молчание. — Не сейчас. Зимой. Или весной. Такие всегда возвращаются.

И, повернувшись к Потанину:

— Записал?

— Записал, ваше высокоблагородие.

— Всё?

Потанин помедлил.

— Всё, ваше высокоблагородие. И то, что Таучубек сказал про змею и гнездо, — тоже.

Перемышльский посмотрел на него долго и внимательно.

— Это в донесение не пойдёт, — сказал он. — Но ты не вычёркивай. Оставь себе.

Вечером к русскому лагерю потянулись верблюды.

Их было много — двадцать, тридцать, сорок, — и каждый нёс на горбах огромные кожаные бурдюки, раздутые, лоснящиеся, булькающие. За верблюдами гнали баранов — целое стадо, курчавое, блеющее. За баранами ехали всадники в праздничных халатах. Это был дар мира — кумыс и мясо, — который Диканбай и старшины, вставшие на его сторону, посылали русским.

Перемышльский принял дар с подобающей торжественностью. В ответ он отдарил старшин сукном, ситцем, чаем, сахаром и серебряными часами, которые специально для такого случая везли из Омска. Началось пиршество.

Потанин никогда не пил кумыса. Он попробовал — и поморщился: кислый, резкий, пахнущий лошадью, с пощипывающими пузырьками. Бардашев засмеялся.

— Пейте, хорунжий, пейте. Первая чашка — гадость. Вторая — терпимо. Третья — нектар. После десятой вы будете петь песни на киргизском языке и признаваться в любви верблюду.

Потанин выпил вторую. Потом третью. Бардашев оказался прав — третья была нектаром. Потом он потерял счёт.

Он помнил потом обрывками. Огромный казан, в котором варилась целая баранья туша. Старика-хозяина, который голыми руками вынимал из казана куски мяса и клал их в рот самым почётным гостям — прямо в рот, своими пальцами, — и Потанин, к своему ужасу и восторгу, оказался среди почётных и получил свой кусок. Баранью голову, которую подали Перемышльскому, и Перемышльского, который ловко отрезал от неё ухо и подал младшему из присутствующих — Потанину, — и Бардашева, шепчущего: «Это значит — слушай. Ухо — тому, кто должен слушать старших». Лаптева, пытающегося танцевать вприсядку под домбру и падающего в костёр. Боброва, невозмутимо пьющего кумыс чашку за чашкой и не пьянеющего ни на волос. Звёзды — огромные, близкие, — и горы под звёздами, и снег на горах, и песню, которую пел тот самый старик Ешмухамбет, и мальчика Жанузака, который сидел рядом с ним и учил его киргизским словам: «Аспан — небо. Жулдыз — звезда. Тау — гора. Дос — друг. Ты — дос?»

— Дос, — сказал Потанин. — Конечно, дос.

Он проснулся на рассвете, в чужой юрте, на чужой кошме, укрытый чужим халатом. Голова у него была ясная и лёгкая, как бывает только после кумыса, и он долго лежал, глядя на круглое отверстие в куполе юрты — шанырак, — через которое было видно небо, бледное, утреннее, с последней гаснущей звездой.

Он подумал: я буду это помнить всю жизнь.

Он не ошибся.

Осень отряд провёл на Иссыке.

Место для зимовки выбрал Перемышльский, и выбрал хорошо: долина реки Иссык, в шестидесяти верстах к востоку от Алматы, была широкой, защищённой от ветров горами, с хорошей травой и чистой водой. Здесь построили землянки, конюшни, склады, обнесли всё валом и рвом, поставили пушки на углах. Это было не настоящее укрепление — настоящее собирались строить весной, на Алматы, — а временный лагерь, «зимовник», как говорили казаки. Но для Потанина эта осень на Иссыке осталась лучшим временем его молодости.

Потому что здесь были горы.

Он уходил в них при каждой возможности. Один, или с Бардашевым, или с Булеком, который почему-то привязался к нему и называл его «улан» — сынок. Они поднимались по ущельям, по звериным тропам, по осыпям, всё выше и выше — через ельники, где пахло смолой и грибами, через альпийские луга, где цвели последние осенние цветы, к самым снегам. Потанин собирал растения для гербария — сушил их между листами бумаги, которую выпрашивал у полкового писаря, — и записывал всё: высоту по барометру, который одолжил ему Перемышльский, породы деревьев, следы зверей, названия урочищ по-киргизски.

Однажды Булек повёл его к водопаду.

Они шли полдня — сначала верхом по долине, потом пешком вверх по ущелью, где река Иссык бежала по огромным валунам, белая от пены, ревущая так, что приходилось кричать. Ущелье становилось всё уже, стены — всё выше; ели цеплялись за скалы над головой, и небо превратилось в узкую голубую полоску. Потом ущелье повернуло, и Потанин остановился.

Перед ним стояла стена — тёмная, мокрая, блестящая, поросшая мхом, — и с этой стены, с огромной высоты, падала вода. Она падала не струёй, а широким полотнищем, и полотнище это было не прозрачным, а белым, плотным, словно его соткали из тысяч нитей. Внизу, у подножия стены, вода разбивалась о камни в мелкую пыль, и в этой пыли, когда солнце заглядывало в ущелье, вставала радуга.

— Есік, — сказал Булек, кивая на водопад. — Дверь.

— Почему дверь?

Булек сел на камень, достал кисет, набил трубку.

— Смотри. Как у юрты. — Он показал руками: у юрты дверь закрывают войлоком, который свисает сверху, от притолоки. — Вот она висит. Белый войлок. А за ней — дом.

— Чей дом?

Булек затянулся, выпустил дым и долго смотрел на водопад.

— Старики говорят — там живёт Тау-ана. Мать гор. Она старая, старше всех. Она здесь жила, когда ещё не было ни киргизов, ни калмыков, никого. Она эти горы родила. Каждую гору — как ребёнка. Она там сидит, за этой дверью, и прядёт. Видишь — вода как нитки? Это она прядёт. Из снега прядёт воду, из воды — реки, из рек — траву, из травы — коней, из коней — людей. Всё, что есть, — она спряла.

— А зачем дверь?

— Чтобы никто не входил. Кто войдёт — тот её увидит. А кто её увидит — тот не вернётся. Останется у неё. Будет с ней прясть.

Потанин смотрел на водопад. Радуга дрожала в водяной пыли, то появляясь, то исчезая.

— А кто-нибудь входил?

— Один входил, — сказал Булек. — Давно. Шаман. Он хотел узнать, где живут души мёртвых. Он вошёл за дверь — и не вернулся. Через год его нашли внизу, на камнях, — живого, но седого, как снег. Он ничего не говорил. Только пел. Всю жизнь пел — одну песню, без слов. Говорили, это та песня, которую поёт Тау-ана, когда прядёт.

Он помолчал.

— Мой дед его видел. Он был очень старый, этот шаман. Он сидел у дороги и пел. Люди давали ему кумыс и мясо. Он не ел. Он только пел.

Потанин достал книжку. Руки у него были мокрые от водяной пыли, бумага размокала, карандаш скользил. Он писал, торопясь, неровно, боясь упустить хоть слово.

Булек смотрел на него с любопытством.

— Зачем пишешь, улан?

— Чтобы не забыть.

— Зачем не забыть? Я же помню. Мой сын будет помнить. Его сын будет помнить.

Потанин поднял голову.

— А если не будет? — спросил он. — Если ваш сын будет пить чай с сахаром в Семипалатинске и ходить в ситцевой рубахе — он будет помнить про Тау-ану?

Булек долго молчал. Потом выбил трубку о камень, встал и сказал:

— Пиши, улан. Пиши.

В конце сентября Бардашев отдал ему «Современник».

Это было неожиданно. Однажды вечером, когда Потанин вернулся из очередного похода в горы, мокрый, усталый, с охапкой полузасохших растений в руках, он нашёл у себя в землянке на нарах аккуратную стопку книжек в серых обложках, перевязанную бечёвкой. Сверху лежала записка, написанная мелким, изящным почерком:

«Хорунжему Потанину. Проверку прошли. Возвращать не обязательно — но обязательно передать дальше тому, кто тоже пройдёт. С. Б.

P.S. Тургенева пока не дам. Тургенев — это на зиму. Зимой без него здесь пропадёте».

Потанин читал всю ночь. Он читал при сальной свече, которая коптила и трещала, лёжа на животе на нарах, а за стеной землянки шумел ветер с гор, и ему казалось, что он не в землянке на краю света, а в Петербурге, в кабинете у Белинского, и слушает, как спорят умные люди о том, о чём на линии не говорят никогда: о мужиках, о крепостном праве, о том, что такое народ, о том, кто виноват.

Он закрыл последнюю книжку на рассвете и долго сидел, глядя в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём. Потом вышел наружу.

Над Иссыком вставало солнце. Горы были розовые, долина — синяя, и над рекой поднимался туман. Где-то ржали кони. Дымились костры. Казаки, позёвывая, шли к реке умываться.

Он подумал: а ведь Таучубек — это тоже «народ». И Айганым. И Авдотья. И Булек. И старик Ешмухамбет с домброй, и мальчик Жанузак. О них никто не пишет в «Современнике». Их нет в спорах умных людей в Петербурге. Их как будто вообще нет — есть только «дикие орды», которые надо просвещать.

А они — есть.

Через неделю они с Бардашевым затеяли журнал.

Мысль пришла Лаптеву — после того, как они втроём, сидя вечером у костра, придумали эпиграмму на Гасфорда, — но Лаптеву было лень, и он предоставил исполнение другим. Бардашев взялся за редактуру и прозу. Потанин — за «учёный отдел»: описания гор, растений, легенд. Лаптев обещал писать стихи и рисовать карикатуры. Ещё двое офицеров — молодой артиллерист Корнилов и пехотный прапорщик Зеленский — обещали «содействовать по мере сил», что на практике означало, что они будут читать журнал и смеяться.

Журнал назвали «Заилийская пчела» — в насмешку над петербургской «Северной пчелой» Булгарина, которую все ненавидели и все читали.

Он выходил раз в две недели, в одном экземпляре, рукописный, на сшитых листах писчей бумаги. Читали его вслух, по вечерам, у костра или в самой просторной землянке, куда набивалось человек двадцать. Читал обычно Бардашев — у него был хороший голос и талант к лицедейству; он изображал всех героев на разные голоса, и офицеры хохотали так, что дрожали стены.

В первом номере были: передовая статья «О пользе вооружённых гумен для распространения просвещения» (сочинение Бардашева, пародия на Гасфорда); стихотворение «К Иссыку» (сочинение Лаптева, двенадцать строф, рифмовалось «Иссык» с «язык», «восток» с «потолок» и «киргиз» с «сюрприз»); «Легенда о Матери гор, записанная со слов проводника Булека» (сочинение Потанина, без единой шутки, и, к его удивлению, слушали её в полной тишине); и карикатура — Лаптев нарисовал генерал-губернатора в виде пчелы с орденами, которая пытается опылить юрту.

Во втором номере была карикатура на Перемышльского. Это был риск. Лаптев нарисовал пристава в виде старого беркута, сидящего на скале и смотрящего вдаль, — а под ним, внизу, маленькие казачьи фигурки, суетящиеся, как муравьи. Подпись гласила: «Наш начальник созерцает вечность, пока мы ищем, где бы выпить».

Номер, как обычно, прочли вслух. Все хохотали. А на следующее утро Перемышльский вызвал Потанина к себе.

Потанин шёл к нему, как на расстрел.

Пристав сидел в своей землянке за столом, заваленным картами и бумагами. Перед ним лежал второй номер «Заилийской пчелы», раскрытый на карикатуре. Лицо у Перемышльского было непроницаемое.

— Твоё? — спросил он, кивнув на журнал.

— Никак нет, ваше высокоблагородие. Рисунок — хорунжего Лаптева. Но журнал — общий. Я тоже...

— Знаю. — Перемышльский перелистнул страницы. — «Легенда о Матери гор» — твоё?

— Так точно.

Пристав помолчал. Потом сказал, не поднимая глаз от бумаги:

— Хорошо написано. Без соплей. Продолжай.

Он закрыл журнал и протянул Потанину.

— А Лаптеву скажи: беркут у него вышел похоже. Только нос длинноват. Пусть исправит. Ступай.

В середине октября на горах выпал снег.

Не на вершинах — там он лежал всегда, — а ниже, на ельниках, на альпийских лугах, на тех тропах, по которым Потанин ещё неделю назад ходил собирать последние осенние цветы. Утром он вышел из землянки и увидел: горы стали белыми почти до самого подножия. Только долина ещё была зелёной — вернее, жёлто-бурой, — и река ещё бежала, и кони ещё паслись на лугах.

Было холодно. Изо рта шёл пар. Казаки, хмурясь, натягивали полушубки.

Булек стоял у конюшни, смотрел на горы и курил. Потанин подошёл к нему.

— Рано в этом году, — сказал старик, не оборачиваясь. — Плохо.

— Почему плохо?

— Большая зима будет. Много снега. — Он показал трубкой на табун, пасшийся на лугу у реки, — несколько сотен казачьих лошадей. — Их надо гнать вниз. К Или. Там снега мало, там камыш, там они перезимуют. Здесь — помрут.

— Ты говорил начальству?

— Говорил. — Булек сплюнул. — Ваш есаул, Абрамов, говорит — рано. Говорит, ещё месяц можно здесь пасти, трава хорошая. Говорит, если угнать сейчас, а зима будет тёплая, — над ним смеяться будут. Говорит — киргиз всегда пугает.

— А Перемышльский?

— Перемышльский уехал в Копал. На две недели. Здесь Абрамов командует.

Потанин посмотрел на горы, на снег, на табун. Лошади мирно щипали траву, не подозревая ни о чём.

— Может, обойдётся? — спросил он.

Булек усмехнулся беззубым ртом.

— Тау-ана не любит, когда её не слушают, — сказал он. — Она прядёт снег, улан. Она уже начала. Ты видишь?

Потанин видел.

Над горами, над белыми ельниками, медленно, тяжело наползали тучи — серые, низкие, набухшие, — и из них уже сыпалась, кружась в воздухе, мелкая сухая крупа. Она падала на чёрную землю, на жёлтую траву, на спины лошадей, на рукав потанинского мундира, и не таяла.

— Есік закрывается, — тихо сказал Булек. — Дверь закрывается.

И пошёл прочь, к своей юрте, оставив Потанина одного под первым снегом.