И буду судить живых и мертвых

И смерть и ад повержены в озеро огненное.

Откровение, 20:14

4.1. Канкан

— Выше, — сказала Маслова. — Выше, Настя. До плеча.

Настя подняла ногу. До колена. Покачнулась, вскрикнула, схватилась за спинку кровати.

— Не могу, Катерина Михайловна…

— Можешь. Ещё раз.

Был конец сентября, полдень. В угловой комнате было жарко: последнее бабье лето стояло над Томском, тёплое, золотое, паутинное, и солнце било сквозь щели ставен полосами, и в полосах плясала пыль. Кровать отодвинули к стене. Стол — к окну. Посреди комнаты, на вытертом коврике, стояла Настя — в одной нижней юбке, белой, кружевной, в корсете, в чулках, — красная, мокрая, растрёпанная, со светлыми прядями, прилипшими ко лбу.

Маслова сидела на подоконнике, в сорочке, болтая ногой, и смотрела.

— Юбку бери, — сказала она. — Обеими руками. Вот так.

Она спрыгнула с подоконника, взяла подол сорочки обеими руками и — одним движением, легко, будто ничего не весила, — вскинула ногу вверх. Выше плеча. Выше головы. Носок вытянут, колено прямое, бедро белое, сильное, обнажённое до самого паха. Задержала. Опустила. И вскинула снова — другую.

Настя смотрела, раскрыв рот.

— Где… где вы научились?

— В Москве, — сказала Маслова. — У Китаевой. Была там одна девушка, Жозефина, — она в Париже служила, в кафешантане, пока не заболела. Она учила. Я тогда не хотела. А Китаева заставляла: канкан — дорого. — Она опустила ногу. — Теперь хочу.

Она подошла к Насте. Встала у неё за спиной. Положила ладонь ей на поясницу — горячую, влажную от пота под корсетом.

— Спину прямо, — сказала она тихо, в самое ухо. — Живот втяни. Подол — вот так. А теперь — не думай. Не думай о том, что видно. Пусть видно. Пусть смотрят. Ты не прячешь. Ты показываешь. Это другое.

Настя дрожала под её ладонью.

— Раз, — сказала Маслова. — Два. Три.

Настя вскинула ногу. Выше колена. Почти до бедра. Нижняя юбка взлетела, мелькнули кружева, белая кожа над чулком.

— Ещё.

Выше.

— Ещё!

Нога взлетела почти до плеча. Настя вскрикнула — от неожиданности, от боли в растянутых мышцах, от чего-то ещё — и упала бы, если бы Маслова не подхватила её сзади, обеими руками, под грудь.

Они стояли так секунду. Настя — тяжело дыша, прижавшись спиной к Масловой, красная, с закрытыми глазами. Маслова — держа её, чувствуя, как бьётся под ладонями её сердце.

— Хорошо, — сказала Маслова. — Очень хорошо.

И отпустила.

Они учились неделю.

Каждый день, в полдень, когда дом спал после ночи. Маслова напевала мотив — быстрый, бешеный, задыхающийся, — тот, под который танцевали у Китаевой, тот, который Жозефина привезла из Парижа. Она не знала, откуда он. Знала только, что французский. Что в Париже под него пляшут на сцене голые ноги, и юбки взлетают, как пена, и мужчины в цилиндрах бросают на сцену деньги.

Тапёр, плешивый, в засаленном фраке, услышав однажды, как она напевает, вдруг поднял голову от пианино и сказал:

— Оффенбах.

— Что?

— Оффенбах, — повторил тапёр. — «Орфей в аду». Галоп. Финал второго акта. — Он помолчал. Лицо у него стало странное, далёкое. — Я в Москве в оперетке играл. В оркестре. До того, как… — Он не договорил. — Это адский галоп, сударыня. Боги в аду пляшут. Юпитер, Венера, Купидон. Все пьяные. Все в аду.

— Сыграете?

Тапёр посмотрел на неё долго. Потом на клавиши. Положил руки. И заиграл.

Это было как будто кто-то выбил окно. Мотив ворвался в сонную залу — быстрый, бешеный, задыхающийся, весёлый до ужаса, — и пальцы тапёра, обычно вялые, путавшие ноты в вальсах, побежали по клавишам, как бегут крысы по полу, как бегут языки огня по сухой траве. Он играл, раскачиваясь, закрыв глаза. Он играл так, как, наверное, играл двадцать лет назад, в Москве, в оперетке, до того, как спился.

Орфей в аду.

Маслова вспомнила Нехлюдова — в ту июньскую ночь, на спуске с горы, бормочущего что-то об Орфее, который спускается в ад за своей Эвридикой. Он думал, что спасает её. Что выведет её к свету.

А в аду, оказывается, пляшут. Канкан.

Она засмеялась. И скинула туфли. И вскочила на стол в пустой зале — в дневном сером платье, в чулках, — и вскинула ногу под Оффенбаха, под адский галоп, выше головы.

Тапёр открыл глаза. Посмотрел. И заиграл быстрее.

Вечером, в пятницу, они вышли вдвоём.

Зала была полная: Маслова попросила Анну Марковну пустить слух. «Будет канкан. Парижский. Тысячная пляшет». Слух обошёл Почтамтскую за день. Пришли все. Офицеры. Купцы. Чиновники. Студенты — Лопухов в углу, пунцовый, с фуражкой на коленях; Кирсанов рядом, кашляющий, с горящими глазами, пришедший «изучать». Паратов — была пятница, не среда, но он пришёл. Очумелов — была пятница, не четверг, но и он пришёл, в штатском, с нафабренными усиками. Головин, товарищ прокурора, — сидел у стены с Нана, но смотрел на лестницу. Даже Привалов — хотя был не его день, не начало месяца, — сидел в своём кресле у стены, огромный, рыжебородый, со стаканом водки, и ждал.

Дубовый стол посреди залы освободили. Бутылки, бокалы, тарелки сдвинули на края. Столешницу вытерли до блеска.

Тапёр сидел у пианино трезвый. Впервые за десять лет — трезвый. Маслова дала ему три рубля и сказала: «Если будешь пьян — не будет канкана». Он не пил с утра. Руки у него дрожали. Он сидел, положив их на колени, и ждал.

В одиннадцать часов на лестнице показались двое.

Первой спускалась Маслова. В красном — в своём шёлковом, вишнёвом, с чёрным кружевом по вырезу. Но юбка была другая: она перешила её сама за неделю, с Настей, по ночам, — короче, до щиколотки, и под ней — пять нижних юбок, белых, кружевных, пенных, одна на другой. Чёрные чулки. Красные туфли на каблуке. Волосы распущены — чёрные, тяжёлые, — и в них красная роза. Прядь на глазах.

За ней — Настя.

В голубом. Тоже перешитом — короче, с пеной нижних юбок, белых, как у Масловой. Светлые волосы распущены, завиты. В волосах — белая роза. Белые чулки. Голубые туфли. Плечи открыты, грудь в вырезе — белая, полная, вздрагивающая от частого дыхания. Лицо — без пудры и румян: Маслова запретила. Щёки и так горели.

Настя шла, держась за перила. Ноги не слушались. Она смотрела вниз, на ступеньки, чтобы не видеть залы. Но видела — краем глаза — лица, лица, лица, все обращённые к лестнице. Слышала тишину — ту самую, что была в ночь аукциона. Тишину, в которой слышно, как падает капля.

На последней ступеньке она остановилась. Не могла дальше.

Маслова обернулась. Посмотрела на неё снизу вверх. И протянула руку.

Настя взяла её руку. Холодными, мокрыми, дрожащими пальцами.

Маслова сжала.

— Смотри на меня, — сказала она тихо. — Только на меня. Больше ни на кого. Их нет. Есть только я.

Настя посмотрела на неё. В тёмные, косящие, мокрые, как смородина после дождя, глаза.

И сошла с последней ступеньки.

Они поднялись на стол вместе.

Маслова — первая, с ноги, одним движением, как тогда, в ночь аукциона. Настя — следом, неловко, опершись на её руку, на стул, на чьё-то плечо, — купец в поддёвке охнул, когда её колено коснулось его плеча, — и встала рядом. Красное и голубое. Чёрное и белое. Тёмная и светлая. Две женщины на дубовом столе, над залой, над морем мужских голов.

Маслова кивнула тапёру.

Тапёр поднял руки над клавишами. Помедлил секунду. И ударил.

Адский галоп Оффенбаха ворвался в залу, как ворвался днём, — только громче, бешенее, отчаяннее, — и тапёр, раскачиваясь, закрыв глаза, гнал его вперёд, всё быстрее, всё выше, как гонят взбесившуюся тройку под гору.

И Маслова вскинула ногу.

Красная юбка взлетела. Пять белых нижних — пеной. Чёрный чулок — до самого бедра. Белая кожа над ним. Красная туфля — выше головы, носком в потолок, в закопчённый потолок залы, под которым висела лампа.

Зала ахнула. Вся сразу. Как один человек.

И Маслова вскинула другую.

И пошла.

Она плясала так, как никогда не плясала у Китаевой. Там это была работа — Китаева стояла в дверях и смотрела, правильно ли, высоко ли. Здесь это было — другое.

Ноги взлетали сами. Сильные, крепкие, такие, что не вырвешься, ноги, которые кололи сибирские дрова и таскали воду из проруби. Юбки взметались и падали, взметались и падали, красные и белые, как пламя и пена. Каблуки стучали по дубовой столешнице, как пули. Волосы хлестали по плечам. Красная роза вылетела из волос и упала в залу — кто-то поймал, кто-то прижал к губам.

Она смеялась. Громко, хрипло, запрокинув голову, — на весь дом, на всё Болото.

Она видела их — внизу. Лица. Красные, потные, с раскрытыми ртами, с выкаченными глазами. Офицеры вскочили на стулья. Купцы стучали кулаками по столам. Паратов плакал — от восторга, кажется. Очумелов забыл, что он в штатском и что его не должны здесь видеть, и хлопал в ладоши, как ребёнок. Лопухов в углу сидел пунцовый, вцепившись в фуражку. Привалов в своём кресле не двигался — только стакан в огромной руке дрожал, и водка плескалась через край.

Море. Опять море. Волны мужских голов, бьющихся о дубовый стол.

А она плясала над ним, как пляшут боги у Оффенбаха — в аду, пьяные, бессмертные, весёлые до ужаса.

Рядом плясала Настя.

Сначала — плохо. Деревянно. Испуганно. Ноги взлетали до колена, не выше. Юбку она держала неловко, будто боялась, что увидят. Глаза были закрыты. Губы сжаты.

Маслова видела это краем глаза. Не останавливаясь, не сбиваясь с ритма, она повернулась к Насте, — лицом к лицу, — и поймала её взгляд.

Смотри на меня.

Настя открыла глаза. Посмотрела.

И Маслова вскинула ногу — прямо перед ней, выше головы, так что красная туфля мелькнула у самого Настиного лица.

И Настя — вскинула свою.

Выше колена. Выше бедра. До плеча.

Голубая юбка взлетела. Белые нижние — пеной. Белый чулок — до самого верха. Белая кожа — над ним, нежная, молочная, ещё никем не тронутая.

Зала взревела.

Настя услышала этот рёв. И что-то сломалось в ней — или, наоборот, срослось. Она вскинула другую ногу. И ещё. И ещё. Не думая. Не видя. Глядя только на Маслову — в её тёмные глаза, в её смеющийся красный рот, в её прядь, прилипшую ко лбу. Повторяя за ней — каждое движение, каждый мах, каждый поворот, как повторяет тень. Как повторяет рабыня.

Она плясала.

Светлые волосы разлетались. Белая роза выпала и потерялась. Грудь в голубом вырезе — она забыла о ней, забыла, что надо стыдиться, — поднималась и опускалась от частого дыхания, и вырез сползал, и никто не поправлял. Щёки горели — не от стыда. От другого. От жара. От музыки. От рёва внизу. От взгляда Масловой.

Она смеялась.

Маслова видела это. Видела, как Настя впервые засмеялась — не испуганно, не робко, а громко, звонко, запрокинув голову, как она сама. Видела, как в светлых Настиных глазах, всегда полных страха, вспыхнуло что-то — дикое, яркое, весёлое. Как у ведьмы на шабаше. Как у вакханки.

Орфей в аду. И Эвридика пляшет канкан.

Тапёр гнал галоп к концу. Быстрее. Быстрее. Пальцы летали по клавишам. Пот тёк по его плешивой голове. Он раскачивался, будто его било в лихорадке.

Последний аккорд.

Маслова упала в шпагат — прямо на дубовую столешницу, широко, на всю длину ног, — красная юбка разлетелась вокруг неё кругом, как лужа крови, как раскрытая роза, и пять белых нижних — пеной поверх. Руки вскинуты вверх. Голова запрокинута. Волосы — по спине до самого стола.

Настя упала рядом — неловко, наполовину, на одно колено, — но тоже вскинула руки.

Тишина.

Одна секунда. Две.

И зала взорвалась.

Офицеры вскочили и кричали «браво». Купцы швыряли на стол деньги — бумажки, монеты, кто-то бросил кошелёк. Паратов вскочил на стул и тоже что-то кричал, и плакал. Кто-то бросил бутылку шампанского — она разбилась у края стола, и пена потекла по дубу, по красной юбке. Кто-то орал: «Ананасы! Ананасы в шампанском!» — откуда он это взял? — и хохотал, как безумный.

Маслова поднялась из шпагата. Медленно. Гибко. Как поднимается кошка.

Она стояла на столе, над залой, тяжело дыша. Мокрая. Растрёпанная. С прядью на глазах. С красным ртом. С грудью, вздымающейся в вырезе.

И внутри у неё горело.

Это горело с самого начала — с первого маха ноги. С первого рёва залы. Горело и росло, как растёт пожар в сухом лесу, — сначала одна ель, потом соседняя, потом весь склон. Она чувствовала это всем телом: в ногах, гудевших от напряжения, в бёдрах, в животе, в груди, в губах. Жар. Голод. Тот самый, что поднимался на дубовом столе в ночь аукциона, на носу парохода в Ильин день, на кровати с Приваловым. Только сильнее. Потому что сегодня она плясала. Потому что тело её только что полчаса летало над морем мужчин, показывая всё, — и тело хотело теперь, чтобы его взяли.

Немедленно. Сейчас.

Она обвела залу взглядом. Медленно. Из-под пряди. Как самка обводит стаю самцов.

Привалов — нет. Не сегодня. Он медленный. Он смотрит. Он будет сидеть и пить, а ей нужно сейчас.

Паратов — нет. Он плачет. Он будет стоять на коленях. Ей нужно другое.

Очумелов — смешно. Головин — с Наной. Лопухов — мальчик.

У двери стоял человек, которого она не видела раньше.

Офицер. Молодой, лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутом кителе, с обветренным лицом и коротко остриженной головой. Не из томского гарнизона — она бы знала. Проезжий. С Дальнего Востока, может быть, или туда. Он стоял, привалившись к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не кричал. Не хлопал. Не бросал деньги. Смотрел — тяжело, прямо, не мигая. Как волк смотрит из-за деревьев.

Сильная особь. Самка выбирает.

Она спрыгнула со стола. Прямо в залу. Мужчины расступились перед ней, как расступается вода перед пароходом.

Она прошла через залу. Мимо Привалова — тот поднял на неё медвежьи глазки, и стакан в его руке замер. Мимо Паратова — тот потянулся к ней и отдёрнул руку. Мимо Очумелова, мимо купцов, мимо офицеров. Прямо к двери. К незнакомцу.

Остановилась перед ним. Близко. Мокрая, горячая, пахнущая потом и шампанским.

Он смотрел на неё сверху вниз. Не улыбался.

— Пойдём, — сказала она.

Он не ответил. Взял её за руку — жёстко, крепко, без нежности, — и пошёл за ней к лестнице.

Зала смотрела им вслед. Вся. Молча.

Маслова поднималась по лестнице, держа незнакомца за руку, — и не оборачивалась. Все знали, куда она идёт. Все знали, что сейчас будет. И от этого — от того, что все знали, — жар внутри становился невыносимым.

На повороте лестницы она всё-таки обернулась. На мгновение.

Посреди залы, на дубовом столе, среди разбитых бутылок, разлитого шампанского, разбросанных денег, стояла Настя. Одна. В голубом. Растрёпанная, с распущенными волосами, с голыми плечами. И смотрела ей вслед.

Настю окружили.

Как только Маслова скрылась на лестнице, они подошли — сразу, все. Офицеры. Купцы. Паратов. Очумелов. Встали вокруг стола кольцом, как волки вокруг ягнёнка. Смотрели снизу вверх. На голубое. На белое. На горящие щёки. На грудь, вздымающуюся в вырезе.

— А ты? — сказал один офицер, рыжеусый, улыбаясь. — А ты с кем пойдёшь, голубушка?

— Со мной! — крикнул купец в поддёвке. — Пятьдесят!

— Шестьдесят! — крикнул кто-то.

— Сто! — Паратов. Опять Паратов. Он забыл, что по средам ему только смотреть.

— Ну? — Офицер протянул руку. — Слезай, красавица. Выбирай.

Настя стояла на столе. Смотрела на них — на кольцо лиц, красных, потных, жадных, на протянутые руки, на раскрытые рты.

И почувствовала это.

Не страх. Страх был тоже — он был всегда, он жил в ней с тех пор, как умерли мама и отец на пристани. Но под страхом было другое. То, что поднялось в ней, когда она плясала, глядя на Маслову. То, что горело в ней, когда она вскидывала ногу и зала ревела. То, что заставило её засмеяться. И теперь, когда Маслова ушла наверх с волком в расстёгнутом кителе, и все знали, зачем, — это горело в ней так, что она не могла дышать.

Ей хотелось.

Она не знала чего. Она не знала, как это называется. Она никогда этого не чувствовала. Но ей хотелось — так, что подкашивались колени, так, что горело внизу живота, так, что темнело в глазах. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь из них — вот этот рыжеусый, или вот этот, с бородой, или кто угодно, — взял её за руку, как волк взял Маслову, и повёл наверх. И чтобы все знали.

Она испугалась этого больше, чем всего остального.

Она спрыгнула со стола — не в залу, не к ним, а в другую сторону, к буфету, мимо них, — и побежала. Через залу, мимо диванов, мимо пальмы в кадке, мимо Женьки у окна. К чёрной лестнице. Вверх. Путаясь в голубом подоле, в пене нижних юбок. Кто-то кричал ей вслед. Кто-то смеялся. Она не слышала.

Она бежала по коридору второго этажа — мимо дверей, мимо угловой комнаты, за дверью которой слышался скрип кровати и низкий, хриплый, знакомый смех, — и от этого смеха у неё подкосились ноги, и она упала на колени у самой двери, на половик, и замерла.

За дверью — она. И волк. И то, что делают.

Настя стояла на коленях у двери и слушала.

Она не хотела слушать. Она хотела встать и уйти — в свою каморку под лестницей, на свою узкую кровать, накрыться с головой одеялом. Но не могла встать. Колени не держали.

За дверью Маслова засмеялась снова. Потом застонала. Потом — крикнула. Тем самым криком. Хриплым, звериным, страшным. Тем, что Настя слышала снизу, из залы, в ту ночь, когда Привалов дал тысячу.

Настя закрыла лицо руками.

Щёки горели под ладонями. Горела шея. Горела грудь. Горело всё тело — от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Внизу живота было горячо и тяжело, и мокро, и стыдно, — так стыдно, что хотелось умереть, — и так хорошо, что хотелось, чтобы это не кончалось.

Она стояла на коленях у двери своей госпожи, в голубом шёлке, с растрёпанными волосами, и плакала, и не знала, отчего.

Маслова нашла её там через час.

Незнакомец ушёл — молча, не прощаясь, оставив на столе десять рублей и синяки на её бёдрах. Она открыла дверь, чтобы выпустить его, — и увидела Настю. На половике у двери. Свернувшуюся, как собака. Спящую. С заплаканным лицом. С голыми плечами. В голубом.

Маслова присела рядом. Посмотрела.

Настя открыла глаза. Увидела её. Вздрогнула.

— Катерина Михайловна… — прошептала она. — Простите… я не хотела… я не подслушивала… я просто…

— Ты слышала, — сказала Маслова.

Настя опустила глаза. Кивнула.

— Тебя звали, — сказала Маслова. — Внизу. Сто рублей давали.

Настя кивнула снова.

— Ты убежала.

— Убежала…

— Почему?

Настя молчала долго. Потом подняла глаза — мокрые, светлые, растерянные — и сказала шёпотом, так тихо, что Маслова едва услышала: