И буду судить живых и мертвых

6.5. Прощёное воскресенье

В Прощёное воскресенье дом закрыли.

Так было заведено у Анны Марковны — единственный день в году, когда красный фонарь не зажигали. Не из набожности даже, а по обычаю: в этот вечер гостей всё равно не было бы. Весь православный мир в последний день перед Великим постом каялся, прощался, прощал, готовился к семи неделям говенья. Мужья сидели дома, с жёнами, с тёщами. Купцы разъезжались по родне — просить прощения, кланяться в ноги. Даже пьяницы в этот вечер пили дома, тихо, с покаянной слезой. Болото пустело. Фонарь не зажигали.

И потому в Прощёное воскресенье дом Анны Марковны был — не дом терпимости, а просто дом. Женский дом, где жили женщины. Без гостей, без музыки, без красного света.

Анна Марковна с утра уехала к обедне, потом по богомольным знакомым — прощаться. Эмма Эдуардовна заперлась в конторке со счётами. А девушки — те, что остались, кого ещё не выкупили, — сидели по комнатам, отсыпались, штопали, кто крестился, кто плакал, кто просто лежал, глядя в потолок. Тихий день. Серый. Предпостный.

За окном таяло. Капало. Разлив стоял над Болотом.

Маслова провела этот день с книгой — но не с «Капиталом». С другой.

Она взяла у Соломина Триодь постную — толстую, в кожаном переплёте, церковную, славянскую. Попросила нарочно. Соломин удивился — зачем атеистке богослужебная книга? Она не объяснила. Она хотела прочесть то, что сегодня, в эти дни, будут петь и читать во всех церквях. Великий покаянный канон. Тексты поста. Она читала теперь всё — и врага надо знать по его же книгам, как она узнала христианство по Апокалипсису, которого они не дочитывают.

Она читала Триодь — и находила то, чего не ждала.

Она думала — пост, покаяние, смирение, «прости меня грешного», слёзы, кротость. Христианское, толстовское, нехлюдовское. Склони голову, бей себя в грудь, прощай врагов.

А там была — война.

Великий канон Андрея Критского, который будут читать всю первую седмицу, — она читала его при сером свете, медленно, разбирая славянское, — был полон не кротости, а битвы. Крови. Оружия. Ветхого Завета — грозного, воинственного, беспощадного.

«Фараон меня потопил» — пел канон. Фараоново воинство, потонувшее в Чермном море. Египтяне, поглощённые водой, когда Моисей вывел народ, а воды сомкнулись над колесницами.

«Амалика страстей победи» — Амалик, которого истреблял Израиль, которого велено было стереть с лица земли, всех, до младенца.

«Иисус Навин» — тот, что обрушил стены Иерихона трубным гласом и перебил всех в городе. Тот, что остановил солнце, чтобы успеть добить врагов до темноты.

«Избивый... умертвивый... поразивый...» — канон был полон этих слов. Побивающих. Поражающих. Истребляющих.

Маслова читала — и удивлялась, и радовалась.

Вот оно. Опять. Как с Апокалипсисом. Христиане поют это — всю первую неделю поста, стоя в церквях, кланяясь, крестясь, со свечками, — поют про то, как топили фараоново воинство, как истребляли Амалика, как рушили Иерихон и резали всех. Поют — и думают, что каются. А это не покаяние. Это боевая песнь. Это Ветхий Завет, грозный Бог Саваоф, Господь воинств, который топит, истребляет, поражает врагов.

Они разделили своего Бога надвое — как разделили Библию, как разделили тело. Взяли себе кроткого Христа с «любите врагов» — а грозного Саваофа с «истреби Амалика» поют по-славянски, не понимая, не вслушиваясь, механически, как попугаи. Граф взял Нагорную проповедь — а Книгу Иисуса Навина не читает. Нехлюдов плачет над лилиями полевыми — а про потопленного фараона поёт, не вдумываясь.

А она — вслушалась.

И Бог воинств, грозный, истребляющий, топящий фараона и рушащий стены, — этот Бог был ей ближе кроткого Христа. Этот Бог судил. Этот Бог воевал. Этот Бог не прощал, а поражал.

Она выписала в тетрадь — не в чёрную, в светлую, симонсоновскую, где клятвы:

«Триодь. Канон Андрея Критского. Думала — покаяние, кротость. А там — война. Фараон потоплен. Амалик истреблён. Иерихон разрушен. Навин остановил солнце, чтоб добить врагов.

Они поют это всю первую неделю поста — и думают, что каются.

Они и тут взяли себе кроткого Христа, а грозного Саваофа поют, не слушая.

А я слушаю.

Господь воинств. Бог, который топит фараона. Вот мой Бог — если б он был.

Завтра — первый день поста. Начну и я. Своё истребление. Своего фараона — потоплю.»

Завтра. Первый день поста. Чистый понедельник. Когда весь православный мир начинает говеть, очищаться, бить поклоны, — она начнёт своё. Купца. Яд. Первый суд.

Чистый понедельник. Она усмехнулась. Чистый. Да. Чище не бывает.

Женька пришла под вечер.

Они сидели в угловой комнате, в сумерках, не зажигая огня, — две женщины в закрытом доме, в тихий серый предпостный вечер. Пили чай. Говорили в последний раз — обо всём, что завтра. Проверяли план, как проверяют ружьё перед охотой: каждый винтик, каждое звено.

— Купец есть, — сказала Женька. — Я присмотрела. Дороги вскрылись третьего дня, наезжают. Один — то что надо. Чужой, иркутский, по хлебному делу, с низовьев. Крутилин, фамилия. Третий день гуляет по Томску. У Шульцихи был, у Пескарёвых был — всех перебрал, денег не считает. Хвастается, что на ярмарке тысячи взял, при себе носит — бумажник толстый, половые видели. Пьёт — беспробудно. Один, без приказчиков даже, те в номерах отсыпаются. Завтра к вечеру будет у нас — я через полового слух пустила, что у Анны Марковны тысячная, парижский канкан, лучше всех. Он загорелся. Придёт.

— Хорошо, — сказала Маслова. — Чужой, пьющий, с деньгами, один. Как по заказу.

— Как по заказу, — кивнула Женька. — Только, Катя… — Она помолчала. — Он здоровенный. И буйный во хмелю, говорят. У Шульцихи девку побил. Ты поосторожней с ним.

— Побьёт — недолго ему бить, — сказала Маслова.

Они проверили остальное. Эмма предупреждена — завтра сулема из аптечки «пропадёт», и она «вспомнит», что ключ брала Нана. Карл Фёдорович — его Маслова прижмёт после, когда будет тело. Очумелов — он завтра будет в зале, Женька позвала (Очумелов в зале — свидетель и будущий исполнитель ареста, и он ничего не заподозрит, он просто придёт на канкан, как все). Склянка с борцом — готова, в сундуке. Чистый стакан для подмены — припасён. Деньги — куда спрятать, сколько в кассу, сколько подбросить Нане — обговорено.

Настя — втёмную. Завтра Маслова скажет ей, что нужно, по частям, не открывая целого.

— А ты не боишься, Катя? — спросила Женька вдруг, в темноте. — Завтра — человека убить. Не словом, не телом — насмерть. Руками. Первый раз. По-настоящему.

Маслова помолчала.

— Нет, — сказала она. — Не боюсь.

И подумала: правда не боюсь. Странно. Должна бы. Первый раз — человека, насмерть, своими руками, обдуманно. А страха нет. Есть — она прислушалась к себе — есть другое. Нетерпение. Жар. То тёмное, горячее, что поднималось в ней на столе, на пароходе, с Нехлюдовым под Апокалипсис. Только сильнее.

Она ждала завтрашнего — как ждут мужчину, которого хотят. С тем же жаром внизу живота, с той же дрожью.

Она убьёт — и ей это будет сладко. Она это знала про себя. И не лгала себе. Бабка сказала: кто смертью торгует, к тому смерть привыкает, станешь как я, один раз дашь — другой захочешь. Вот оно. Ещё не дала — а уже хочет.

Коса радуется покосу.

Нехлюдов пришёл в сумерках, когда Женька уже ушла.

Он не должен был прийти — дом закрыт, Прощёное воскресенье, понедельник его, не воскресенье. Но он пришёл. Бык, по привычке, впустил его — князь ходил столько месяцев, что стал как свой.

Он постучал в угловую дверь. Вошёл.

Он был трезв — непривычно трезв, бледен, с ввалившимися глазами, но трезв и тих. В тёмном. Со свечой в руке — взял внизу, в доме темно было. Остановился на пороге.

— Прости меня, Катюша, — сказал он.

Маслова подняла голову от Триоди.

— Что?

— Прости меня, — повторил он. — Нынче Прощёное воскресенье. День, когда прощают. Все у всех просят прощения. И я пришёл — к тебе. — Он опустился — не на колени, но склонил голову. — Прости меня. За всё. За ту ночь, двенадцать лет назад. За сто рублей. За то, что бросил. За то, что явился потом спасать — поздно, неумело, для себя больше, чем для тебя. За Симонсона, к которому не поехал. За то, что ходил сюда, губил себя и тебя. За всё, Катюша. Прости. Христа ради прости. Мне тяжело. Мне невыносимо. Я не могу больше жить непрощённым. Прости — и я уеду. Уйду из твоей жизни. Весной, ты сказала. Весна пришла. Прости — и отпусти.

Маслова смотрела на него.

Прощёное воскресенье. Он пришёл просить прощения. По-христиански. По-толстовски. По канону. Склони голову, бей себя в грудь, прости и будь прощён, примирись перед постом, перед Богом, перед людьми.

А она весь день читала другой канон. Не про «прости» — про «истреби». Про фараона в море. Про Амалика. Про Иерихон.

И она поняла — ясно, холодно, окончательно, — что это и есть разница между ними. Между толстовством и ею. Между прощением и судом. Он пришёл просить прощения, чтобы облегчить себе душу, чтобы уехать чистым, прощённым, примирённым. А она — не простит. Не потому, что зло помнит мелко, по-бабьи. А потому, что прощение — это и есть то, против чего она встала. Прощение отпускает долг. А она — кредитор. Она пришла взыскивать, не прощать. Простить Нехлюдова — значит простить всю гору, весь Вавилон, всю цепь, на которой погибла Любка. Простить — значит предать Любку. Предать клятву. Стать Соней. Стать толстовкой.

Нет.

— Я тебя не прощу, Митенька, — сказала она. Тихо. Спокойно. Без злобы — именно без злобы, и оттого страшнее.

Он поднял голову.

— Почему?

— Потому что прощать — не моё дело, — сказала она. — Моё дело — судить. Прощение — это для вас. Для графа, для попов, для тех, кто хочет облегчить душу и жить дальше, как жил. Попросил прощения — и чист, и спи спокойно. А должок — спишется, по-христиански, Бог простит, все простят. Удобно. — Она встала. — А я долгов не прощаю. Я их взыскиваю. С тебя. Со всех. Ты хочешь уехать прощённым, лёгким, примирённым. А ты уедешь — непрощённым. С камнем. Будешь жить и помнить, что тебя не простили. Что есть на свете та, что тебя судила и не помиловала. Это и будет твой суд, Митенька. Не ад на том свете — а то, что на этом тебя не простили. Никогда.

Нехлюдов стоял, держа свечу. Пламя дрожало. Лицо его — бледное, страдающее — было страшно в этом свете.

— Это жестоко, — прошептал он. — Христос прощал. Даже разбойника на кресте. Даже распинавших — «прости им, не ведают, что творят».

— А я не Христос, — сказала Маслова. — Я с другого конца той же книги. Я — оттуда, где озеро огненное. Где не прощают, а судят. Христос на кресте простил. А Христос в Апокалипсисе — пришёл со славою судить живых и мёртвых, и бросил непрощённых в огонь. Это один Христос, Митенька. Вы взяли себе того, что прощает. А я — того, что судит. И я не прощу.

Она подошла к нему. Близко. Взяла из его руки свечу — чтобы не дрожала, не капала воском. Поставила на стол.

— Иди, — сказала она. — Приходи завтра, в свой понедельник, если хочешь. Нет — не приходи. Весной я тебя отпущу — скоро. Но не прощу. Уходи с этим.

Он смотрел на неё. Долго. И вдруг — не заплакал, как прежде, а как-то выпрямился. Что-то в нём переменилось. Он словно принял — принял, что прощён не будет, что понесёт это как крест.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Не прощай. Я приму. Я заслужил. — Он помолчал. — Но знаешь, Катюша… ты думаешь, что судишь меня. А ты — себя губишь. Я это вижу. Ты вся — чёрная стала. В чёрном ходишь. Глаза чёрные. И внутри — чёрно. Ты меня не простила — и себя тем не простила. Кто не прощает — тот сам в аду. Ты уже в аду, Катюша. Я вижу. Мы оба в аду. Только я это знаю, а ты — ещё нет.

Он взял свою шляпу. Пошёл к двери. У двери обернулся.

— Прости меня всё-таки, — сказал он. Последний раз. Тихо.

— Нет, — сказала Маслова.

Он кивнул. И вышел.

Она осталась одна.

Свеча его горела на столе. Триодь лежала раскрытая — на каноне, на фараоне, на Амалике.

Она села. Задумалась.

«Ты уже в аду, Катюша. Мы оба в аду. Только я это знаю, а ты — ещё нет.»

Та тонкая трещина — волосок — дрогнула. Шире, чем обычно. Он попал. Он, глупый, слабый, растоптанный, — попал в самое больное. Потому что это была правда — та правда, которую она знала про себя, но заделывала стеной. Что ей нравится. Жечь, валять в грязи, косить. Что под местью за Любку — страсть к разрушению, охота, наслаждение. Что она идёт не из одной любви к справедливости, а из ненависти и из тёмного жара. Что завтра она убьёт — и ей это будет сладко. Что она уже ждёт этого, как ждут мужчину.

Если это не ад — то что?

Она посидела над трещиной. Над сомнением. Над нехлюдовской правдой.

А потом — заделала. Как всегда. Но теперь — по-новому. Не отрицанием. Принятием.

Да, думала она. Я в аду. Он прав. Но — я выбрала ад. Сознательно. Между их раем — кротким, прощающим, лживым раем, где Любка в земле, а хозяйка со свечкой, где прощают убийц и топчут жертв, — и адом, где судят, жгут, косят, — я выбрала ад. Потому что их рай стоит на крови Любки. А мой ад — это суд над теми, кто эту кровь пролил.

Лучше быть в аду судьёй, чем в раю — соучастницей.

Лучше коса, чем свечка.

И если мне это сладко — пусть. Бог воинств топил фараона — и, верно, тоже радовался. Навин рушил стены — и пел. Души под жертвенником кричат «доколе не мстишь» — не из долга кричат, а из жажды. Месть сладка. Это и в Библии есть. Они это поют — и не слышат. А я слышу. И не стыжусь.