Советская Сибирь
- -
- 100%
- +
Отказ голосовать перерастал в открытые выступления. Полпред ОГПУ Л. М. Заковский насчитал 18 массовых выступлений с 27 марта по 7 апреля и ещё 20 за 8–11 апреля и доносил: массовые волнения принимают более организованные формы (Ильиных, с. 238). Только в Бийском округе с 30 марта по 13 апреля выступления прошли в 36 сёлах, в них участвовали 6344 человека (Ильиных, с. 265). Михайловское было лишь самым крупным из них. Ильиных предупреждает против картины единого крестьянского фронта, и мы не будем её рисовать. Деревня была расслоена, старожилы враждовали с новосёлами, в крае числилось 275 тысяч «неприписанных» переселенцев без земли. Часть бедноты поддерживала нажим, часть — протест, а остальные молчали (Ильиных, с. 240–242). Но в Михайловском беднота шла вместе с «кулаками». Расчёт метода на то, что бедняк всегда пойдёт против соседа за долю в его хлебе, оправдывался далеко не везде.
Там, где открыто выступить не решались, действовали иначе. В первом полугодии 1929 года в крае зафиксировали 529 «кулацких террористических актов» — избиений, поджогов, убийств активистов. В 1928 году их было 204, в 1927-м — 107, и бóльшая часть была связана с заготовками (Ильиных, с. 242). Мы не будем ни оправдывать эти расправы, ни осуждать их: деревня, у которой отняли все законные способы защиты, отвечала тем, что у неё осталось, и каждый такой ответ давал власти новый довод для следующего удара. Чаще же крестьяне выбирали тихий исход. Они сокращали посевы и скот до потребительских норм — «самораскулачивались». Из Ребрихи, по словам местного работника, выехало, кажется, до десятка семей; бежали в Бухтарму, в Казахстан, в Кузнецкий округ, и он сам называл это кулацким бегством (Ильиных, с. 242–243). Доля «мелкокапиталистических» дворов в крае упала с 6,7% весной 1927 года до 1,8% весной 1929-го (Ильиных, с. 243). «Кулачество», против которого строился метод, исчезало быстрее, чем его успевали раскулачить.
17 апреля края получили приказ с 20 апреля прекратить кратное обложение, потому что начинался сев (Ильиных, с. 243). Сталин на апрельском пленуме ЦК хвалил метод: он втягивает всё село, и через него мы создаём свою политическую армию в деревне (Ильиных, с. 244). Передышка длилась меньше месяца. 3 мая Политбюро распространило метод на все производящие районы страны, а Сибири дали дополнительное задание на май — июль в 12 миллионов пудов (Ильиных, с. 245–248). Прокурор РСФСР Крыленко предлагал ограничить штраф десятью рублями. Его не послушали: в конце июня ВЦИК и Совнарком узаконили штраф до пятикратного размера, а новая статья 61 грозила за групповой отказ лишением свободы до двух лет с конфискацией и выселением (Ильиных, с. 247). Сибирь не стала ждать закона и восстановила кратное обложение ещё 17 мая (Ильиных, с. 247). Секретарь Бийского окружкома Спиров возражал, что хлеб есть и у крепкого середняка, и по пятикратке пойдут середняки (Ильиных, с. 248). Его не услышали. С 1 по 10 июня в Рубцовском округе описали 191 хозяйство и продали 130, в том числе восемь середняцких и одно бедняцкое; с 22 июня снова судили по статье 107 за «хлебные ямы» (Ильиных, с. 249–250).
В июне в Шипуновском районе того же округа секретарь райкома Данилов ввёл в восьми сёлах — Урлапове, Зеркалах, Быкове, Нечунаеве и других — сорокавосьмичасовые «ударники» с «оперативными тройками» и «боевыми штабами» (Ильиных, с. 250). В Зеркалах собрание шло около четырёх суток. Людей не отпускали домой, за 65 «кулаками» следили приставленные «комиссары». Нашли 30 ям и собрали около 12 тысяч пудов. По словам проверявших, с ударника выносили на носилках истомлённых и обморочных, а у бедноты отбирали купленный хлеб. Мобилизованные, особенно женщины, кричали, что пришёл конец света (Ильиных, с. 250–251). Пятидесятивосьмилетний середняк Ф. Четырин сдал 19 пудов, оставил пять на семью и после суток собрания умер от сильного нервного потрясения (Ильиных, с. 251–252). Бюро райкома распустили, руководителей сняли с постов (Ильиных, с. 252). Больше никто не ответил. Шипуновские «ударники» с их штабами, многосуточными собраниями и мёртвым середняком стали моделью того, как через полгода будут загонять в колхозы.
Итоги лета подвели сухо. Дополнительный план выполнили на 60%; у крестьян отбирали страховые и даже необходимые продовольственные запасы (Ильиных, с. 252). За 1928/29 год край сдал 104,9 миллиона пудов — 86,2% увеличенного плана — и дал почти пятую часть всех заготовок страны (Ильиных, с. 252–253). Метод получил законодательное оформление (Ильиных, с. 253). Деревня осталась без запасов в год, когда на неё надвигалась засуха.
Сход, который выдвигает свои требования, и государство, которое отвечает на них войсками, — сюжет, знакомый не только Сибири. В ноябре 1928 года на банановых плантациях северного побережья Колумбии забастовали двадцать с лишним тысяч рабочих американской «Юнайтед фрут». Их требования, сведённые в девять пунктов, были скромны: признать их работниками компании, а не людьми подрядчиков, страховать от несчастных случаев, строить нормальные жилища, платить деньгами, а не талонами в лавку компании. Правительство объявило в районе осадное положение. В ночь на 6 декабря на площади городка Сьенага войска генерала Кортеса Варгаса открыли огонь по собравшимся. Официально признали несколько десятков убитых, по другим оценкам их были сотни. Через год молодой депутат Хорхе Эльесер Гайтан сделал эту бойню предметом парламентского расследования, и о ней узнала вся страна. Михайловское обошлось без расстрела. Но и там, и в Сьенаге коллективные требования власть приняла за мятеж, а не за переговоры, — и в обоих случаях за подавлением последовал не отказ от политики, а её продолжение.
К осени 1929 года метод был обкатан, узаконен и поддержан Москвой. Для новой кампании оставалось найти исполнителя пожёстче и задать сроки покороче.
6.5. «Блицкриг»
21 сентября 1929 года Сибирскому краю утвердили план хлебозаготовок в 75 миллионов пудов. Урожай в этом году был на 30% меньше прошлогоднего: валовой сбор упал до 319 миллионов пудов, а урожайность в Западной Сибири — с 8,6 до 4,3 центнера с гектара. Сибкрайком просил 53 миллиона и прямо писал, что всякое увеличение этой цифры будет нереально. Центр урезал задание всего на пять миллионов. Протестовать запретили: за «митингование о невозможности выполнения плана» исключали из партии и отдавали под суд (Ильиных, с. 275–277). Окончательно план установили в 63,7 миллиона пудов и 11,3 миллиона гарнцевого сбора (Ильиных, с. 277). По всему Союзу собирались взять 736,5 миллиона пудов, хотя годом раньше взяли 506,7 миллиона (Ильиных, с. 275). Урожай стал меньше, а план больше. Так началась кампания, которую Ильиных назвал «блицкригом» на хлебном фронте.
Вести эту войну в Сибири предстояло уже без Сырцова. Весной 1929 года его перевели в Москву председателем Совнаркома РСФСР и ввели кандидатом в Политбюро; краевую организацию возглавил Роберт Эйхе. Расскажем о Сырцове сразу, потому что его судьба многое объясняет в людях, которые строили урало-сибирский метод. В 1930 году человек, который в 1928-м говорил, что удар по кулаку был ясен с самого начала, а в 1929-м просил у Политбюро права на пятикратку и высылку, выступил в Институте красной профессуры с докладом, напечатанным потом в «Большевике». Он высмеивал работников, которые подменяют регулирование «самыми грубыми административными наскоками». Он передразнивал их рассуждения: зачем долго убеждать крестьянина, если можно намекнуть ему насчёт Соловков или пригрозить снять со снабжения? Он предупреждал, что нельзя сначала терпеть «перегибы», а потом свалить вину на низовых работников. Соратникам он называл Сталина тупоголовым человеком, который ведёт страну к гибели. Вместе с первым секретарём Закавказского крайкома Ломинадзе он готовился выступить против сталинской политики на пленуме ЦК. Их выдали. 1 декабря 1930 года ЦК и ЦКК осудили «право-левацкий блок Сырцова — Ломинадзе». Сырцова вывели из ЦК, впервые в нарушение устава, без пленума, и отправили на хозяйственную работу. В апреле 1937 года его арестовали, 10 сентября расстреляли. Сырцов увидел машину, когда она уже раздавила сибирскую деревню. Против неё он выступил, когда она начала поворачиваться к людям его круга. В этом он не был исключением.
Эйхе в чувствах не путался. Половину заготовок, говорил он, мы берём в порядке самотёка, а вторую половину нам уже приходится выжимать (Ильиных, с. 268). Сталин на апрельском пленуме объявил, что 100–150 миллионов пудов приходится брать «организационным порядком» (Ильиных, с. 268). Краевой циркуляр 3 июля требовал закончить заготовки в возможно ранний срок; крайний срок назначили на 1 февраля 1930 года, а Красноярский и Каменский окружкомы сами взялись управиться к 1 января (Ильиных, с. 268–269). Подворную разверстку на июньском пленуме Сибкрайкома снова предложил Крылов, автор «демократической развёрстки». 15 августа бюро крайкома ввело урало-сибирский метод в новой форме: общее собрание утверждает подворный план для всех дворов с «излишками», против кулаков применяются бойкот и статья 61 (Ильиных, с. 278–279). 13 сентября ЦК распространил твёрдые задания на кулацко-зажиточные хозяйства (Ильиных, с. 280–281). Весной метод ещё прятался за «инициативу общественности». Осенью от маскировки отказались. Кворум схода больше не требовался, а по директиве 22 сентября, если сход отказывался принять задание, его давали приказом сельсовета (Ильиных, с. 281, 292).
Тот же путь прошла контрактация. Прежде это был договор: заготовитель давал крестьянину аванс, семена или машины, а крестьянин обязывался сдать ему урожай. В 1929 году в Сибири законтрактовали 23,5% посевов зерна против 4% годом раньше. Нормы сдачи с гектара установили по классам: бедняк — 1,6 центнера, середняк — 2,5, зажиточный — 3,3, и это был лишь минимум. Договор утверждал сход, потом план раскладывали по дворам, за неисполнение судили по статье 61, а ЦК 26 августа ввёл круговую поруку (Ильиных, с. 269–271). Ильиных называет такую контрактацию разновидностью разверстки (Ильиных, с. 331). Сельхозналог снизили, но самообложение держали на уровне половины налога и выше. Прибавились паи и займы, и все платежи сибирской деревни выросли почти на треть (Ильиных, с. 272–273). Индивидуально обложили 51,5 тысячи хозяйств — 3,3%. Такое хозяйство платило в среднем 239,5 рубля налога, трудовое — 16,4 рубля, и «кулаки» внесли 41% всего сельхозналога края (Ильиных, с. 304–305). В Ойротии самообложение дошло до 85% налога (Ильиных, с. 304).
Рынок сворачивали окончательно. 15 августа Политбюро потребовало решительных мер против «спекулянтов». К 30 сентября ОГПУ в крае арестовало 110 кулаков, 17 руководителей колхозов, 11 священников и других (Ильиных, с. 282–283). Хлеб всё равно не шёл: в августе собрали около пятой части квартального плана, в сентябре — половину месячного (Ильиных, с. 284, 289). 20 сентября Сибкрайком получил выговор от ЦК. Ответом стал приказ № 1 от 24 сентября, подписанный крайсудом, крайпрокурором, полпредом ОГПУ и краевым административным отделом: показательные процессы по статьям 107 и 61, следствие не дольше трёх дней (Ильиных, с. 286–288). Краевой работник Р. Я. Кисис объяснял провал поздним созреванием и недородом, а заодно признавал, что в потребобществах, кроме спичек и галош, ничего нет (Ильиных, с. 285). Голод пришёл в города самого хлебного края. С 1 октября ввели заборные книжки, ряд мелких городов сняли со снабжения. Мука на иркутском базаре стоила до 73 рублей за центнер, а государство платило за центнер пшеницы шесть. В декабре хлеба требовали учителя и милиционеры, в Ачинском округе голодали переселенцы (Ильиных, с. 289–291).
Директива 22 сентября описала механизм «блицкрига». Окружком доводит план до села под личную ответственность секретарей райкомов. Кулакам и зажиточным дают твёрдые задания в полном размере их товарных излишков, остальным — «самообязательства». Комиссии содействия применяют установленные репрессии (Ильиных, с. 292). На кулаков разверстали 15 миллионов пудов, почти четверть плана. В Бащелакском районе на 5,25% дворов пришлось 45% плана. Заниженное задание считалось «правым уклоном», и в Барабинском округе твердозаданцам дали 345 тысяч пудов вместо краевых 100 тысяч (Ильиных, с. 292–294). Всего твёрдые задания получили 111 532 хозяйства — 7,3% дворов края. От них потребовали двадцать миллионов пудов, они сдали 16,8 миллиона — больше четверти всех заготовок. Пятикратку наложили на 14 359 хозяйств (Ильиных, с. 294–295). Крестьяне понимали, как это работает. Остальным легче будет, говорили они о твёрдых заданиях соседей (Ильиных, с. 293). Метод опирался на это понимание, а не на классовую ненависть. Но были и другие голоса. Беднота села Нижний Кучук заявила: не дадим государству ни фунта, сами голодаем (Ильиных, с. 294).
Деревня отвечала так же, как весной, только злее. К 4 ноября прошло 12 массовых выступлений, хлеб прятали в ямы, зажиточные бежали. ОГПУ учитывало «теракты» сотнями — только в одной сводке их сто, в том числе 11 убийств и 23 поджога, а за всё второе полугодие 1929 года — 606 (Ильиных, с. 294–296). Колхозы, созданные с таким трудом, вели себя как крестьяне: прятали посевы и раздавали хлеб колхозникам на трудодни, не дожидаясь сдачи (Ильиных, с. 296). Власть ответила и им: 56 колхозов распустили, 139 их руководителей отдали под суд (Ильиных, с. 300–301). Простейшие товарищества, на которые в годы нэпа надеялись как на путь кооперации снизу (2.4), оказались для власти такими же «держателями хлеба», как и единоличники.
Репрессии росли. По статье 107 к концу декабря осудили 422 человека (Ильиных, с. 297). Эйхе требовал в каждом районе двух-трёх открытых процессов, вплоть до расстрела (Ильиных, с. 297–298). По статье 61 к концу декабря осудили 4976 человек, из них 1995 выслали (Ильиных, с. 299). По статье 58 осудили 401 человека, 145 из них — к высшей мере (Ильиных, с. 300). Конфисковали 269 мельниц (Ильиных, с. 301). Уполномоченные и «штабы» творили произвол: в селе Ая инсценировали расстрелы, в Фунтиковском сельсовете пытали — там грозили ставить несдатчиков на горячую плиту. В Топтушке допрашивали без сна и обыскивали даже бедняков (Ильиных, с. 301–303). С «перегибами» начали бороться циркуляром крайкома от 8 декабря, когда, по словам Ильиных, судьба кампании уже была предопределена (Ильиных, с. 303).
Октябрь 1929 года дал 27,1 миллиона пудов — новый рекорд, на этот раз взятый силой (Ильиных, с. 308). В ноябре собрали 19,2 миллиона, и стало ясно, что хлеб из деревни уже выкачан (Ильиных, с. 312). Политбюро дало Сибири срок до 1 января 1930 года. Пленум Сибкрайкома сам сократил его до 15 декабря (Ильиных, с. 310–311). В декабре ввели обязательную трудгужповинность: крестьяне со своими лошадьми возили хлеб, который у них отобрали (Ильиных, с. 313). К 31 декабря край сдал 62,8 миллиона пудов, за весь год — 64,3 миллиона, 100,9% плана. Это было в 1,6 раза меньше, чем годом раньше, но план выполнили (Ильиных, с. 313–314). По всей стране у деревни взяли около 23% зерна против 15% годом раньше (Ильиных, с. 314–315). Ильиных подводит итог: репрессии кампании стали своеобразным прологом раскулачивания, а её успех убедил Сталина и региональную элиту, что форсированная коллективизация возможна (Ильиных, с. 315). На пятикратку пришлась почти четверть всех раскулаченных в Сибири к середине 1930 года (Ильиных, с. 299). Списки лишенцев, индивидуально обложенных и твердозаданцев, составленные в 1927–1929 годах для налогов и заготовок, стали готовой картотекой раскулачивания (1.5). Высылки с конфискацией начались в Сибири ещё в 1929 году, и до 1930-го выслали около двух тысяч семей (Красильников, с. 11–12). Списки на высылку часто прямо переписывали из списков лишенцев (Красильников, с. 14).
Вместе с хлебом кончилось и сибирское масло — то, чем край гордился перед всем миром. До войны масло давало почти две трети стоимости вывозимых из Сибири сельскохозяйственных продуктов, в 1928 году — уже около двух пятых (Николаев, с. 81). В лучшем 1926/27 году край произвёл 84,7% довоенного масла, и с тех пор оно больше не росло. Весной 1928 года инструкторы Маслоцентра доносили, что молочное стадо сокращается почти во всех округах (Николаев, с. 81, 86). Причин было несколько: государство держало цену на молоко ниже цены на хлеб и мясо, пашня съедала луга и пастбища, а деревню лишали тех многокоровных дворов, которые раньше давали товарное молоко. В 1927/28 году масла впервые с 1923 года заготовили меньше, чем годом раньше (Ильиных, очерк, с. 463). С мая по октябрь 1929 года, в разгар урало-сибирского метода, поголовье крупного рогатого скота в крае сократилось с 6,3 до 4,9 миллиона голов, коров — с 2,9 до 2,4 миллиона, а овец стало меньше на две пятых (Ильиных, очерк, с. 463). В декабре 1929 года Сибмаслосоюз слили с животноводческой кооперацией в Сибмолживсоюз. В начале 1930 года маслодельные артели — те самые, из которых до войны вырос знаменитый Союз сибирских маслодельных артелей, — ликвидировали, а заводы передали районным молочно-животноводческим союзам. Маслодельная кооперация как самостоятельная система, по словам Николаева, на этом закончилась (Николаев, с. 90). В 1930 году заготовки масла по всей стране упали почти вдвое (Николаев, с. 86). Сибирское масло, которое тридцать лет кормило лондонские завтраки и сибирскую деревню, не пережило «великого перелома». Мы ещё увидим в главе 7, что стало с коровами весной 1930 года.
Обязательный бесплатный труд крестьян на государство знала тогда и Латинская Америка. В Перу закон о дорожной повинности 11 мая 1920 года обязал мужчин от 18 до 60 лет ежегодно отрабатывать на строительстве дорог от шести до двенадцати дней. Богатые откупались деньгами, а индейцы из горных общин работали, и помещики-гамоналы, распоряжавшиеся местной властью, гоняли их не столько на дороги, сколько на собственные нужды. Хосе Карлос Мариатеги, старый знакомый читателей третьего тома, писал в 1926 году, что это возрождённая колониальная мита — трудовая повинность, которую испанцы налагали на индейцев. Диктатор Легия построил на этом труде тысячи километров дорог и называл это модернизацией. Когда в августе 1930 года его свергли, повинность отменили одной из первых. Сибирская трудгужповинность декабря 1929 года прожила дольше, а «модернизация», которую на ней строили, стоила неизмеримо дороже.
7 ноября 1929 года в «Правде» вышла статья Сталина «Год великого перелома»: середняк, объявил он, пошёл в колхозы. Ноябрьский пленум ЦК потребовал «сплошной коллективизации». На 1 октября в колхозах всех видов числилось 6,7% сибирских дворов (Ильиных, очерк, с. 464). 3 декабря бюро Сибкрайкома решило довести коллективизацию к концу пятилетки до 85%, а 15 декабря — охватить колхозами уже в 1929/30 году почти треть деревни (Ильиных, очерк, с. 464). 27 декабря Сталин провозгласил ликвидацию кулачества как класса. Хлеб у сибирской деревни уже забрали. Теперь у неё собирались забрать землю, скот и тех, кто не захочет отдать их добровольно. А в первые дни января 1930 года по таёжным дорогам на север, в Нарым, уже тянулись подводы — крестьяне уходили, не дожидаясь, пока за ними придут.
Глава 7. Серп
7.1. Подводы на Нарымском тракте
Во второй половине января 1930 года через Баксинский район Томского округа на север, в нарымскую тайгу, шло по 150–300 подвод в день. С 15 по 31 января их прошло около двух тысяч. 4 февраля заградотряд задержал сразу сто подвод (Красильников, с. 70). На санях ехали семьи с детьми, с тем скарбом, что успели увязать, с коровой на привязи. Никто их не высылал. Они уходили сами, не дожидаясь, пока за ними придут. Красильников подсчитал, что в январе 1930 года в тайгу ушло от трёх до четырёх с половиной тысяч семей — вдвое больше, чем потом выслали по той же дороге. Государство, пишет он, повторило маршруты беженцев и сознательно отказалось от возможности организовать переселение (Красильников, с. 71). Сибирская деревня знала, что её ждёт, раньше, чем это объявили в газетах.
Объявили скоро. 27 декабря 1929 года Сталин провозгласил ликвидацию кулачества как класса. 5 января 1930 года ЦК принял постановление «О темпе коллективизации»: главные зерновые районы должны были закончить её осенью 1930-го или весной 1931 года, а Сибирь и другие зерновые районы — осенью 1931-го или весной 1932 года (очерк, с. 468–469). На сибирскую коллективизацию Москва отводила два года. Краевое руководство решило, что этого слишком много. 2 февраля 1930 года Сибкрайком по инициативе первого секретаря Эйхе поставил задачу завершить коллективизацию весной того же года (очерк, с. 469).
Дальше цифры говорят сами. В конце декабря 1929 года в колхозах числилось 7% сибирских дворов, к 20 января — 10,6%, к 1 февраля — 19,1%, к 10 февраля — 31,8%, к 20 февраля — 42,3%, к 10 марта — 52,9%. Число колхозов с 20 января по 10 марта выросло с 3970 до 8548. В Бийском округе коллективизировали 71,9% дворов, в Барабинском — 75,5%, в Ойротии — 85,9%. Бийская окружная газета «Звезда Алтая» 4 марта выдвинула лозунг закончить коллективизацию в несколько дней (очерк, с. 469). За пять недель половину сибирской деревни, которая веками жила своим двором, записали в колхозы. Записали — потому что никакого колхоза за этими цифрами чаще всего не стояло. Были списки, протоколы собраний и уполномоченный из района, а хозяйство, работа и общий амбар появлялись потом, если появлялись вообще.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.