Советская Сибирь

6.1. Передышка: осень 1928 года

В октябре 1928 года сибирская деревня сдала государству 26,8 миллиона пудов хлеба. Такого месячного итога край ещё не знал (Ильиных, с. 194–195). Год назад здесь судили людей за непроданный хлеб, ломали замки амбаров и выставляли заградотряды. Теперь хлеб везли сами, и везли столько, что заготовители не успевали его принимать. Никакого чуда не было. Урожай 1928 года дал 457 миллионов пудов против 354 миллионов годом раньше (Ильиных, с. 334–335). Летом власть отступила: заготовительные цены подняли, а чрезвычайные меры осудили. Ильиных называет причины этого успеха прямо: урожай и рыночные стимулы (Ильиных, с. 195). Когда крестьянину давали за хлеб сносную цену и не грозили тюрьмой, он хлеб продавал. Через полгода власть объявит, что без принуждения хлеба нет и быть не может. Осень 1928 года опровергает это лучше любого рассуждения.

Летнее отступление было продумано. Июльский пленум ЦК объяснил прошлогодний кризис «нарушением рыночного равновесия» и пообещал обойтись без чрезвычайных мер (Ильиных, с. 184). 19 июля Совнарком запретил обходы дворов, обыски, заградотряды и применение статьи 107 (Ильиных, с. 188). В сентябре в «Правде» вышли «Заметки экономиста» Бухарина. Он предупреждал, что нельзя строить заводы из «будущих кирпичей», а равновесие между городом и деревней важнее рекордных темпов. Это было последнее открытое выступление правых в главной газете страны.

Одновременно с отступлением готовилось новое наступление, и его орудием стал налог. С весны 1928 года сельскохозяйственный налог стали считать с дохода всего двора, а не с каждого едока. Для доходов от четырёхсот рублей в Сибири ввели надбавки от 5 до 25%. Часть дворов, 1,6%, перевели на индивидуальное обложение: такой двор платил в среднем 287 рублей, а обычный — 27 (Ильиных, с. 185–186). Беднее стало больше: число освобождённых от налога дворов выросло с 360 до 556 тысяч, почти до двух пятых всех хозяйств края (Ильиных, с. 186). Деревню разрезали надвое. Одну часть освободили от налога, другую обложили вдесятеро. Обе части запомнили, кто кого. Штраф за сокрытие объектов обложения подняли с трёхкратного до десятикратного. Сибкрайисполком велел заранее, ещё до всякой проверки, оштрафовать в каждом районе 10–15 кулацких хозяйств, чтобы эти штрафы служили, по формулировке документа, предупреждением для основной массы плательщиков (Ильиных, с. 186). На местах штрафовали по 40–100 хозяйств на район и не разбирали, кулаки это или нет (Ильиных, с. 186–187). В сентябре Совнарком ограничил рост налога, кратность штрафа и самообложение. Сумма налога в Сибири всё равно выросла на 56% (Ильиных, с. 187–188).

Хлебный рынок перестраивали в ту же сторону. Создали «Союзхлеб», в Сибири — на базе Сибторга, и ввели натуральный гарнцевый сбор, то есть плату за помол зерном (Ильиных, с. 189–190). 10 августа Сибкрайком наметил план в 105 миллионов пудов. Округа насчитали у себя только 97,8 миллиона, и их одёрнули за «защиту преуменьшенных планов». Наркомторг утвердил 108 миллионов (Ильиных, с. 191–193). 14 сентября краевая прокуратура и суд разослали циркуляр: агитацию против сдачи хлеба квалифицировать по статье 58/10, то есть как контрреволюцию (Ильиных, с. 192). В августе край выполнил месячный план на 22%, в сентябре — на 260%, а октябрь стал рекордным. К 1 января 1929 года Сибирь собрала 69,5 миллиона пудов, на 55% больше, чем годом раньше (Ильиных, с. 194–199).

Беда пришла не из Сибири. На юге страны случился недород, и по Союзу хлеба собрали на 21% меньше прошлогоднего. В Брянской и Смоленской губерниях ввели хлебные карточки (Ильиных, с. 201). Бухарин, Рыков и Томский предлагали закупить зерно за границей. Сталин отказал (Ильиных, с. 202–203). Ввоз хлеба, добавим мы, означал бы признать, что деревня, которую обвиняли в саботаже, просто не может дать больше. Оставалась Сибирь с её урожаем. Ей дали самое большое в СССР задание (Ильиных, с. 197). Из гарнцевого сбора край выторговал 15% на нужды бедноты (Ильиных, с. 197). 29 ноября ЦК и Совнарком потребовали «вовлечения сельской бедноты» в заготовки, и Сибкрайком велел собрать к 1 января 80% годового плана. Этого не сделали, и итоги объявили неудовлетворительными (Ильиных, с. 198, 201). В сводке ОГПУ от 4 января 1929 года местные работники жаловались, что от них требуют невозможного (Ильиных, с. 203). 17 января Политбюро подняло сибирский план со 105 до 115 миллионов пудов, а край «для страховки» довёл его до 121,7 миллиона (Ильиных, с. 203–204). Так край, лучше всех выполнявший план, получил за это новый план. Успех Сибири сделал её главным донором, а значит, и главной целью.

Государство, которое само держит урожай ради цены, в эти годы существовало — только на другом континенте и в обратную сторону. В декабре 1924 года штат Сан-Паулу учредил Институт постоянной защиты кофе. Через «регулирующие склады» он придерживал урожай у побережья, выпускал его в порт Сантус малыми партиями и давал плантаторам кредит под лежащие мешки. Цена держалась высокой, плантации росли, склады наполнялись. В октябре 1929 года грянул биржевой крах, кредиты кончились, и цены на кофе рухнули. Через два года бразильское правительство начало сжигать нераспроданный кофе миллионами мешков. Бразилия показывает, чем кончается регулирование цены, оторванное от покупателя. Но в Сан-Паулу государство придерживало урожай в интересах тех, кто его вырастил. В Сибири за то же самое — придержать хлеб до лучшей цены — крестьянина судили. Разница в том, для кого работала монополия.

Новый, увеличенный план нужно было взять у деревни, которая уже отдала больше, чем годом раньше. В январе 1929 года власть нашла для этого средство, не требовавшее ни судов, ни статьи 107. Это были соседи.

6.2. Чёрные доски

Зимой 1929 года в селе Ребриха Барнаульского округа хозяева, придерживавшие хлеб, получили письма от местного потребительского общества. Смысл был такой: бедняки и честные середняки объявили тебе бойкот, а если ещё не объявили, то объявят (Ильиных, с. 206). Подписи соседей под письмом не было, но угроза шла от их имени. Бойкот — оружие слабых против сильных, оружие ирландских арендаторов против управляющего и индийских крестьян против английских тканей. В сибирской деревне 1929 года его взяло в руки государство и направило против тех, кого само назначило сильными.

Сначала усилили денежный нажим. Предел самообложения подняли до половины сельскохозяйственного налога, паи в кооперацию сделали разными для разных групп, а в деревню повезли водку, чтобы забирать у крестьян деньги ещё и так (Ильиных, с. 204). Округа пошли дальше края: в Канском самообложение довели до 80% налога, в Минусинском для кулаков — до 100%. Превышение оформляли как добровольное согласие, выраженное постановлениями общих собраний (Ильиных, с. 205). Собрание за собранием «добровольно» облагало само себя, потому что за отказ ждал бойкот.

Механику бойкота Ильиных восстановил по документам. Человека заносили на «чёрную доску» и объявляли врагом советской власти. Его исключали из кооперации, ему переставали продавать товары, не давали угодий, не мололи зерно, не выдавали справок. Кандидатуры «прорабатывали» на собраниях бедноты, пайщиков и на сходах, а «держателям» рассылали письма с угрозами (Ильиных, с. 206). Бийский окружком 18 января 1929 года назвал всё это откровенно: организация общественной травли крупных держателей хлеба (Ильиных, с. 206–207). К бойкоту прибавлялись хлебные демонстрации и карнавалы, на которых жгли чучела «кулаков» (Ильиных, с. 207). Прямых директив центра на этот счёт Ильиных не нашёл. Ориентиром служила «Правда», которая расписывала опыт Харьковщины и Татарии (Ильиных, с. 207). Бюро Сибкрайкома 17 января узаконило бойкот: имена держателей печатать в газетах, исключать их из кооперации, отказывать им в дефицитных товарах (Ильиных, с. 208). Телеграмма 31 января уточнила главное. Бойкот нельзя объявлять «бюрократическими приказами» председателя сельсовета, его должны объявлять массовые собрания (Ильиных, с. 208). Власть хотела не просто наказать, а сделать это руками соседей. 15 февраля задали норму: три–пять хозяйств на село. Село, которое «срывало» заготовки, целиком лишали товаров (Ильиных, с. 208).

На местах эти директивы поняли, по словам Ильиных, как разрешение на всё (Ильиных, с. 209). Самым громким стал Покровский район Рубцовского округа. В селе Усть-Козлуха устроили карнавал с чёрными флагами, и большинство выставленных на позор «держателей» оказались середняками. Во Второй Карповке группа бедняков, назвавшая себя «Гужтруд», — «продовольственный отряд Советской власти» — ходила по амбарам и грабила их. Ворота «держателей» мазали дёгтем, собравшуюся толпу поливали из пожарной машины (Ильиных, с. 209–210). Бедняки из «Гужтруда» не были ни революционерами, ни бандитами в обычном смысле. Это были люди, которым власть объявила, что соседский хлеб — законная добыча, если отнять его от имени государства. Власть быстро поняла, что такая самодеятельность ей не нужна. 12–15 февраля статьи 107 и 58/10 запретили применять как средство заготовок, Покровский райком распустили (Ильиных, с. 209). Бедноте позволяли травить соседей по разнарядке, но не по собственному почину.

Не все в краевом аппарате принимали эту практику. Член краевой контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции В. С. Калашников назвал новое «выявление» кулаков сползанием на методы чрезвычайных мер. На следующих выборах его не переизбрали (Ильиных, с. 211). Сырцов тем временем хвалил Рубцовский округ за «чистку» деревенских коммунистов (Ильиных, с. 214). Те, кто сомневался, уходили из аппарата, а те, кто нажимал, в нём оставались.

Результат оказался обратным ожидаемому. В январе 1929 года заготовки в Сибири упали на 51%, в феврале — ещё на 14% (Ильиных, с. 211). Бойкотируемые возили зерно молоть в соседние сёла, где их не знали (Ильиных, с. 212). Деревенские связи — родство, свойство, давние знакомства — оказались прочнее, чем рассчитывали в крайкоме. Соседи травили по приказу, но молоть зерно в другом селе помогала родня, и это система предусмотреть не могла.

Отлучение от общины как способ сломить непокорных испробовали в те же годы и в Кении. В 1929 году шотландская пресвитерианская миссия у кикуйю потребовала, чтобы африканские члены церкви, учителя миссионерских школ и родители учеников письменно отреклись от женского обрезания, а вместе с ним и от Центральной ассоциации кикуйю, которая этот обычай защищала. Отказавшихся отлучали от церкви, учителей увольняли, детей не пускали в школы. Миссия думала, что общину можно перевоспитать, исключая её членов из того, без чего они якобы не проживут. Ответ оказался неожиданным. Кикуйю пели насмешливые песни о миссионерах, и колониальные власти их запретили. А тысячи людей ушли из миссий и начали строить собственные, независимые школы и церкви. Что думать о самом обычае — отдельный вопрос, и миссионеры имели основания его осуждать. Но способ они выбрали тот же, что и сибирские крайкомы: отрезать человека от общих благ, пока он не подчинится. Кикуйю на это ответили своими школами. Сибирские крестьяне — соседней мельницей.

Бойкот провалился, и в крае это поняли. Нужен был способ, при котором деревня сама выдаст хлеб и сама назовёт тех, с кого его брать, но так, чтобы никто не мог сказать, что это приказ. Его искали в феврале 1929 года на краевой партийной конференции.

6.3. Сход без воли: рождение метода

В конце февраля 1929 года в Новосибирске собралась IV краевая партийная конференция. Делегаты спорили о том, как взять хлеб у деревни, которая перестала его везти. Снизу настаивали: хлеб удастся заготовить только тогда, когда пойдут по амбарам (Ильиных, с. 215). Предлагали разное. Стриковский, глава краевого кооперативного союза, — «кооперативную развёрстку» через собрания пайщиков. Горбунов из Канского округа — отбирать у держателей хлеба землю по статье Земельного кодекса (Ильиных, с. 215–216). Самым продуманным оказалось предложение Н. П. Крылова из Каменского окружкома. Он назвал его «демократической развёрсткой». Сход сам принимает план для своего села, сам выявляет держателей хлеба и сам раскладывает на них задания. Слово «развёрстка» конференция отвергла резко (Ильиных, с. 216): оно слишком напоминало 1920 год. Через месяц само предложение вернулось — уже без названия.

Краевое руководство тем временем просило у Москвы права на открытое принуждение. На той же конференции Сырцов и Эйхе выдвинули идею принудительного займа в 10–15 миллионов пудов (Ильиных, с. 215). 27 февраля в Политбюро ушла телеграмма: заём в 15–18 миллионов пудов взять с 6–8% дворов. Тех, кто откажется, штрафовать в пятикратном размере стоимости несданного хлеба, в отдельных случаях — конфисковать имущество и высылать на три года. Десятую часть изъятого отдать бедноте (Ильиных, с. 217). Политбюро отказало (Ильиных, с. 217). Отказ объяснил сам Сталин: такой заём обязательно выродится в сплошную конфискацию (Ильиных, с. 218). Генеральный секретарь был не мягче сибиряков. Он просто понимал лучше их, как это будет выглядеть. Конфискацию нельзя было называть конфискацией. Её нужно было назвать волей народа.

Нужную форму нашли на Урале. 17 января уральский план подняли с 42 до 49 миллионов пудов (Ильиных, с. 220). Ещё 25 января курганский работник Баландин называл раскладку плана по дворам на сходах буквально неправомочной (Ильиных, с. 220). Через две недели, с 11 февраля, областной торговый отдел и окружкомы Челябинска и Ишима «как опыт» стали доводить планы до сельсоветов и общин. Задания обсуждали на сходах, на собраниях бедноты, женщин и молодёжи. Комиссии содействия хлебозаготовкам выявляли «злостных зажимщиков», объявляли им бойкот и передавали материалы в ОГПУ (Ильиных, с. 220–221). Крестьяне ответили «подачкой» — сдали немного, чтобы отстали. Тогда власть перешла к подворной разверстке (Ильиных, с. 221). Шадринский окружком 8 марта расписал порядок. Середняки сдают хлеб «красными обозами», не меньше двух центнеров со двора. С зажиточных берут методом «общественного и экономического воздействия». Беднота из плана исключена. Задания по дворам определяет комиссия содействия (Ильиных, с. 221–222). В Курганском округе сбор за пятидневку вырос с 94 до 358 тысяч пудов (Ильиных, с. 222). 13 марта в присутствии секретаря ЦК Лазаря Кагановича бюро обкома распространило метод на всю Уральскую область. Главная формула звучала так: открытая инициатива должна принадлежать не представителям хлебозаготовительных организаций или органов власти, а исходить от общественных организаций — группы бедноты, актива (Ильиных, с. 222–223).

В этой фразе и состоит весь метод. Ильиных подчёркивает, что принципиально нового в нём было одно: инициатива приписывалась «общественности», и это позволяло скрыть чрезвычайный характер меры (Ильиных, с. 223). По его наблюдению, это и было предложение Крылова, лишившееся неприемлемого названия (Ильиных, с. 223). Рыков сразу увидел здесь замаскированную попытку перехода к чрезвычайным мерам (Ильиных, с. 224). 20 марта 1929 года Политбюро, вопреки решительным возражениям Бухарина, Рыкова и Томского, одобрило новый метод для Урала, Сибири и Казахстана (Ильиных, с. 225). Японский историк Ю. Таниучи нашёл в архиве это постановление. Подворную разверстку с основной нагрузкой на «кулацкую верхушку» предписывалось изображать как инициативу самого схода (Ильиных, с. 15). Рыков потом вспоминал на пленуме, как его уверяли, что всё сделает «общественность», а власть останется в стороне. Он ответил, что это совершенно невозможно (Ильиных, с. 262).

Сибирь получила метод и сразу сделала его жёстче. Резолюция бюро Сибкрайкома от 21 марта ввела твёрдые задания селениям «в порядке добровольном», а директива от 22 марта распространила их с «кулацкой верхушки» на «кулацко-зажиточную часть» деревни, то есть на зажиточных середняков. За невыполнение задания самообложение увеличивали на сумму от двух- до пятикратной цены несданного хлеба. Если на сход не собирался кворум, в тот же день созывали повторный сход, правомочный при любом числе присутствующих (Ильиных, с. 225–226). Эту норму, введённую в 1928 году, осенью отменили, а теперь вернули (Ильиных, с. 227). Пятикратный штраф взяли из статей 60–62 Уголовного кодекса, предел самообложения подняли с четверти до половины налога (Ильиных, с. 226–227). Сталин назвал метод «урало-сибирским» (Ильиных, с. 227), и это название справедливо: Урал дал форму, Сибирь — жёсткость.

22 марта газета «Советская Сибирь» рассказала читателям, как родился метод. В селе Завьялово Новосибирского округа сход по почину бедноты возложил на кулаков 65% остатка плана, а оставшиеся 35% середняки разделили между собой. Двух самых упорных обложили в пятикратном размере, и хлеб нашёлся (Ильиных, с. 227–228). Ильиных разобрал эту историю и показал, что перед нами пропагандистское прикрытие решения Политбюро. Сход не мог пройти 21 марта, если директива ушла только 22-го. Сёл с названием Завьялово в округе было два, и район газета умышленно не указала. Статья была скрытой директивой, которая сообщала местам нужную пропорцию: 65 на 35 (Ильиных, с. 229). Барнаульский окружком потом требовал возлагать на зажиточных от двух третей до трёх четвертей плана (Ильиных, с. 263). Завьяловский сход, вероятно, никогда не собирался. Но этот несуществующий сход стал образцом для тысяч настоящих.

Областники XIX века верили, что сибирская община и её сход — зародыш будущего самоуправления края, то, на чём вырастет областная дума. Анархисты видели в мирском сходе живой пример того, как люди решают общие дела без начальства. Урало-сибирский метод взял именно этот орган и сделал из него ширму для реквизиции. Сход по-прежнему собирался, голосовал, избирал комиссию. Но решал он уже не то, давать ли хлеб, а то, кто его даст. Власть переложила на общину выбор жертвы и вместе с ним ответственность. Крестьянин, которого раздевали по решению схода, видел перед собой не уполномоченного из города, а соседей, поднявших руки. Хуже прямого насилия только насилие, которое заставляют совершать самих пострадавших. Язык народовластия — «инициатива», «воля общего собрания», «самообязательство» — стал языком изъятия. Отмыть его потом оказалось труднее, чем вернуть отобранный хлеб.

Превращать «традиционные» институты в орудие администрации умели и колониальные власти. В Южно-Африканском Союзе правительство Герцога провело в 1927 году закон об управлении туземцами. Генерал-губернатор стал «верховным вождём» всех африканцев в Натале, Трансваале и Оранжевой провинции. Он мог назначать и смещать вождей, по своему усмотрению делить и сливать племена, переселять их, управлять прокламациями. Вождь оставался вождём и говорил от имени племени, но назначало его и диктовало ему правительство в Претории. «Обычное право» превратилось в удобный способ управлять, не давая людям гражданских прав. Южноафриканские власти называли это уважением к традиции. Сибирские — опорой на инициативу бедноты. В обоих случаях от общинного самоуправления оставалась только оболочка, которой пользовалось государство.

Метод утвердили в Москве и украсили завьяловской легендой. Теперь его предстояло применить к живым сёлам. Первые же недели показали, что деревня не собирается играть отведённую ей роль.

6.4. Пятикратка и Михайловское

11 апреля 1929 года к сельсовету села Михайловского Бийского округа пришли около девятисот человек. Семьсот из них были женщины. Накануне власти опечатали амбары тридцати хлебодержателей — пятнадцать из них были середняками — и арестовали шестерых. Толпа человек в четыреста освободила арестованных. Теперь собрался весь народ. Люди избрали президиум и приняли десять требований: прекратить заготовки, вернуть хлеб и мельницы, снять бойкоты, разогнать коммуны, вернуть права лишенцам. Кричали: «Долой Советскую власть». Председателя сельской комиссии содействия, коммуниста Алексинцева, и его жену избили. Лошадь, которую раньше забрали в коммуну, вернули прежнему хозяину — «от имени народа». По донесению, беднота и батраки в большинстве своём принимали участие. 12 апреля выступление подавил отряд милиции, четырнадцать «кулаков-лишенцев» арестовали, а Ягода потребовал изъять «зачинщиков» (Ильиных, с. 238–240). Ильиных называет михайловские требования программой движения крестьян против аграрной политики большевистского режима (Ильиных, с. 239). Мы согласимся и добавим, что это была программа, принятая так, как принимал решения настоящий сход, — всем народом, с избранным президиумом и по пунктам. Власть три недели изображала волю схода, а в Михайловском сход высказал свою волю на самом деле.

Чтобы понять, против чего восстало Михайловское, посмотрим, как метод работал в одном районе. 22 марта в Новосибирском округе создали «пятёрку» с участием заместителя полпреда ОГПУ. 23–24 марта уполномоченные выехали по районам, а дополнительные указания, как сказано в отчёте, пересылались по телефону без всякой задержки. В Бердском районе действовала своя «тройка». 26 марта прошли собрания партийных ячеек и бедноты, 27–28-го — общие сходы, и за три дня план разложили по дворам. Срок выполнения назначили на 15 апреля (Ильиных, с. 229–231). Главным орудием стала пятикратка — штраф в пятикратном размере стоимости несданного хлеба, который взыскивали бесспорно, в течение трёх дней. Половина поступлений шла в фонды комитетов крестьянской общественной взаимопомощи на кредиты бедноте (Ильиных, с. 231). Кресткомы, которые в годы нэпа помогали вдовам и погорельцам (2.2), теперь кормились чужими штрафами. Циркуляр Сибкрайкома от 9 апреля определил порядок взыскания. Сначала распродавали хлеб, включая семенной, потом имущество, а в особо злостных случаях допускалась полная распродажа, кроме домашней обстановки (Ильиных, с. 231). К маю в 13 округах края описали около восьми тысяч хозяйств и распродали имущество 4,2 тысячи (Ильиных, с. 231). Историк В. П. Данилов назвал это «кратирование» новым этапом раскулачивания, и Ильиных с ним согласен (Ильиных, с. 232). До постановления о ликвидации кулачества как класса оставалось почти десять месяцев, а хозяйства уже продавали с молотка.

Бойкот тоже вернулся, теперь как часть метода. Иркутская газета «Власть труда» призывала бойкотировать всех, кто живёт в районе неисправного держателя. Краевой прокурор 30 апреля описывал доски с надписью «здесь живёт враг советской власти», которые бойкотируемый должен был изготовить за свой счёт, карнавалы и комсомольские «похороны кулака» с гробом (Ильиных, с. 234). В селе Тесь Минусинского округа уполномоченный Гречанин водил группы по двадцать–тридцать человек «окуривать» дома держателей махоркой, взятой в потребобществе. В Малой Ине по улицам шла демонстрация в полтораста–двести человек с гармошкой (Ильиных, с. 235). Деревня сложила на это частушку: побьём кулака, разорим середняка (Ильиных, с. 235). Частушка оказалась точнее газет.

Деревня сопротивлялась сходам с самого начала. В сводке Новосибирского окружкома от 7 апреля перечислено, как срывали собрания. На них не являлись или являлись пьяными, кричали, требовали не давать голоса батракам, отказывались голосовать, ругали комиссии. Беднякам из комиссий бросали: голодранцы, вас можно купить за пятак. Держатели говорили спокойно: решайте, а всё равно не повезу. Спрашивали и о главном: а кто мерил у него излишки? (Ильиных, с. 237–238.) Уполномоченный Козьмин рассказывал о посёлке Самарском, откуда предыдущие уполномоченные попросту бежали. Бедноту собрали отдельно, изолировав от нежелательных, собрание тянули до двух часов ночи, и голосовали, по его словам, боязливо, примерно наполовину (Ильиных, с. 237–238). Другой уполномоченный признал, что фактически дело шло о взятии «измором» (Ильиных, с. 238). Так выглядело на деле «общее собрание», которое по газетам добровольно возлагало план на кулаков. В марте Урал увеличил заготовки почти вдвое, а Сибирь собрала на 30% меньше, чем в феврале (Ильиных, с. 236).