КУЛЬТУРНЫЙ ДОМОСЕД (ЭПИКРИС)

Ещё раз подчеркну важный для последующих выводов момент: сам эксперимент берёт начало не в каких-то провокационных инстанциях и не в «плохих» представителях меньшинств. Он рождается в уме и теле каждого «участника сообщества земли», идущего по пути развития привычки, — то есть в каждом из нас: здоровых и больных, добрых и злых, «натуральных» и не очень. Ниже мы попробуем прояснить, каким образом это касается каждого в натуральном выражении.

2020 год представляется идеальным временем для удачного начала — и завершения — экспериментов антагониста. Что значит «удачно»? В моём понимании это означает, что конфликт начнёт разрешаться тогда, когда субъект обратится к «художественному» стремлению к личности через «значение естества» и осознанность. Именно это станет результатом эксперимента с меньшинством, которое предстаёт как миниатюра безнравственных толков о «реальности большинства». Тогда, наконец, можно будет занять истинную позицию в вопросе о счастье. Его значение — основа смысла бытия в текущем времени и пространстве для каждого индивида; оно являет собой Абсолют, свершаемый жизнью.

Развивая принципы естества, возможно, появится первый настоящий проводник новой этики — но уже в расширенной форме понятия любви, свободной от невежества, грязи и насилия с любой стороны. Так сможет проявиться феномен счастья с каждой стороны обозначенного эксперимента. (Возможно!)

Основа определения смысла вовлечённости каждого в процесс «культуризации» исходит из того, что наиболее открытые и чувствительные сущности первыми попадают под влияние негативного фактора общественного невежества: они становятся его жертвой и остаются в этом состоянии до тех пор, пока общество не изменит свой нравственный принцип в поведении субъекта. А значит, пока в невежество вовлекаются незащищённые и наиболее восприимчивые элементы общества, счастье не может быть достигнуто никем и ни для кого в полной мере — пока творится несчастье. Следовательно, есть человеческий материал, ради которого стоит трудиться — ради собственного счастья. Возможно, он наделён более чувствительными свойствами, важными для последующих «настроек» социума. Нынешнее общество не может раскрыть в себе эти свойства, ожесточаясь под влиянием привычки.

Особенно важно учитывать процессы, которые сегодня уже достигают уровня доминирования в общественных правах на искажение — в частности, со стороны представителей ЛГБТ-сообщества. Собственно, это и служит маркером готовности субъекта общества к переменам: он хочет меняться, но не знает, как и за что взяться. Уходя в протест, он подхватывается подобными сообществами.

Что ещё крайне важно понять большинству сегодня (прежде чем действовать в контексте нравственности и этики), так это то, на каких нравственных основаниях, ставящих данное сообщество в отрицание, существует само общество большинства. И только тогда, опираясь на принципы и законы сотворчества большинства, сообщества меньшинств смогут вновь войти в общество, став с ним единым целым. Речь здесь идёт не о потворстве, а об организации общего морально-этического настроя всех категорий общества.

В частности, речь идёт об отдельных привычках каждого — от простых, которые будто бы невинны, но именно с них начинается падение нравственности, до серьёзных, наносящих вред телу, психике и здоровью организма в целом. Искажения действительности формируются через отношение к развитию вредных привычек, которые приводят к реальным последствиям для каждого страдающего существа — пусть даже оно кажется себе невинным.

Дело здесь в собственном устройстве морали и правды каждого такого «невинного» субъекта. Учитывая искажённую систему общественного мышления, построенную на лжи самому себе, любое — и особенно правдивое — действие вызывает сопротивление там, где успели устояться так называемые «новые моральные категории», связанные с критерием лени и её «надстройкой» моральности свободы. Никто не вправе просто запретить что-либо, отняв то, что мы когда-то сами с радостью приняли — у того, кто лишь показал нам уже существующую в нас зависимость от привычки и желаний.

Теперь даже положительное влияние на представление о свободе общего толка (например, связанное со здоровьем) будет восприниматься большинством как стремление к усреднению «норм свободы» через запреты. А меньшинством любая подобная критика будет восприниматься как запрет: они парируют её правом и свободой выбора, а также «естественной потребностью» в том, что ошибочно называют любовью. Всё это, с обеих позиций, является заблуждением и лишь аргументирует точку зрения, согласно которой все прекрасные требования, выстроенные на примерах нравственности и высокой духовности, не имеют ничего общего с реальностью — какими бы аргументами ни обменивались представители разных сторон. Всё в этой полемике предстаёт как ложь.

Здесь уместно заметить, что в отношении реального и правдивого сегодня, по этой логике, «существует» только гомосексуализм — в своём проявлении, натурально, но никак не нравственность, к которой пытается апеллировать большинство. А значит, большинство трактует понятия свободы и любви так же невежественно и грубо, как и меньшинство, не понимая их истинного значения.

На мой взгляд, здесь очевиден казус: у большинства нет своего качественного, реально существующего примера в сегодняшней действительности — такого, который можно было бы предъявить как морально-этический аргумент. Большинство не может выставить личный пример в обыденности, способный опровергнуть любое ненормальное допущение в рамках свободного общества, живущего в осознанности и в согласии с законами естества природы. То поведение со своим телом, которое можно наблюдать повсеместно в большинстве, доказывает сказанное лучше, чем сотни текстов.

Любое соответствие образа подобию и есть основа для претерпевания и для формирования рождающейся категории отношений — источника нравственности. В той же степени и позиция меньшинства законно требует прав как существующий пример общей для себя морали — в том числе в отношении безнравственного обращения с телом. Главенствующее большинство может взять это за основное требование к меньшинству — с позиции грубой безнравственности, к которой оно само не готово подступить, отталкиваясь от здравого смысла. Именно этим большинство сегодня качественно отличается от общего толка, «ворожённого» выше в его безнравственности, — и этим же пользуется, уличая в безнравственности меньшинство. Но при этом не меняя собственных требований на какой-либо качественный рост в себе — что снова искажает суть нравственности.

Получается, что наличие «примера» низкого качества не даёт ни одной из сторон права возводить догму об отсутствии этого примера и лишь доказывает обоснованность проявляемого дурного с обеих сторон. Поскольку ни одна из сторон не обладает качествами, позволяющими создать догму об искоренении некачественного примера в самом себе, она и не владеет значением нравственности — а лишь призывает к ней, прикрывая собственное ничтожество перед тем, о чём пытается говорить.

(Как выйти из этого нравственного тупика, будем придумывать дальше.)

А пока продолжим: собственный образ идеи свободы у меньшинства сформирован на уровне удовольствий, вытекающих из характера поведения в отношении тела. Он представляет тезис обоснования своей свободы и натурально подаёт это искажение как вид любви. Такое положение делает теоретическое разрешение вопроса невозможным. Аргументированное поведение, представляющее своё понятие любви на уровне провокации, будет сохранять силу до тех пор, пока не произойдёт натуральная качественная перемена в большинстве. Без компромиссов со стороны большинства направлены сегодня действия меньшинства: они провоцируют большинство всеми доступными методами, указывая на искажение — и при этом искажаясь в собственном существе.

Отсюда я делаю личное умозаключение: нет никакого внешнего сообщества или насильственной силы, от которой бежит большинство, — есть лишь неестественное, латентное поведение самого общественного субъекта, живущего по двойным стандартам в контексте правды и допущений, связанных с привычкой удовлетворять себя.

Я считаю, что сегодня можно справедливо приравнять к гомосексуализму (в лёгкой степени) курение сигарет, распитие алкоголя, потакание излишествам в еде и прочие наркотические зависимости. В совокупности они образуют такое же искажение по отношению к естеству и морали в обращении с телом — от меньшего к большему. Это можно рассматривать как пропаганду педерастии в самом себе и в каждом, кто зависим хотя бы от одной пагубной привычки. Об этом и хочется сказать далее.

Сегодняшнее «общество» переживает катарсис унижения через разного рода отклонения: зрелый субъект ведёт себя в существе ребёнка. Значит, пора заострять тему не через обвинение кого-то конкретного во лжи и безнравственности, а через выведение на свет самого перекоса — таким, какой он есть. Нужно проявлять все сопутствующие этому отклонению элементы, исходящие из самого субъекта, который допускает даже неприличную брань в присутствии других как норму обращения.

Всё это не является чем-то запредельным или невозможным: оно существует как отражение определённых состояний, возникающих в виде обусловленных реакций — из недовольства собственным пониманием жизни, то есть из необразованности перед ней, из «опущения».

С позиции излагающего мысль это означает: сам факт появления нового значения в отношениях однородных полов на уровне идеологий свободы и любви, транслируемых меньшинством, коренится в искажении поведения субъекта общества. Основой этого искажения служит диссонанс между моралью и действительностью — во всех начальных процессах воспитания. То есть «качественный» пример не способен передавать правдивые сведения о морали и свободе.

В то время как субъект формирует своё отношение к миру вообще и к морали в частности, он руководствуется собственной формой морали, которая рождается не из образования, а из подражательного воспитания — черпаемого где придётся, вне какой-либо нравственной конституции общества. Точнее говоря, по причине полного отсутствия такой конституции. Раз её нет, процесс разложения уже запущен — и не может привести ни к чему иному, кроме смешанного чувства утраченного понятия свободы, которое приходится компенсировать протестом. Неважно, против чего и в какой форме — главное, выразить себя.

Форма этого протеста, поданная как идеология любви, очень удобна: она основана на свободе в удовольствии. Но значение счастья в сопряжении с такой идеологией остаётся непознанным и, по сути, недостижимым феноменом.

Сегодня всё воспитание зависит от скорости достижения действенного результата: что быстрее, без усилий, страха, страдания и ответственности можно достать, потрогать, присвоить — то и становится образцом для подражания. Это и есть то, что понимается как «счастье»: счастье в подражании удовольствиям, доступное каждому. Оно заключено в простоте извращения настоящих свойств счастья, которые рождаются в труде.

Посмотрите хотя бы на то, что делает смартфон в руках малыша, занимая его в то время, когда с ним должны быть родители. Это и есть тот самый немедленный и желанный результат — в форме безучастия.

Искусство

Первым в обойме инструментов распространения идеологии безнравственного отношения к живому находится «искусство» как институция, которая уводит субъект в вымышленный мир, наполненный иллюзиями успеха и независимости перед ответственностью, — взращивая в нём эгоизм. Это был первый шаг к гомосексуализму. Сегодня — уже просто форма определения отношения к живому. Художник от искусства — это тот же гомосексуалист, в полном значении искусственной этики по отношению к жизни.

Если очень просто выразить состояние дел касательно образования в действительности, являющего искусством, то можно резюмировать всё вышесказанное так: «В книжке — одно, в действительности — другое», в смысле натуральной цели существа в созидании. Хотя до того, чтобы и в книжке было то же самое, осталось, по видимости, совсем недолго — учитывая развитие педерастии во все сферы знаний, от «создания мира» до «причастия в науке». Но ведь и правда: так не бывает, когда образ действительности, выраженный «институцией прекрасного» со всеми (не)допустимыми нормами поведения, существует как яркая матрица действительности.

Сама по себе восстающая против естества своей наглядной «свободой», она может быть менее обоснована субъектом как модель поведения в достижении обещанного, чем та нравственная основа, в которой всего этого нет — как и самой основы в проявлении. Именно «искусство» сегодня создаёт сильную дополненную реальность с её ответвлениями и видами для суждения субъектом о понятии «свобода» или «допущение», а также о цели существа в обретении счастья в его искусственном статусе: художника от институции — как пример. Жизнь такого, по мнению самой институции, должна включать в себя все составляющие гедонистического существования.

Но всё может быть преодолено — как и гомосексуализм, разврат и насилие над телом, — поскольку это существует в единственном положении общественного невежества в потреблении, обоснованного миллионы раз похотью перед плотью, значениями искусства. Но только в случае, если будут приняты общие категории нравственности для всего единственного большинства, искоренившего в себе безнравственность субъекта меньшинства, начав с употребления и разврата в потреблении. Станут возможны категории, которые и впредь продолжат проявляться в этом тексте — правда, пока натурально существующие в виде мысли самого автора.

И если, всё же, очистив себя от тяги к дурным привычкам, наполнив «новыми» качествами сами привычки, сможем преодолеть невежество качеством «МЫ», исходящего от знания правды в частном и целом, — сможем вернуть искусству его истинное значение в идее его предназначения. А именно: не как знамени упадка и деградации, а как формы, олицетворяющей развитие души человека, укореняющейся в творце. «Искусство есть побочный маркер хода такого её развития». Так, собственно, повторюсь, некогда и воплощалась идея искусства в творце.

Парадокс

Форма общественного меньшинства, исходящая из категорий, постулируемых большинством как недопустимые или даже невозможные, по моему мнению, возникает из неконтролируемого проявления ложного эго конкретного субъекта — как следствие необразованности в контексте нравственности, обретающего форму предрассудков о предназначении и счастье в опыте с «искусством» субъекта большинства.

Постулируя ложные теории о допущении в стиле искусства, тем же большинством воплощается антагонизм естества: транслируя своим произведением в действительность образы возможных допущений собственной эстетикой действительности, существующей натурально только в субъективном поле, — пока не обращается в реальность только что озвученным средством. До этого момента, повторюсь, становясь реальным примером допущения в предмете «искусства» большинства, оно оказывается вестником воплощения в действительности отклонений от норм морали. Произведение становится проводником идеи для реализации допущений как форм развития. Вследствие чего само существо субъекта становится таким произведением.

В чём и заключена идея антагониста произведения для такого меньшинства как инструмента познания, в моём понимании: «Выражающее общее невежество перед естеством природы для представления большинству его же форм развития». В этом и состоит невозможность и сам парадокс меньшинства в большинстве, борющегося за то, что большинство считает неприемлемым с точки зрения морали естества.

Новый парадокс — старая обусловленность: допущение принимается условным большинством как феномен, основывающийся на теории от «институции искусства», переходящий в искусственный объект, а затем и в объект реальный, самостоятельно физически проявляющийся. Соответственно, уже сегодня тут будет прав тот, кто докажет нормальность данного положения для большинства, находясь на основании эстетики «институции искусства», используя готовый объект реальности, постулируя всё новой эстетикой. Так рождается ещё одна теория о допущении в морали большинства. В следующем воплощении — уже отправляясь от воспитания субъекта такой эстетикой в формировании субъекта большинства. Что, в моём понимании, невозможно допустить в здравом смысле.

Из чего лично я прихожу к выводу, что возникновение такой «институции как искусство», «на основе искусства» есть строгая провокация естества через формы вовлечения к искусственному самоопределению субъекта — навязанная практикой развития антагонизма, где результат его действия восходит в мораль: «Занятие искусством есть невежество перед жизнью».

Естественно, я дополню: «Допущение основывается самим большинством, поддерживающим своё же искусство как необходимую форму для развития общества», — что ещё раз подтверждает парадокс «легализации невежества в искусстве самим же обществом, „борющимся“ за нравственность». Пытаясь оправдаться перед меньшинством, оно использует его же метод прокламаций об утраченных вещах в их значении и понимании, не говоря уже о свойствах.

Сохраняя «искусство» в значениях наивысшей эстетики, беря за основу не искусство, а слово «искусство», или, сказать честнее, пародию на него в действии, используя метод прокламаций, внедряя который, само большинство и создаёт ту ложь, ведущую к меньшинствам, заслоняясь такой пародией на прекрасное. Тратя огромные средства и энергию на поддержание «институции искусства».

Думаю, исходя из требований институции к её содержанию, уже можно говорить в пользу искусственности в значении ненастоящего: всё искусственное требует больших энергетических затрат для поддержания его свойств в живой природе. Тем более что своим вовлечением ты должен будешь стать зависимым от мнения институции — мнения, которое, в свою очередь, в значении природы бесполезно и быстро погибает без затрат на него. Высвобождая энергию, вернув назад которую, можно быстро определить момент правды: «Главное свойство сегодняшней диалектики там, где сам субъект — индивид — человек, а не то, что каждый пытается волочить за собой сегодня в виде объекта искусственного произведения себя, в принципе».

«Теперь время для творчества означает личное нравственное воспитание». Так запускается переформация социума через себя и каждого «нового художника действительности», вместе с которым ты начинаешь создавать действительность в соответствии с благом каждого.

Но правдой сегодняшнего общественного института в свойстве организации сообщается вот что: «У стремящегося к искусству общества здравого смысла нет нигде — ни у большинства, ни у меньшинства». А значит, есть плодотворная почва для работы сил антагониста, так как сегодня институция и есть эта сила, удерживающая каждого, кто верит в неё как в истинный смысл — значение творчества. С точки зрения которого тут и смотрим на вещи — тем более, где речь идёт о чистом творчестве, переходящем из результата личного наблюдения за своей действительностью, чем, собственно, и является представляющийся перед тобой текст.

А если у всего происходящего есть иной смысл, то он от меня скрыт. И я бы хотел спросить тебя: открой мне его. Только другими сопутствующими средствами примеров относительно счастья в свободе меньшинства и его критериев, опровергающих неестественность нахождения в реальности отдельно от большинства. Но при выведении спорных точек зрения не исключай, пожалуйста, себя из нахождения в связи удовольствий и безнравственных допущений — раз ты художник.

Ну а если всё ок, то в таком случае сам критерий неестественности, а также естественности течения существа в субъекте, на мой взгляд, от искусства до меньшинств в значении нравственного толка уже явлен озвученным выше парадоксом. Пока ты пытаешься вспомнить, о чём шла речь только что, я скажу: «Мы ещё вернёмся к парадоксу закреплённой темы, потому как это не только парадокс, но ещё и закон в парадоксе».

Художник современности

Для такого свобода равна погоне за удовольствиями, которая переходит в смысл жизни субъекта, оставляя после себя только гнев от их нехватки. Оно — ложное — бежит до протеста, в котором обычно субъект обвиняет кого-то в том, что с ним происходит, не понимая, что это он сам и есть, и всё то, что не может быть приемлемым применительно к нему самому.

Так работает «инфернал пристрастий», привычек каждого, которые не дают понять важный критерий в строении действительности, а уж тем более реальности: именно идею безопасности, строящуюся на воле человека! Что это значит? Блокируя волю размягчением привычки, страдает качество морали ответственности перед телом — за счёт вовлечения индивида в категорию подражания успеху, который тесно связан с возможностью автоматически допускать целый спектр свойств, подводящих к выходу из естества, приводя подобное искусству через нас самих, находя в нас гения, разрешающего себе многое.

Обычно это формы влияния на организм — от алкоголя, сигарет, наркотиков, секса и анального секса до еды — хотя пища в этом списке первая, но мы рассматриваем не первую стадию вовлечения — как поощрение гениального без воли. Список поощрений огромный, и он развивается подобно течениям искусства: «Спектр поощрений за извращение над красотой естества антагонистом восходит аж к духовному, выражаясь подобием религий».

Подобно синтетическим состояниям под веществами, рождающим аллегории на бытие, рассуждения о таланте начинают переходить в искусственный предмет, транслируясь в критерий искусственного таланта, становясь предметом подражания, пропагандируя образ действительной среды с детства — полной неудовлетворения, жалости и жестокости по отношению к каждому, пытающемуся отыскать искусственный талант в себе. Так формируется институция новой эстетики определения красоты, поскольку на большее в созидании мы уже не способны — только на искусство и успех в нём таланта, а значит, мы и есть боги себе.

Мы начинаем подражать искусству, вдумайтесь, — искусству, теряя себя, выстраивая новые социальные отношения — «искажённые новой эстетикой, узурпацией естества талантом». «Новые моральные принципы и правила поведения для связи с миром внедряются в само существо, определяющее суть естества жизни, через медиатор действительности», выбранный институцией художника от искусства, которым стремится показаться большинство сегодня. Да, им действительно является большинство сегодня, пользуясь стратегией, где всяк и каждый стремится познать мир под веществами, проявив такой мир в себе, демонстрируя в образе жизни.

Ответь, пожалуйста: «Хоть кто-нибудь познал мир без веществ?» Никто не скажет, какой он. А если этот кто-то и скажет, то это будет отвратительный рассказ субъекта, лишённого допинга счастья. Найдите мне здорового и здравого субъекта от искусства, и это будет достойный памятник мятежнику антагонизма.

При том такой — каждый, берущий побочный эффект своего творчества за основу стремления к значению «художник» от действительного; своим искажённым до боли сознанием мнит себя художником — статусом, на самом деле существующим в критерии «жёсткого его определения»! В реальности же такой работает за гранью добра и зла, в чётком союзе с совестью, что грозит смертью души, если образует повод для уличения его во лжи. Но этого не понимают сегодня новоиспечённые «альтернативщики действительности», почитая всё просто забавой ради хайпа и успеха. Во что, собственно, и превратился в своём значении «художник», теперь распыляющий невежество своим уродством привычки, не понимая сам приведённого значения для себя.

Такие и подобные процессы становления в целеполагании личности также нуждаются в переосмыслении, для чего и проявляется идея о «чистом творчестве».

Тварь

Вот вам и тварь в творении искусственностью!

Как же воплощается ложная культура? Дверью в действительность для неё становится искусственность со своей «разряженной средой», абсолютно дублирующей эстетику в действительности искусственным существом субъекта, самой искусственностью большинства. «Для сущности же, входящей под действие такой эстетики, всё можно объяснить гендерной неустойчивостью, видимо, переходящей во „взрослое состояние“ на фоне травмы, нанесённой пропагандой извращений и жестокостью искусственного большинства».

Противоречие, подобное этому, рождается потому, что такое состояние качества индивида в воззрениях на мораль естества не считывается социумом как репер для преодоления данного искажения, а просто переводится в область болезни, отклонений или же научно обосновывается как феномен организации новых образований от природы, вырастающих в «этическую конституцию допущений». Так оно и есть, правда, без указания авторства.

Целое поколение, выведенное сегодня искусственно, впадает в зависимость от мысли пропаганды, что оно есть такое, какое есть с рождения, и в этом нет ничьей вины, — что и есть ложь большинства перед ответственностью. Никто не хочет разбираться на уровне воспитания: «институция искусства» становится воспитателем, а потому лучше спросить по факту, унизив того, кого породил, ища в предмете искусства талант и не находя в нём саму личность.