РУССКАЯ КУХНЯ ВИПАССАНЫ

…17.08.2019

РУССКАЯ КУХНЯ ВИПАССАНЫ

Существует тут такое чувство: примерно на второй день — а если точнее, то именно на второй, — ты начинаешь замечать самые неистовые пробуждения чего-то очень странного. Оно до боли явно связано с тем, что можно назвать бессилием перед собственным невежеством по отношению к окружающему пространству. Это состояние погружает тебя в бездну обиды и скорби за самого себя, за тварь трепещущую, стоящую в полном бессилии и пытающуюся понять: что стоит за этой обидой? За что ты обижен? На кого?

Ты стоишь, сжимаясь внутри. Уже чувствуешь старого, знакомого предвестника — тот самый пресловутый комок, подступающий к горлу. Это сигнал, торопящий тебя положить этому конец. Ощущение проникает сознание: всё это не нужно тебе, вредно. А всё, что происходит вокруг, кажется лишним, чуждым и ненастоящим для того, кто привык ориентироваться лишь в мире, где звучало слово «любовь».

Так, постепенно, оказавшись тут — в центре всего этого хаоса, — ты начинаешь понимать: начинается выход, спуск в неисчерпаемые глубины собственного самолюбия. Всё, что происходит со мной прямо сейчас, в этот всем известный, но лично переживаемый Второй день, похоже на смесь тяжелых, агрессивных чувств и гнетущих ощущений. Они рождаются из крушения немыслимых заблуждений, заполняя собой пространство и оголяя твой субъект до полного ничтожества.

Ты воплощаешь явление слабого и озлобленного существа, которое пока лишь искусственно проявляется в реальности, оборачивая весь мир против себя. Это тот самый, когда-то готовый «харкать кровью ради успеха», теперь растворился в простом давлении, сдавливающем каждую фибру тела. Это то, что упорно бьётся изнутри о стенки давно треснувшего сосуда, сдавленного жалостью к себе. Теперь это ощущается физически: напряжение пронизывает каждую клетку организма.

Но затем в воздухе начинают звенеть осколки: восставшее царство эго, ума и физической оболочки рушится. Как царь своей земли, ты теряешь власть над собственным разумом. Тебе становится странным и даже необходимым узнать, кто и что делал в тот момент, пока ты механически перемыл посуду для сотни человек. И вот, глядя на всё это издалека, стоя у мойки, ты внезапно забываешь, где находишься, и сам спрашивает себя: «Что я тут делаю?»

Тело реагирует рефлекторно. Уперев запястья в края огромной серебристой чаши из нержавеющей стали, ты давишь всем своим весом. Это прямоугольная ёмкость со странным варевом внутри: горячей водой, грязной посудой и остатками пищи. Всё это приправлено образованиями извивающихся в плоскости жидкости капель, слипающихся границами мыльного янтаря. Они плывут, будто застывшие в воздухе разноцветные круги вздутого моющим средством подсолнечного масла.

Меняя форму, они то похожи на грушу, то на апельсин, то становятся чем-то вовсе несхожим ни с чем, кроме, пожалуй, водяных хороводов мыльных пузырей, танцующих с кружками масла. Теперь они синхронно увлекаются растягивающейся поверхностью воды к воронке у сливного отверстия. Словно парализованный, как глядят в пустоту, смотрел как маслянистые кругляшки улепётывают прочь, словно насмехаясь над смыслами в твоей голове, пугая своей непринужденностью и уносясь к сингулярности земного бытия. Они оставляют тебя стоять на месте, хотя вокруг всё ещё создается новый мир. Эти капли, словно дети, радостно предвкушают побег: они дразнят приятными глазу формами, притворяясь, что не спешат покинуть эту странную емкость. Эту емкость, благодаря которой посуда снова становится идеально чистой — той самой, которая в часы личного усердия становилась такой же отмытой, но до поры вмещала лишь недра мутной смеси.

И вот он, весь напряженный, опираясь на собственные запястья, вроде бы вдавливая их в плоские края чаши. До тех пор, пока конструкция не начнет стонать под давлением веса, умоляя прекратить истязание. Потом ты выдыхаешь и плавно возвращаешься на место, ослабевая. Затем поворачиваешь голову туда, где, наверное, другой человек смотрит так же, видя тот же вопрос, который ты продолжаешь себе задавать: «А что он тут делает? Что мы тут делаем... Что я тут делаю?»

…Не то чтобы я не понимал, чем он занят сейчас — как и я, — но задаться вопросом: «Что мы тут делаем?» — всё равно сложно. Будет ли этот вопрос услышан тем, кто его задал? Или стоит разрешиться ему самому?

— Расскажи лучше, чем занят прямо сейчас. Я так понял, ты посуду моешь?

— Да, так и есть. Работа нехитрая, но порой утомляет своей неорганизованностью. Но ведь, если бы это был мой реальный заработок, условное пропитание, согласился бы я оставаться хоть два дня в таком недоумении? Не из-за бесконечного потока грязной посуды, прибывающей с невероятной интенсивностью ровно три раза в день после готовки. А из-за приема пищи вместе с теми, с кем нельзя говорить; теми, ради кого я здесь. Ради тех, кого я никогда не узнаю и больше нигде не увижу. Так ли это?

И всё же именно сейчас я получаю острые эмоции от того, кем ощущаю себя в рамках этого жизненного опыта. Особенно глядя на себя со стороны в момент прикосновения к этой воде. Так ли это на самом деле, или во всём виновата чертова грязная посуда? Вопрос о своем месте я себе уже задал, да ещё и по-настоящему. Примерно так же, как задавал его и ты в своё время: «Возможно!». Это внезапно осознание себя в новом месте, куда минуту назад ты даже и не собирался попадать.

Торопливое волнение, взгляды по сторонам, принуждение себя не останавливаться и не сомневаться в происходящем. Пока ты еще не знаешь, что дороги назад в этом сне нет. И вот тебе снится: ты — человек в синем полумраке, словно на дне колодца. Ты взираешь в высь и видишь лишь яркий круг, образованный жерлом. Сверху падает плотный луч света, освещая голову и плечи. Ты видишь свое высветленное лицо в темной синеве, всматриваясь в него этим узким лучом. И теперь, когда приближение стало максимальным, нельзя не заметить, как он смотрит вверх, щурясь и взывая к ЭХУ. Он стоит там, откуда доносится вопль, быстро оглядывается во все стороны, пытаясь вспомнить что-то важное. Он ощупывает стены, стараясь рукой найти опору. Но каждый раз его кисть не находит тверди, а будто пронзает плотную синеву полумрака. Эта стена мягкая, тёплая, она разбегается от касания, образуя рябь и переходя в волны. Ты слышишь, как синева движется, покрывая рябью сам воздух. Это и есть голос человека, пока не нашедшего ответа. Лишь один вопрос возник тогда, когда необходимо было начать отвечать на него, чтобы начать рассказ об удивительном опыте продолжительностью год и продолжающемся до сих пор. Где всё снова начнется с вопроса…

«Где я?»

…В эту самую минуту сущность, которую каждый из нас называет «Я», оказывается в самом центре. В центре Земли, Вселенной, а может быть — и Галактики. В центре разума, души или самого Центра.

«Центр» — прекрасное слово, но обретает оно новый смысл только тогда, когда ты начинаешь чувствовать этот самый пункт опоры: место, где множество разрозненных проявлений слито в единое целое. О поиске этого целого и о связи с ним через призму собственного «Я» я веду свой внутренний монолог уже второй день.

Стоя перед огромной чашей, из крана которой непрерывной струёй льётся тёплая вода, или напротив посудомоечной машины, я понимаю: вот уже десять дней, находясь тут, я говорю со своим «Я». Или мое «Я» говорит со мной. А значит — и со всем тем, с кем придется.

— А потом что?

— Потом будет иначе, совсем по-иному. Но не каждому откроется этот разговор. Туда, куда мне предстоит вернуться, нужно приходить внимательнее. Осознанным множеству, двойне, тройне — столько раз, сколько потребует реальность. Ибо пространство ошибок, которое здесь кажется дозволенным, на родине прощается гораздо строже.

Но пока, несмотря ни на какие усилия, моё сознание стремится сорваться куда-то вверх. Его тянет ловушка, подпитываемая внутренней иллюзией просветления. Ум заманивает превосходством, предлагая расцвесть новой личностью. Правда, эта новая форма пока не способна удерживать связь с реальностью, упуская истинное — о нём поговорим позже. Речь идет о том фундаменте, который позволяет задержаться в моменте созидания, не скатываясь в утоление жажды ложного ложным. Ведь, погрузившись в заблуждение относительно собственной духовности, можно потерять ориентиры.

— С чем же субъекту приходится сталкиваться на переходе от бессознательного состояния к осознающему?

— С тем местом, где бессознательное маскируется под просветление.

Чувствуя требования ума — запросы личного Эго на возвышение, — нужно одергивать себя. Эти строки нужны, чтобы ввести тебя в курс дела. Ситуация такова: дело захвачено ложью, которая теперь пытается упаковать всё это в фасад «успеха», ставя своё Эго выше СЛОВА и мира. Она утверждает себя через пустое восхищение пробудившимся чувством любви. Дарующим радость. Правда, пока она лишь отвергается ради удовольствия — той самой радости, которую существо моего субъекта еще не научилось принимать.

Как бывало прежде. Столкнувшись с этим новым сегодня, я выберу пока остаться на земле. Потрать немного времени, чтобы послушать рассказ о Центре медитации и духовной практики рядом с большим городом, откуда я вернусь уже через восемь дней.

Духовная практика?.. Медитация?

— Что?! А?!.. Да, да — космодром. Но не в привычном его понимании, и уж точно не центр управления полётами. Это нечто куда более важное для землян, чем их навязчивая идея переносить своё бренное тело в дальние космические дали или на заброшенные планеты Солнечной системы — те, что, по мнению некоторых, остаются навсегда мёртвыми. Именно это заблуждение ложится в основу той самой новой космической эры. Оно рождается из Эго, восстающего против времени ради приобретения новых, величественных свойств через переход человекоподобного в нечто высшее — в новый этап «прогресса сотворчества».

Но это лишь важный аспект! А как ты относишься к миру, олицетворённому не личностью, бегущей от себя навстречу холодной плоти созданного ею же космоса? Миром субъекта, стремящегося раствориться в технике? Такое возникает ровно там, где фантастика прошлого рисовала нам образ «духовного героя». Человек — скальпель, изваяние гениальное и вместе с тем нелепое. Прошло время, и уже не фантастика: ракеты построены, планеты изучены… И всё равно они кажутся пустыми и не заселёнными.

А есть ли тот герой, тот фантастический человек из книг, наполненный сверхкачествами, «Демиург» собственной судьбы, возвысивший себя до уровня бога — укротителя вселенной? Разве мечты о переселении — не просто попытка расстаться с собой, спрятаться от проблем, созданных нашими собственными руками? Это желание убежать от неудовлетворённой амбиции — бремени ложного, прячущегося за маской отсутствия смысла бытия. Мы снова опираемся на искусственное — но теперь уже в интеллекте. Забывая о Творце истинном, мы пытаемся подменить Его существование чем угодно, лишь бы не нести ответственность, посягая на Его право. Как бы наделяя себя Его могуществом!

Разве ответом природы на это безумие субъекта, олицетворяющего искусство во всём и считающего себя творцом истины, не стали такие места, как наш Центр? Думаю, да. Ответ именно таков. Эти центры уже существуют по всему миру, но расстояние между желанием и опытом измеряется годами, десятилетиями и даже столетиями.

В реальности же современные «духовные центры» чаще находятся во власти традиций и религиозно-духовных систем. Системы эти предлагают путь, но не каждому готовы даровать истинное просветление. Они не одинаково полезны и интересны. Их содержание не может быть универсальной правдой, способной объединить людей в едином смысле жизни. Анклавы эти, как правило, имеют жёсткую иерархично-религиозную структуру, которая скоро теряет связь с реальностью. Они замыкаются на бесконечном повторении чужого примера, уводя в ритуал, создавая секторальное представление об истине ради своей выгоды. Это поучение, основанное на мнении, требующее поклонения опыту авторитета секты. Чаще всего всё сводится к пустым ритуалам, усложняющим путь к духовной правде.

Мой путь к этому опыту в начале не был определён ни выбором, ни решимостью; он был полон сомнений. Практики стали модным направлением, но они чужды нашему обычному образу жизни. Если в чём-то и разобраться, то лишь поверхностно, по разрозненным источникам. Из них быстро становится ясно: попадание под влияние этих текстов не сулит хорошего. Там отзываются голоса, претендующие на истину, апеллирующие к инстанциям, прячущиеся за религией. Это голоса тех, кто набил оскомину одним заблуждением: пустым звоном о благочестии и счастье за счёт выбранного направления. Они не объясняют учение собственным примером, ограничиваясь словом о любви, которую сами не проявляют. Упорно приглашая вступить в ряды тех, кто усомнился в наличии любви в себе. Сегодня эти сектантские движения олицетворяют лишь несбыточность того, о чём там говорят.

Каждый, пытаясь реализоваться искусственно, находит лишь ложное определение любви. Олицетворяя ложь в своём существе и прикрывая невежество религией, они не могут определить центр в себе самом. Теперь они сеют сомнения вокруг альтернативных, эзотерических направлений, выражаясь языком религии, идеей непонятой, невнятной и потому отвергнутой — ведь причина возникновения настоящей любви так и остаётся не раскрытой…

— Вечная причина сомнений — хотя они к этому моменту почти исчезли — подтолкнула меня выплеснуть всё это здесь, в тексте. Это было плодом непокорного мышления во время мойки грязной посуды в период моего служения в Центре. Ведь только теперь, когда хаос внутри сменился внешним порядком (пространством, вмещающим столовую утварь и мечтающие объятий огромные кастрюли, которые я должен приводить в порядок КАЖДЫЙ РАЗ после их возвращения), я позволил себе эти рассуждения.

По собственному осознанному решению я нахожусь сейчас в другом состоянии, воплощая обновлённый разум. Опираясь на творческое начало и новое воззрение на Мир, я могу делать выводы, стоящие выше простых сомнений. Выводы, которые заставляют Эго отступить дальше черты самолюбования. Из всех тех, кто сомневался в праведности моего пути, осталось лишь оно. Сегодня, даже подвергая себя сомнению, я не мучаюсь отсутствием истины, как делал это раньше. У меня есть чёткое воззрение на путь. Я обрёл это понимание только после момента полного принятия решения идти до конца, чего бы это ни стоило. Именно тогда, когда жажда сдвинуть накопленные знания с мёртвой точки достигла предела душевной тревоги, требовавшей действий, я решил прибыть в подмосковный центр медитации в системе ВИПАССАНЫ.

В тот момент, когда обстоятельства становятся ниже твоего уровня намерений, всё начинает меняться.

Как и у многих, первое упоминание о подобном вызвало у меня всплеск негодования: «Что, новая секта?» — взывал внутренний голос при звуках, на незнакомом мне языке: ШИЛА, САМАДХИ, ПАНЬЯ. Но успех заключался не в словах. Первое впечатление было лишь словесным. Позволю себе отступление. Как живое свидетельство, толкнувшее меня на этот решительный шаг — опробовать технику этого центра.

Если коротко рассказать о пути, приведшем меня сюда, описание займёт пару слов. Мне хотелось показать тебе обычного человека, без премудростей, не выделенного ничем особенным в плане развития или талантов. Просто пришло время пройти свой первый и пока единственный курс студента этого Центра. Продолжая говорить с тобой на «Ты», скажу откровенно: я никогда ранее не занимался подобным и, как многие, считал себя непригодным к практикам медитации, левитации и прочим асам. Разобраться с теорией, используя интернет, мне не удалось (парадоксально, но теории для этой практики попросту не существует). Интернет оказался бесполезен. Я решил, что это не для меня…

Сложно, и как-то все непосредственно лукаво: тихим голосом, находясь на кромке божественного пейзажа, «излагают истину» эти «чеширские коты» в рясах или балахонах, балаклавах под балдахинами. Они уже вселяют ко себе уважение через мою немощь, хотя бы тем, что умеют сидеть так же, как этот «кот» с бархатистым голосом и просветлённой улыбкой, занявший позу, отвечающую таланту к просветлению. Но судьба, или же я назвал это — мой путь, в сближении с тем, о чём пойдёт речь далее, лежала через иные направления, если можно так выразиться — через другие медиа, так сказать: через индивида — своего друга. Ранее прошедшего данный курс и уже неоднократно побывавшего в качестве служащего там, а ещё приобщившего свою маму к данному виду повседневной практики, даже побывавшей как-то вместе с ней в этом центре. Постепенно поворот крутанул и меня так, чтобы я увидел всё сам. И тут никакой рекламы, а может быть, если и так, то тогда выраженной только лишь её нативными свойствами.

А произошло всё так: мой друг, проезжая на курс из Сочи и обратно, всегда останавливался у меня на пару дней для отдыха и прогулок по городу, который достоин того, чтобы при любом удобном случае, оказавшись в нём, задержаться для приятного препровождения времени. В один из таких разов, когда он останавливался у меня, проезжая из центра домой, я заметил — точнее, теперь явно подчеркнул намеченное ранее — что после его отбытия взгляд на мир казался мне меняющимся или изменённым. Особенно это чувствовалось именно в эти дни. Казалось, я будто начинал четче мыслить, больше и тоньше чувствовать. Например, рацион питания снова стремился укорениться в чистом, вредные привычки уходили на второй план, я чувствовал прилив сил; словом, наблюдал какое-то эмоциональное парение. Наделялся новой уверенностью в осознаваемой правоте этого нового. Да и к тому же вспоминалось, как он медитирует по утрам. Натурально стало разбирать внутреннее любопытство, ещё пока граничащее с всё тем же недоверием, оставшимся от того, что может вызвать любая догма о счастье в нирване и всём таком:

— Можно ли добыть нечто, ничего не делая натурально? Возможно, это просто такая уловка для кайфожера, такими переполнена реальность сегодня? Спрашивал я себя.

Некий триггер, составляющий сегодняшние информационные сети; вводящий тебя в круг заблуждений и не дающий никакого действительного или, сказать больше, реального развития в личностном стремлении.

— И ты, наверное, думал так: какая-то практика, предлагающая опираться лишь на чужое пребывание в каком-то экзальтированном состоянии, дарующем некое освобождение? Да ещё и возведённое всё в догму об освобождении от страданий?

— Примерно так, да, я и считал.

Не понимая, для чего всё это в принципе может быть нужно, кроме получения кайфа от такой практики — всего лишь завлекающей своим искусством прозрения, приходящим отовсюду, звенящим разношёрстной теорией в формате кичливой эклектики, вырванной из собраний разной мудрости, оторванной от истинных источников, проявляющих любовь в примере. Опирающейся сегодня лишь на костыли, оставленные в виде искусства просветлёнными. В зеркале которого, сами же, пока не способны явить искусство просветлённых, а значит не в силах подтвердить представляемое своим творчеством. Стремимся лишь подражать искусству, забыв о том, что подобное в истине есть побочный эффект действий нравственного опыта самим естеством, как некогда прибывавшей в этом мире сущностной нравственности. Того, чей прах давно переродился в творческую основу и встал в жизнь, но есть лишь существующий совершающими пустые ритуалы без веры в себя лучших, словно в насмешку тому всегда мифическому персонажу, давно прибывающему в мирах, недосягаемых для нас самих.

…И сегодня легко понять, что именно влечет субъекта в познание таких практик даже через теорию. Это не вера и не основа чуда, нет — это искусство рекламы. Она разнообразна и чаще дурна своим легкомысленным пафосом. Сначала она увлекает слабых и покорных эгоистичным порывам туда, откуда уже нельзя будет вернуться без ущерба для собственного сознания.

Такая теория выглядит как догма о спасении «сидя». И что же способна дать такая практика на деле? Лишь расширение эгоистического чувства субъекта. Приковывая себя к авторитету успеха, который закреплен в истории своим искусством, человек понимает, что это не чудо и не истинный смысл достижения, а лишь закономерность, свидетельствующая о подлинности духовного пути этого автора. Остается лишь копировать его искусства, опираясь на желание испытать то же самое достижение.

Если быть точнее и правдивее, желание сводится к умыслу достичь феномена, сопутствующего главному творчеству авторитета. Чтобы стать особенным, не таким как все, обзавестись паствой, управлять ею. Стать назидательным, корящим чужое самолюбие своим «светом» или способностью ходить по воде. «Как бы скорее научиться ходить по воде», чтобы всех этим удивить — за дивиденды, конечно. В этом основная идея и отправной смысл таких начинаний.

Желать невозможного, даже не попытавшись сначала собственным существенным действием «привлечь любовь пространства», значит прозябать в невежестве, прикрываясь несуществующим внутри тебя, изображая сотворенного идеала. Как этот или тот герой, незрелый ни для чего большего, кроме выучивания несуществующей теории. Это Я, не стремящееся к просветлению, не готовое обеспечить себя осознанностью времени и места, то есть действительной жизнью, за счет элементарного нравственного воспитания. Идет к образованию! Говорю это как человек, чувствующий повальное увлечение современного времени разными изотерическими направлениями в добывании чудес безверием.

Так, оказавшись на месте своего друга, я не хотел брать себе какую-либо задачу в жизнь, особенно осознав на себе то, что он выразил дальше. В тот момент, когда он сказал мне, что служил где-то в центре некой практики с непонятным названием, я совершенно отчетливо помню, как обвинил его в принадлежности к секте. Но всё стало меняться, когда он каждый раз по возвращении оставлял после себя незримую перемену в ощущениях пространства.

— Думаю, пора сказать о твоем друге, не так ли?

— Да, конечно. Можно сказать пару слов, чтобы составить образ проводника. Показать устройство последовательных шагов Вселенной, передающей информацию каждому, согласно запросу и готовности пробудиться.

Мой друг, его зовут Аский, давний и хороший товарищ. Ещё в незапамятные времена он поражал меня тем, как в водовороте обычной рутины субкультуры тусующихся субъектов вызывал во мне диалог. Например, отказавшись первым засорять свой организм; или став первым в окружении персонажем, заговорившим о чем-то высоком самим своим существом. Даже отказавшись от употребления мяса, будучи тогда вовлеченным в морок всепоглощающего эгоизма, гедонизма, но бесконечно полным надежды занять место достойного человека, — он вызывал во мне стыдливое ощущение, словно бессловесно упрекал меня в чём-то. Это было первое откровение, положившее начало моему личному стремлению к трансформации физического существа. Без чего, как ты понимаешь, начать духовное пробуждение просто невозможно. Разве что в редчайших примерах чудес, вторичных по отношению к первичному труду.

«Какой вздор!»

…«А что мы здесь делаем?» — думал я однажды, стоя над огромной мутной чашей, когда пытался угостить его обычным домашним ужином, в котором присутствовала курица.

Думаю, многим знакомо это чувство «препятствия», которое возникает не из-за самого факта отказа от еды, а из-за осознания разного уровня развития. Ты чувствуешь себя чужим в своей же попытке угостить собеседника тем, чем питаешься сам, сам того толком не понимая. Но идея отказа от мяса мне понравилась. Она была потрясающей, словно гром среди ясного неба!

Отказ от мяса действительно сработал — сначала чисто на интуитивном, подсознательном уровне. Именно с тех пор мои стремления начали направляться к очищению рациона от всего животного происхождения. Я стал избегать того, что ранее считал нормой, но что оказалось камнем преткновения на пути духовного становления. Тем самым «извращением мышления», которое через плоть отвлекает от поиска истины.

Всё, что проявлял тогда мой друг, вызывало у меня тихое восхищение. Я чувствовал, что его существо резонирует с моим на какой-то высшей, чистой ноте. Я понимал его не умом, не словами, а принял верность этого пути всем своим существом. И даже то, что он был младше меня, не имело значения. Будь он хоть на сто лет старше — вряд ли смог бы передать эту информацию искусственно, снисходительно или назидательно.

Я тогда ещё не мог всерьёз заниматься методом освобождения — наше сознание висит вверх ногами, пока человек целиком захвачен ложным. То, что раньше я считал причудами молодёжи и модным вегетарианским хвастовством («дескать, пройдёт»), теперь оставило глубокий след. Эта информация, приходящая от него при каждой встрече, не выветривалась даже от житейских потрясений. Она укоренялась внутри, готовясь дать плоды, когда я сам смогу стать примером для себя.