Героям не место в застенках

Глава 3

Олег Борисович Болдырев, генерал-майор ФСБ, руководитель одного из отделов управления контрразведки, раздраженно бросил телефонную трубку на рычаг, рывком поднялся из кресла и нервно прошелся по кабинету. Замерев у большого окна, он невидящим взглядом уставился на пейзаж за стеклом. Обычный городской пейзаж центра Москвы XXI века – бетонно-стеклянное море многоэтажек, башен и старинных особняков. Бесформенная серая масса под ярко-голубым весенним небом.

Всего неделю назад он по-детски радовался тому, что наконец-то пришла настоящая весна, что асфальт очистился от надоевшего за зиму снега, что скоро можно будет переехать на дачу.

Досталась она Олегу Борисовичу от его деда, генерала КГБ. Несколько дней Болдырев ходил в приподнятом настроении, предвкушая, как он приедет в деревню, протопит дом, наведет в нем порядок, а потом вплотную займется садом… Минутный телерепортаж в вечерних новостях заставил его забыть об этих простых земных радостях.

В тот вечер Олег Борисович, как всегда перед уходом домой, включил телевизор, привычно прослушивая последние новости и делая пометки в рабочем блокноте.

– Информация из Литвы, – внятной скороговоркой сообщил диктор. – В Верховном суде этой прибалтийской республики начались слушания по делу восьмидесятипятилетнего полковника в отставке Макара Капитоновича Бузько. Напомним, что ветеран Великой Отечественной войны, бывший чекист, был задержан следственными органами Литвы за преступления, якобы совершенные им в 1945 году во время службы в военной контрразведке Смерш. Согласно выдвинутым против него обвинениям Бузько участвовал в расстреле мирных литовских граждан. Так, в одном из сел Шяуляйского района по его приказу и при непосредственном участии было уничтожено девятнадцать человек, принадлежавших к националистической организации «Лесные братья». Сам Бузько вины за собой не признал и продолжает утверждать, что уничтожал только бандитов, которые мешали восстановлению законной власти на бывшей оккупированной территории. Его адвокат Римвидас Зданявичюс, литовец по национальности, придерживается того же мнения и требует изменения меры пресечения – с «содержания под стражей» на «подписку о невыезде». Однако литовские власти считают, что Бузько может скрыться от правосудия. Если его признают виновным, то ему грозит большой тюремный срок. Хотя, по большому счету, сколько бы ни присудили Макару Капитоновичу, в силу преклонного возраста и состояния здоровья для него любой срок может оказаться пожизненным…

Дальше диктор говорил что-то о забвении исторической памяти о Великой Отечественной войне, о том, что в прибалтийских республиках по-прежнему продолжают издеваться над русскоязычным населением, одновременно превознося членов профашистских организаций как непримиримых борцов со сталинским режимом. Но Болдырев все это уже не слышал. Еще в самом начале репортажа, услышав фамилию старика, он насторожился. Но как только на экране возникла фотография обвиняемого, он просто замер в каком-то ступоре, не в силах поверить в реальность происходящего. На фото, которое показывали по телевизору, Болдырев увидел хорошо знакомое ему с детства лицо. Лицо лучшего фронтового друга его деда, Ивана Болдырева. Того самого Макара Бузько, который спас своего фронтового товарища в 1941 году. Дед всегда рассказывал эту историю с дрожью в голосе.

…В июле сорок первого года войска вермахта наступали стремительно. Командование Красной Армии не успевало не то чтобы организовать хоть сколько-нибудь эффективную оборону по всему фронту, но хотя бы на неделю-другую задержать врага на основных направлениях удара, дать возможность эвакуировать наиболее важные предприятия, технику, склады продовольствия. Но самое главное – вывести в глубину России людей, прежде всего семьи военных, специалистов предприятий.

Пытаясь хоть как-то сдержать стремительное продвижение фашистских войск, в бой бросали всех, кто мог задержать противника. 5-я Особая школа НКВД специального назначения, которая, по замыслу создателей подобных учебных заведений, должна была готовить из уже действующих офицеров НКВД диверсантов для работы в тылу противника, в полном составе была брошена на оборону Шяуляя. Но пока из курсантов сформировали боевую часть, немцы, смяв малочисленные заслоны на главных дорогах, захватили Паневежис, станцию Шедува и вышли к Радвилишкису, небольшому городку всего в нескольких километрах от Шяуляя. Теперь он, по сути дела, оказался в тылу. В город вот-вот должны были войти передовые части вермахта. Руководство школы приняло, как тогда казалось, единственно правильное решение – объявить всех курсантов выпускниками, снабдить их неким подобием дипломов и отправить прорываться через линию фронта мелкими группами. А по возможности создавать в тылу у немцев диверсионно-партизанские отряды и впоследствии самим устанавливать связь с командованием соединений и частей Красной Армии.

«Выпускники», у многих из которых был определенный боевой опыт, разбились на группы по десять-пятнадцать человек и разбрелись по лесам Жмуди в надежде догнать откатывавшийся на восток фронт и выйти к своим. Не имея подробных карт, они шли наугад. Повезло немногим. К тому же идея с созданием диверсионно-партизанских отрядов в тылу противника провалилась с первых же дней. Местное литовское население не просто не желало воевать с немцами – наоборот, оно чуть ли не поголовно и довольно охотно с ними сотрудничало, выдавая оккупационным властям попавших в окружение советских солдат и офицеров.

Группа, в которую попали Бузько и Болдырев, была почти полностью уничтожена на пятый день после того, как они покинули Шяуляй. От двух десятков человек в живых осталось только шестеро, из которых двое были тяжело ранены. На вторые сутки после боя они вышли к какому-то хутору, хозяин которого на все вопросы твердил только одно – «ня супранту», что означало «не понимаю». Тогда взбеленившийся Болдырев, который негласно был командиром группы, пообещал, что они устроят на его подворье засаду и начнут отстреливать всех появляющихся в поле зрения немцев.

Литовец тут же стал «супранту руски». Не желая на хуторе стрельбы, он не только накормил окруженцев, но и дал им с собой провизии, лишь бы красноармейцы побыстрее убрались восвояси. И сразу же сдал их немцам, которые подъехали на хутор через несколько часов после того, как группа ушла в лес. На машине гитлеровцы достаточно быстро настигли советских бойцов. В результате короткого неравного боя контуженный взрывом гранаты Бузько и раненный в бедро осколком этой же гранаты Болдырев попали в плен.

Их впихнули в колонну таких же, как и они, военнопленных и куда-то погнали. Как потом выяснилось, на железнодорожную станцию Друя в Белоруссии. Там всех поместили в концлагерь, который пленные строили для себя сами. На голом месте оградили территорию колючей проволокой, которую немцы в огромных количествах возили с собой, поставили вышки для охраны.

Первые три-четыре дня пленными никто не интересовался. И не кормил. Между собой в лагере никто не общался. Задавать вопросы о том, как попал в плен, из какой части, откуда родом, в каком звании, было не только не принято, но и опасно. За такое могли и прибить, сочтя стукачом-провокатором. Все были заняты только поиском еды. Ели все, что могло бы сгодиться в пищу.

Через несколько дней, видимо, посчитав, что люди достаточно сломлены голодом и своим унизительным, безысходным положением, «в загон» неожиданно явилось несколько чинов. Всех пленных выстроили в шеренги. Толстый немец в мундире грязно-серого цвета и до блеска начищенных сапогах взобрался на открытую платформу грузовика и заговорил.

– Немецкое командование, – вещал он через рупор на ломаном русском языке, – предлагать вам работа. Вы есть ненужный элемент для ваша страна, которая очень скоро станет капитулировать. Если кто-то хочет выжить и стать подданный Великий Германия, он должен много и хорошо трудиться. Тех, кто станет отказываться работать и саботировать, ждет страшный смерть. Наше командование уметь хорошо заботиться о верный подданный. Все, кто пожелать работать, будет переведен в удобный барак, ему оказать медицинская помощь. Он будет получать еда, сигареты, новая одежда и ходить мыться. Он сможет жить. Остальные будут умирать…

Посчитав, очевидно, что на этом агитационное мероприятие можно закончить, толстяк, очень довольный собою, слез с платформы и неторопливо зашагал к группе офицеров, с высокомерными лицами куривших неподалеку.

Пленные хмуро молчали, стоя в шеренгах и переминаясь с ноги на ногу.

– Ваня, – тихо проговорил Бузько и дернул Болдырева за рукав замызганной гимнастерки, – а ведь это шанс…

– Какой еще шанс? – глухим, равнодушным голосом переспросил будущий генерал КГБ.

– Бежать, Ваня, шанс…

Болдырев уставился на однокашника тусклыми глазами.

– С ума сошел, Макар? – все тем же безжизненным голосом поинтересовался он и вдруг замолк. Во взгляде промелькнула пока смутная надежда.

– Ты полагаешь… – Болдырев недоговорил.

– Уверен, – твердо ответил Бузько. – Только надо кого-то еще с собой взять. Одни мы не справимся… У тебя же…

И Макар выразительно посмотрел на ногу друга, кое-как перевязанную грязными окровавленными тряпками.

– За это не беспокойся, – твердо заверил Болдырев. – Я жилистый, выдюжу… У тебя план какой-нибудь есть?

– Да какой тут может быть план, – буркнул Макар. – Сейчас главное – вырваться отсюда, а там сообразим, что к чему.

В тот же вечер Бузько и Болдырев чуть ли не в первых рядах подошли к шнырявшим между пленными вербовщикам. Толстый немец не обманул. Всех, кто изъявил желание «стать подданный Великий Германия», действительно вымыли. Если, конечно, можно назвать мытьем полив арестантов холодной водой из пожарных рукавов. Потом всех осмотрел врач, проверявший их физическое здоровье. Он с сомнением покосился на окровавленную повязку Болдырева, но, когда тот лихо проскакал на больной ноге несколько метров, махнул рукой и даже оторвал кусок чистого бинта. Тем, кого признали годными к работам, выдали арестантскую робу и, наконец, дали баланду и по куску не самого лучшего хлеба.

Новый лагерь, в который их перевели, был сооружен немцами с присущей им педантичностью на территории полуразрушенного овощехранилища. Высокий бетонный забор, по углам вышки с пулеметами, прожектора, охрана внутри лагеря. Складские помещения практичные немцы приспособили под бараки, установив в них трехъярусные нары. Всем выдали тощенькие соломенные матрацы и лоскут материи, который надлежало использовать вместо одеяла.

С неделю люди приходили в себя после пережитого. Немцы, видимо, понимая, что пленникам необходимо немного отдохнуть, не загружали их работой. А спустя неделю начали отправлять на ремонт железнодорожных путей. Возили под охраной, в закрытых товарных вагонах без окон.

На работах Бузько и Болдырев сразу же сообразили, что где-то неподалеку действуют диверсионные группы. На худой конец – партизаны. Впрочем, приглядевшись к характеру повреждений полотна, несостоявшиеся диверсанты пришли к выводу, что действуют не профессиональные подрывники: слишком уж топорно закладывалась взрывчатка. О том, что догадки насчет партизан оказались верны, говорило и поведение немцев – они вдруг стали какими-то нервными, пугливыми, усилили охрану работающих пленных, старались не отходить далеко от железнодорожного полотна. Оставалось немного – придумать способ, как связаться с этими партизанами. Но каким образом это сделать, ни Болдырев, ни гораздый на выдумки Бузько не представляли. Помог случай.

Однажды во время ремонта поврежденного участка дороги из лесу вышла девочка лет двенадцати. Она была одета просто, если не сказать бедно, к тому же босая. Но лицо у нее было чисто вымыто, а на голове повязан белый платочек. В одной руке девочка держала лукошко, а второй крепко сжимала ручонку белобрысого мальчишки. По-видимому, младшего братишки.

Дети появились неожиданно. Даже трое стоявших неподалеку немцев-охранников опешили на какое-то время. Пленные тоже прекратили работу и молча смотрели на детей. Неожиданно один из пожилых немцев расплылся в благодушной улыбке и призывно помахал девочке и ее братику рукой.

– Русиш киндер, – позвал он, роясь в кармане брюк, – ком цу мир, медхен…

Девочка от его голоса вздрогнула и то ли удивленно, то ли испуганно пискнула:

– Ой, мамоньки, та це ж нимцы… Ратуйте, людоньки!

Она выронила лукошко, из которого на траву посыпались крепкие подосиновики и боровики, развернулась и побежала к лесу, таща за собой мальчонку. У того заплетались ноги от быстрого бега.

– Медхен, – закричал пожилой охранник. – Киндер! Ихь хабе кайн махе дизер шлехт! Ихь хабе шоколяде…[1]

Он хотел сказать что-то еще, но не успел. Второй охранник, молодой парень с толстыми розовыми щеками, покрытыми рыжеватым пушком, скинул с плеча винтовку, клацнул затвором и стал неторопливо прицеливаться.

– Ганс! Найн!!! – закричал пожилой немец, заметив действия своего напарника. – Дас ист нихт руссишь зольдатен! Дас ист кляйне киндер, Ганс![2]

Но было поздно. Выстрел гулко разорвал воздух. Девочка, которая не могла быстро бежать из-за своего братишки, внезапно споткнулась, но не упала. Она медленно развернулась, продолжая удерживать мальчишку за руку. На детском личике не было ни страха, ни боли, а только удивление. Мальчик тоже не плакал. С немым ожиданием переводил взгляд с неожиданно остановившейся сестры на стоявших на насыпи немцев и замерших пленных.

Охранник, видя, что цели теперь неподвижны, как мишени в тире, неторопливо передернул затвор и выстрелил еще раз. Девочка упала, а мальчик, повернувшись в сторону выстрела, что-то прокричал. Немец громко засмеялся и выстрелил в третий раз, почти не целясь.

– Вас махст ду, Ганс? – с трагическими нотами и неподдельной болью в голосе прошептал пожилой охранник. – Дас ист кляйне киндер!..[3]

– Дас ист кляйне руссише швайне, Йоган! – твердо ответил Ганс, закидывая винтовку на плечо. – Унд ду бист думкман![4]

– Ду бист думкопф! – с отчаянием выкрикнул Йоган. – Дас думкопф! Унд дер хунд!!! Зер шлехт унд думкс хунд! Унд эзель![5]

– Вас?! – с плохо скрываемой угрозой спросил Ганс и опять потянул с плеча винтовку. – Вас загст ду? Видерхоле, битте…[6]

Третий охранник насмешливо, но очень внимательно наблюдал за происходящим, не вмешиваясь в перебранку. Ганс и Йоган, увлеченные руганью, которая, видимо, происходила между ними нередко, совсем перестали обращать внимание на полтора десятка пленных, которых должны были охранять. Упустить такой случай было просто преступно.

Ганс, уже снявший винтовку с плеча, вдруг судорожно дернулся и как-то странно прогнулся в плечах, отводя их назад и роняя свой маузер «К-98» на щебень насыпи. Между лопаток у него торчала кирка, острый конец которой глубоко вошел в спину немца. Болдырев с каким-то страшно-зверским лицом продолжал удерживать ее за рукоять, не давая практически мертвому охраннику упасть. Секунду спустя он медленно, словно нехотя, разжал побелевшие от напряжения пальцы, отпуская кирку.

Тот самый конвоир, который все это время не вмешивался в свару между своими, удивленно смотрел, как Ганс опустился сначала на колени, а затем ткнулся лицом в насыпь. Долго удивляться ему не пришлось. Стоявший ближе всех к нему пленный с натужным, хриплым выдохом ударил немца штыком лопаты по горлу, раскроив его от уха до уха. Из большой рваной раны хлынула густая черная кровь.

Йоган, пожилой охранник, который пожалел детей, с ужасом смотрел на происходящее, не в силах оказать сопротивление или хотя бы подать сигнал тревоги на стоявшую впереди состава железнодорожную платформу. На ней, возле тяжелого крупнокалиберного пулемета «браунинг», сидели остальные солдаты-конвоиры. Это замешательство стоило сердобольному немцу жизни. Понимая, что его замешательство не будет длиться вечно, Бузько наотмашь ударил Йогана своей киркой по голове. Каска, которая должна была защищать голову немца от случайных пуль и осколков, оказалась совершенно бесполезной перед мирным шанцевым инструментом.

– Хватайте оружие, и к лесу! – задыхаясь, проговорил Бузько, первым поднимая винтовку убитого им конвоира и торопливо расстегивая на нем ремень с патронными подсумками, ножом и фляжкой. – Быстрее, славяне! Быстрее, пока эти суки не опомнились…

С платформы по-прежнему доносились беспечные звуки губной гармошки. Получившие неожиданную свободу пленники не заставили себя повторять дважды. Они врассыпную кинулись с полотна дороги к лесу. Немногие из них сообразили, что бежать надо, пригибаясь и петляя, чтобы остальные конвоиры не сразу их заметили.

Бузько бежал, пригнувшись, задыхаясь от волнения и внезапной нагрузки одновременно. Сзади он слышал такое же натужное, хриплое дыхание Болдырева.

– Макар, дети… – прохрипел Болдырев, нагоняя Бузько и пытаясь придержать его за руку. – Может, они еще живы…

– Я понял…

Задержавшись, Макар попробовал осмотреться, хотя прекрасно понимал, насколько он рискует. Немцы в любой момент могли обнаружить попытку побега и открыть стрельбу.

Болдырев первым наткнулся на тела девочки и мальчика, которому повезло больше, чем его сестренке. Пуля Ганса прошла по касательной, лишь содрав с головы лоскут кожи. Ребенок потерял сознание от боли и страха. Понимая, что спасать надо того, кого можно спасти, Болдырев сунул винтовку Бузько.

– Прикрой, в случае чего…

Подхватив бесчувственное тело ребенка, Иван распрямился в полный рост и, прихрамывая на так и не зажившую ногу, устремился к лесу. До него было совсем недалеко, когда от железнодорожного полотна раздался одиночный выстрел.

– Ахтунг! Хальт! Фойер! – прозвучало несколько запоздавших команд одновременно. И почти тут же затрещали выстрелы из карабинов, которые мгновенно потонули в грохоте крупнокалиберного «браунинга». Пули с сухим шорохом пронеслись над головами убегающих людей, срезая ветки деревьев, как бритвой. Иван, бежавший впереди Бузько с ребенком на руках, перед самым лесом вдруг споткнулся, с размаху заваливаясь в кустарник. На плече у него расцвело большое багровое пятно.

– Макар, мальчишку прими, – прохрипел он, тщетно пытаясь подняться на колено.

– Вместе уходить будем, Ваня, – нагибаясь над товарищем и помогая ему подняться, ответил Бузько. – Только вместе…

Глава 4

Генерал Болдырев провел по лицу рукой и тряхнул головой, словно отгоняя какое-то наваждение. Рассказ о том, как его дед, раненный в спину, спасенный им мальчик Петрусь и Макар Капитонович все-таки смогли укрыться в лесу, он с детства помнил до мельчайших подробностей. Как почти сразу же они наткнулись на два десятка таких же, как и они, окруженцев, которые пытались пробиться через линию фронта, не имея даже представления, где она проходит. Как потом скитались по Полесью, собирая «товарищей по несчастью» и не забывая мстить немцам при каждом удобном случае. Как оставшиеся в живых сумели прорваться к своим только в конце октября. Как проходили проверку в фильтрационном лагере НКВД, чуть было не угодили на Колыму, но все обошлось благодаря тому, что стали нужны специалисты по организации диверсионных групп для работы в тылу у гитлеровцев…

Все эти рассказы генерал слышал не раз и не два и не уставал поражаться тому, сколько сил оказалось у его деда и дяди Макара, чтобы выжить, не сломаться, найти свое место в строю. Кстати говоря, старик Болдырев до последних своих дней оставался бодрым и активным, живо интересуясь всем, что происходит и в мире, и в стране, и на службе, которую он давно уже оставил.

И вот теперь его лучший друг Макар Капитонович оказался за решеткой литовской тюрьмы только за то, что когда-то освобождал ее от гитлеровских войск и банд «лесных братьев».

– Ничего нельзя сделать официально, – презрительно процедил Олег Борисович, передразнивая своего недавнего телефонного собеседника из МИДа России, который уверял его, что дипломаты принимают все возможные меры. – Какие, к черту, меры он принимает, этот МИД? Тут надо действовать радикально, а не болтологией заниматься…

Пройдясь по просторному кабинету, он опять остановился перед окном. Будучи начальником отдела управления контрразведки, Болдырев имел почти неограниченные возможности. Но самое главное, он имел доступ к документам с «двумя нулями» – с грифом «Совершенно секретно». Всего за неделю ему удалось совершить, казалось бы, невозможное – добыть подробный отчет о судебном процессе над Бузько. Но что это давало ему сейчас? Почти ничего. Репортажи об этом событии ежедневно показывали все российские телеканалы. Да и не только российские, но и европейские. Однако литовское правосудие никак не реагировало на голоса правозащитников, монотонно повторяя одно и то же: мол, это личное внутригосударственное дело республики. Прибалтийские же средства массовой информации, захлебываясь от восторга, визжали о торжестве демократии в их странах и называли Макара Капитоновича не иначе как оккупантом.

Было, конечно, и кое-что положительное в том, что «дело Бузько» получило столь громкую огласку. Президент России во всеуслышание пообещал, что возьмет его под личный контроль. А после того, как было обнародовано, что Верховный суд Литвы утвердил приговор первой инстанции – десять лет лишения свободы с содержанием в тюрьме, Глава одной шестой части суши и вовсе заявил о том, что Макар Капитонович получает российское гражданство, минуя все необходимые для этого процедуры.

Литовские власти отреагировали мгновенно. Освобожденный было под залог с правом отбывать наказание под домашним арестом, Бузько был тут же вновь арестован и помещен в камеру Шяуляйского СИЗО, где дожидался решения Европейского суда. По данным, которыми располагал Олег Борисович, решение это, скорее всего, будет отнюдь не в пользу старика.

«Дядя Макар, дядя Макар… – тоскливо подумал Болдырев. – Чем же тебе помочь? Выкрасть, что ли, старика у этих, с позволения сказать, борцов за демократию?».

Эта мысль понравилась Олегу Борисовичу. Быстро вернувшись к рабочему столу, он схватил трубку внутреннего телефона и набрал номер своего зама.

– Семен Васильевич, – проговорил он, когда ему ответили на том конце, – зайди-ка ко мне, пошушукаться надо…

В ожидании заместителя Болдырев нервно барабанил пальцами по столу. Пришедшая ему в голову мысль о похищении Бузько была соблазнительной и крайне заманчивой. Но пока это была только идея, не имеющая под собой никакой основы, а потому требующая трезвого осмысления. В конце концов, возможности контрразведки тоже небезграничны, хотя в этой области за время существования ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ сотрудники госбезопасности накопили богатый арсенал, которым могли похвастаться всего несколько государств. Но были еще и юридические, и чисто моральные аспекты предстоящей операции.