- -
- 100%
- +
© Зверев С. И., 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Глава 1
Накинув на плечи старый ватник, Романчук вышел проводить своих партизан. Было морозно, но мартовское солнце уже по-весеннему пригревало, вокруг стволов деревьев стали появляться круглые проталины. Бурсак с помощью Зои подтягивал подпругу коня, а Елизавета помогала Канунникову надеть вещмешок, в который она сложила немного еды на случай, если партизанам придется задержаться в пути. Дорога была неблизкая, и ехать придется все время лесом.
– Ты смотри там, Сашка, осторожнее, – напутствовал командир. – Ты с этим Свиридом общался, лучше меня представляешь, что он за человек. Но учти, что Свирид может оказаться честным советским человеком, а вот переводчик Фомин…
– Конечно, Петр Василич, – улыбнулся Канунников. – Мы же только расспросить об этом Фомине едем, чтобы понять, как к нему подступиться. Если он и правда под страхом смерти работает в комендатуре, то это одно. А если он враг, если не за страх, а за совесть служит фашистам, то и соваться не будем. А если уж соваться, так чтобы пулю ему послать от партизан нашего отряда.
– Это понятно, – вздохнул Романчук, – нам очень нужны свои люди, которые рядом с фашистами. Информация нужна. Без нее никак. Тут такое дело, вон Сорока и тот понимает, что если при фашистах никого не найдем, кто бы нам помогал, так стоит подумать, чтобы своего заслать к ним. Как разведчика! Но если человек там и немцы ему все-таки верят, он для нас надежнее.
Елизавета подошла, потрепала коня по гриве, посмотрела на мужа, который сразу замолчал, и сказала, обращаясь к Канунникову:
– Саша, вы если задержитесь, если придется есть в лесу, постарайтесь все-таки подальше уйти, где можно костер разжечь. На морозе мерзлую тушенку есть и холодной водой запивать – это опасно. Нас слишком мало, чтобы еще кто-то слег с простудой и, не дай бог, с воспалением легких.
– Хорошо, Лиза, – с улыбкой кивнул лейтенант и повернулся к Бурсаку. – Семен! Поехали, время!
Март всегда был месяцем, когда весна спорит с зимой. Весна спешит прийти, прогреть землю, а зима не хочет уходить, цепляется еще ночными морозами за свои владения. Но мартовский холод уже не тот, он без январской ярости, без февральских буранов и ветров. Он сковал черную, напитанную талыми водами землю хрустящим настом, а по утрам превращал каждую колею, каждую промоину в коварную ловушку, припорошенную обманчивым снежком.
Утренний мороз щипал щеки, нос. Кони шумно дышали, и из ноздрей их вырывались густые клубы пара. Они осторожно ступали по подтаявшему льду лесной тропы, чуя под копытами коварные ловушки. Воздух был густой, влажный и холодный. Он пах прелой прошлогодней листвой, хвоей, мокрой лошадиной шерстью. Брала щемящая тоска по теплу, которая накопилась за всю долгую и суровую зиму.
Канунников ехал впереди, думая о своей судьбе, о том, как она изменилась, как все вокруг вдруг изменилось сразу, как только началась эта война. Сколько всего произошло с ним после окончания военного училища, приезда на службу в войска. Враг, оккупация Польши, ужасы концлагеря, побег. Думая о своем и о том, что стало со страной, о будущем, за которое он воюет здесь, в тылу врага, лейтенант успевал внимательно смотреть по сторонам, ища признаки того, что где-то здесь побывал человек. Друг или враг? За эти месяцы, что отряд обосновался в белорусских лесах, Канунников сам стал частью этого леса – терпеливый, выносливый, знающий цену каждому звуку.
Молодой инженер Бурсак, тоже хлебнувший горя и повидавший ужасы немецкого концлагеря, раньше в мирной жизни никогда не имел дела с лошадьми. Но сейчас он уже сидел в седле уверенно, его опытный взгляд партизана то и дело устремлялся в проталины меж стволов, где уже проглядывала темная, почти черная земля. Но Семен был в чем-то романтиком, фантазером. Он вслушивался в капель, которая, оттаяв за день, теперь вновь замирала в ледяных слезах на ветвях елей. И в этой тишине ему слышалось другое – глухой, настойчивый гул приближающегося тепла. Казалось, сама земля, скованная морозом, стонала и шевелилась под белой коркой льда, желая сбросить ее с себя.
– Чувствуешь? – вдруг обернулся Канунников, его голос перекрыл монотонный перезвон уздечек.
Бурсак встрепенулся, как будто опомнился, и настороженно посмотрел на командира.
– Чего? Запах?
– Весна, Сенька! – тихо рассмеялся Канунников. – Чувствуешь, что в воздухе преет? Скоро совсем раскиснет под ногами. Зато для фрицев наши тропы станут непроходимым болотом.
И в этих словах было не просто ощущение погоды. В них была вся их нынешняя жизнь, вся их надежда. Эта грязь, эта распутица, в которой вязли танки и обозы фашистов осенью 41-го года, была их союзником. Она будет такой же частью партизанской войны, как засады и подорванные мосты. Мысль о немцах заставила Бурсака сжать поводья крепче. В его памяти всплыли сожженные хутора, лежащие у дороги тела красноармейцев и простых безоружных беженцев. От ненависти к фрицам по спине пробежала знакомая горячая дрожь. Она жила в нем постоянно, тлея, как торфяной пожар под землей, и порой вырывалась наружу, как пламя из горячей топки. Он смотрел на просыпающийся лес и думал о том, что ничто не вечно под луной. Проходит то время, когда они мерзли во влажных шинелях, пальтишках, добытых польскими друзьями в городе Освенциме, когда они боялись каждого шороха. И вот наступает новое время. Теперь они не беглецы, брошенные на произвол судьбы. Теперь они часть Красной Армии, у них теперь есть связь, они получают помощь и выполняют приказы командования. И ему, Бурсаку, выпала честь сражаться во вражеском тылу, бить врага здесь, помогая своей армии, своей стране.
Они ехали, с нетерпением ожидая, когда же кончится большой лес и на краю его покажется деревушка Стодолы. Мысль о предстоящей встрече со старым Свиридом не покидала обоих. Что он расскажет об этом Фомине? Переводчик в комендатуре… Человек, вынужденный каждый день смотреть в глаза тем, кто принес на его землю столько горя. Свирид уверял, что Фомину можно верить, потому что старик знал его еще до войны по работе в потребкооперации. Мужественный человек этот Фомин, размышляли партизаны.
Не только отчаянные диверсии, но и эта невидимая миру работа во вражеской среде, добытые сведения очень важны. Оба верили: все, что они делают в тылу врага, – это составляет огромное и важное дело сопротивления врагу. И это обязательно приведет к победе.
– Вышвырнем, – вдруг тихо, но очень отчетливо сказал Бурсак, будто продолжая вслух свои мысли.
Канунников придержал коня, обернулся, приподняв густые брови.
– Кого?
– Их. Немцев. Скоро же. Вот только земля просохнет.
Лейтенант хмыкнул, но в уголках его глаз залегла сеточка морщин, лицо осветило подобие улыбки.
– Вышвырнем, Сенька. Обязательно. Начисто. А пока вот этого «переводчика», с которым нас Свирид хочет свести, нужно разглядеть хорошенько. Решит он помочь по-настоящему или побоится за свою шкуру?
Он пришпорил коня. Впереди, сквозь редкий частокол голых берез, уже виднелся край поля, а за ним – призрачные дымки деревни. Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу. Лес отступал, пропуская партизан под лучи мартовского солнца. Он еще стоял в снегу, дышал морозцем, полный тревожной тишины, влажного ветра и непоколебимой уверенности в том, что весна вот-вот придет. Потому что по законам природы она всегда приходит.
Лес отступил, приоткрыв взглядам опушку. Канунников первым поднял руку, замирая в седле. Лошади, почуяв неладное, беспокойно зафыркали и встали как вкопанные.
Там, где должна была быть деревня Стодолы, лежало черное пятно. Не руины, не пепелище – именно пятно. Словно гигантский каток прошелся по земле, сминая все, что попадалось на пути. От домов остались лишь обугленные, почерневшие печные трубы, торчащие из груды щебня и золы, как скорбные надгробия. Воздух, еще утром пахнувший весенней прелью, здесь был густым, тяжелым и едким. Он был пропитан запахом гари, холодного пепла и еще чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок.
Никакого движения: ни дымка из трубы, ни крика петуха, ни лая собаки. Только воронье, поднявшееся с поляны с карканьем, нарушало гнетущую, леденящую душу тишину. Это была тишина смерти, абсолютная и всепоглощающая.
– Господи… – сорвалось с губ Бурсака.
Лицо молодого человека стало белым, как мел. Канунников не мог произнести ни слова, его лицо окаменело. Он резко дернул поводья, и конь шагнул вперед, к еще теплым руинам. Тропа, ведшая в деревню, была черной от пепла. И на этой черной ленте, у самого края, лежало что-то бесформенное, темное. Бурсак принял это за брошенную охапку тряпья. Но тряпье зашевелилось.
Они подъехали ближе.
Это была женщина. Вернее, то, что от нее осталось. Она была вся в грязи и саже, старая поношенная шаль прилипла к спине, насквозь пропитанная чем-то темным и липким. Она пыталась ползти, цепляясь обмороженными пальцами за мерзлую землю, оставляя на ней слабые бороздки и ржавые пятна. Услышав стук копыт, она остановилась и медленно, с нечеловеческим усилием повернула в ту сторону лицо. Оно было иссечено морщинами, залито кровью из рассеченной брови, но глаза… Глаза были живыми. В них горел последний, предсмертный огонь – не страха, а невыносимой муки и надежды, что придет же кто-то, отмстит. Ведь не должно на земле происходить такого, и чтобы земля терпела, сносила все это.
Канунников спрыгнул с седла и опустился перед ней на колени прямо в грязь.
– Мать?.. Кто?.. Немцы?
Женщина с трудом повернула голову, перевела взгляд на партизана. Ее губы, потрескавшиеся и окровавленные, шевельнулись, и хрип, похожий на шелест сухих листьев, вырвался из груди:
– Наших… всех… всю деревню… За вас… за партизан…
Она говорила с жуткими булькающими паузами, казалось, выплевывая слова вместе с кровавой слюной.
– Молодых… девок… ребятню… пешком… на станцию… В Германию, слышь… Остальных… в хату… и подожгли… Кто выбегал, всех постреляли…
Бурсак стоял рядом, сжимая в бессильной ярости сорванную с головы шапку. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Весь тот светлый весенний порыв, что гнал его сюда, обернулся чудовищным кошмаром. Он нервно вытирал шапкой лицо, даже не осознавая, что это не пот катится по его лицу, а слезы. Слезы от ярости и бессилия.
– А Свирид… – вдруг выдохнул Канунников с надеждой, которая еще трепетала в груди. – Старик Свирид, он здесь?
В глазах женщины мелькнула вспышка осмысленного ужаса. Она попыталась приподняться, судорожно схватив Канунникова за рукав.
– Свирида… – Ее голос на мгновение прочистился, став ясным и страшным в своей отчетливости. – Свирида… не свои… свой же… Переводчик ихний… из города… что в комендатуре… Друг он Свириду был… старый… А приехал с немцами… Вывел его на дорогу… поговорить, мол… и в упор… из пистолета… Лично… Я из-за забора видела… Сам… смеялся…
Женщина выдохнула последние слова, и сила, державшая ее, ушла. Тело обмякло, рука соскользнула с рукава Канунникова и безжизненно упала в грязь. Взгляд, устремленный в мартовское небо, помутнел и погас. Последнее, что она видела, – двух всадников на фоне дымного неба.
Бурсак отвернулся, и его вырвало. Он стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, и давился горькой желчью, пока мир не перестал кружиться. Канунников не двигался. Он медленно, с невероятной нежностью поправил на женщине шаль, закрыл ей глаза и поднялся. Его лицо было не окаменелым, а страшным. В нем не было ни ярости, ни отчаяния. Была холодная, мертвая пустота, на дне которой зрела не человеческая, а какая-то древняя, стихийная ненависть. Он обвел взглядом пепелище, тело на дороге, а потом посмотрел на своего товарища. Голос лейтенанта прозвучал тихо, но с такой силой, что казалось, его слышала вся спящая под снегом земля:
– Видишь, Сашок? Вот она, ихняя «новая жизнь». Переводчик… Друг… – Он с остервенением плюнул в черную грязь. – Теперь у нас другая задача. И другая цель. Поехали.
Он развернулся, и в каждом его жесте, в том, как он вскинул ногу, сунув ее в стремя, было уже не терпение, а непреклонность скалы. Они уезжали отсюда не с надеждой, а с приговором, который вынесли фашистам. И весна, которая шла на смену зиме, пахла теперь не прелой листвой, а пеплом и кровью. В их сердцах горела жажда мести.
– Что же, Саша? Как мы теперь? – Бурсак теребил поводья и с надеждой смотрел на Канунникова.
– А вот так! – со злостью бросил лейтенант. – Я по следам за людьми. Они наверняка пешком их гонят к станции. Ты галопом в отряд, поднимай всех. У них одна дорога – через мосток через речку, если на станцию ведут баб. Встречаемся у моста. Я прослежу, посчитаю, сколько их, и встречу вас. А там уже решим, как нам поступить, чтобы ни одна фашистская тварь не ушла живой.
…Когда Бурсак примчался в отряд, его возле дома лесника встретила Зоя. Увидев лицо инженера, она испуганно зажала рот рукой. Первой мыслью было, что с лейтенантом случилась беда. Но Сенька, бросив поводья девушке, побежал в дом и, рванув дверь, с ходу крикнул:
– Собирайтесь все! Все скорее!
– Саша? – тут же выпалила Елизавета и беспомощно посмотрела на мужа.
– Ты что? – Романчук вскочил из-за стола, где он чистил трофейный пулемет. – Что случилось? Где Сашка?
– Там! – выпалил Бурсак и, рванув воротник на груди, чтобы легче было дышать, начал рассказывать.
Зоя стояла со слезами на глазах, Лиза в дверях сжала зубами палец, чтобы болью физической заглушить боль душевную. Сорока и Лещенко прибежали с улицы и с хмурым видом слушали рассказ. Максимов, повернувшись у рации, слушал, медленно стягивая с головы наушники. В доме стояла гробовая тишина, и только нервный голос Бурсака, казалось, бился в стенах, как обнаженный нерв.
– Вы бы видели, что осталось от них! От деревни! И эта женщина у дороги, она как будто за помощью ползла, из последних сил ползла, чтобы рассказать хоть кому-то…
– Все собираемся! – приказал Романчук и стал собирать смазанный пулемет.
Мужчины схватили оружие, стали подпоясываться ремнями с запасными магазинами для автоматов, рассовывать по карманам гранаты. Зоя тоже деловито схватила «шмайсер», сунула за пазуху пистолет. Максимов кивнул на девушку и тихо сказал Романчуку:
– Командир…
– Лунева, остаешься на базе, – приказал командир.
– Но, Петр Васильевич! – вспыхнула было девушка, однако Романчук строго смотрел на нее.
– Боец Лунева, это приказ! Охранять базу и радиостанцию! Остальные на улицу. Запрягать двое саней.
Когда партизаны унеслись на санях, к Зое подошла Елизавета и обняла ее за плечи. Девушка вздрогнула от неожиданности, настолько она была напряжена.
– Зоенька, не злись, – проговорила жена командира. – Ты просто пойми, что командовать должен один человек, а все подчиняться. Без этого нельзя воевать. Ты уж поверь жене командира. А тебя он оставил не потому, что не доверяет тебе. Ты нужна как второй радист. А если что случится с Максимовым? Мы же без связи останемся. А Егор тебя обучил, подмену себе подготовил, чтобы связь у нас всегда была с Большой землей!
– А почему тогда Петр Васильевич меня оставил, а не Максимова?
– Девочка моя, ты просто горячишься, сейчас в тебе эмоции говорят, а не разум. Ты подумай сама – разве ты сможешь в бою заменить Егора? Ты хорошо стреляешь из пистолета, не новичок в партизанской жизни, но его-то специально готовили, специалисты готовили для участия в боях. Он и минер, и радист, и… Он же всему, всему обучен! Ну, понимаешь?
– Понимаю, Лиза, – вздохнула девушка. – Ну просто так обидно, когда тебя не берут потому, что ты девчонка.
– Ну вот опять. Мы же только что с тобой разобрались, что причины были совсем другие, – рассмеялась Елизавета, и глаза Зои потеплели.
Они замолчали, каждая думая о том, что произошло в Стодолах, на какое дело поехали их товарищи. Война, как ты ужасна!
А Канунников думал только об одном – успеет Бурсак привести помощь или нет. Он для себя решил, что если немцы с женщинами дойдут до моста, то он вступит в бой один, чтобы спасти беззащитных людей. Нельзя допускать, чтобы гитлеровцы могли творить на советской земле такое черное дело. Безнаказанно это у них не пройдет. Стискивая зубы, он ехал верхом вдоль опушки, останавливаясь за толстыми деревьями и раскидистыми елями, чтобы снова взглянуть на маленькую колонну. Сердце лейтенанта сжималось, когда он смотрел на десяток ребятишек в возрасте не старше 12 лет и человек двадцать молодых женщин и девушек. Детей немцы посадили на сани, а женщины шли пешком, утопая в снегу, падая, когда ноги разъезжались на скользком насте. Саней было пять. Канунников насчитал двенадцать гитлеровцев. Старшим был у них мордатый, который развлекался тем, что, не слезая с саней, со смехом подгонял девушек длинной хворостиной, как скот.
Пять саней, на каждых по два-три немца с автоматами. Двое саней впереди, на каждых по два автоматчика, потом колонна женщин и снова трое саней. В двух последних сидят дети – это очень хорошо, что они отдельно от взрослых. Канунников уже прикидывал, как лучше атаковать колонну, чтобы не пострадали женщины и дети. С двух сторон, но основная часть стрелков слева, потому что сани в основном держатся между женщинами и лесом. Но кто-то должен подстраховать атакующих и справа. Вдруг какой-то гад бросится туда, прикрываться женщинами. В него придется стрелять с другой стороны, чтобы не задеть женщин. А если отряд не успеет, если по какой-то причине Бурсак не приведет помощь?
У Канунникова все похолодело внутри. Все придется делать самому, но немцев двенадцать человек. Была бы немецкая форма, можно было бы притвориться своим, раненым, лечь с двумя пистолетами на дорогу… Нет! Не может такого быть, чтобы Романчук не пришел на помощь! И лейтенант пришпорил коня и поскакал через лес к мосту, обгоняя толпу измученных женщин и их конвоиров. Он верил, он не мог не верить в своего командира и своих товарищей.
Прошло около получаса, прежде чем Канунников увидел наконец между деревьями открытое пространство, заснеженный берег речушки и деревянный мост. К счастью, пространство открытым можно было назвать условно. Ближний берег реки обильно порос кустарником и ивняком. Да и на всем расстоянии около трехсот метров от опушки до берега во множестве росли молодые деревца, а местами и старые вязы. «Хорошее место для засады, – подумал лейтенант, – я не ошибся в своих предположениях. Если не подоспеет отряд, буду пытаться что-то сделать один. Если удастся крикнуть женщинам, чтобы падали на снег, если они поймут и сразу все лягут, то будет проще, тогда есть шанс в ближнем бою перестрелять фашистов. Но слишком много "если", а при планировании боя на это расчет делать нельзя. Бой тем успешнее, чем больше командир предусмотрит и подготовит. А здесь…» Внутри все холодело при мысли о том, что этих женщин и детей ждет то же, что пришлось пережить ему самому, Лещенко с Бурсаком, дочери Романчука Светлане. «Не позволю», – стиснув зубы, подумал Сашка.
Тихий свист привлек внимание Канунникова, когда он спешился и повел коня, чтобы привязать в ельнике. Остановившись, лейтенант передвинул автомат на грудь и стал осматриваться по сторонам, поглаживая коня по холке. Но тут метрах в пятидесяти на опушке из снега поднялся улыбающийся Бурсак и замахал рукой, подзывая Сашку.
В овражке были все, и у Канунникова буквально отлегло от сердца. Он с благодарностью смотрел в лица товарищей, командира. Романчук привел всех мужчин отряда, даже Сороку. «Ну, – подумал Канунников, – вшестером то мы справимся с фашистами». Первым заговорил Максимов. Наверняка они с командиром уже обсуждали план засады, и старшина теперь еще раз все повторял для Канунникова.
– Мы атакуем колонну, когда передние сани подойдут вон к тому покосившемуся телеграфному столбу. Лещенко займет позицию у самого моста и вступит в бой, если немцы бросятся сломя голову на другой берег реки. Откроет огонь и, если надо, бросит гранату. Гранаты хватит, чтобы перейти мост на санях было невозможно. Командир и Сорока атакуют вон от того кустарника, я и Бурсак из-за березы выбиваем немецких солдат. А вот вы, товарищ лейтенант, как человек опытный и ловкий, да еще и хороший стрелок, подстрахуете нас с противоположной стороны дороги.
– То есть… – не понял Канунников.
– Они же могут попытаться укрыться от нашего огня за санями, да еще и за женщинами, за детьми. Это же нелюди! – со злостью пояснил Романчук. – Вот тут ты, Саша, сзади и нападешь, не дашь им скрыться за живым щитом.
Канунников озадаченно посмотрел на дорогу, едва накатанную полозьями редко проезжавших здесь этой зимой саней. Спрятаться там негде, а до ближайшего места, где хоть как-то можно было замаскироваться за кустом, было метров шестьдесят или семьдесят. Толку от своих действий Канунников не видел, но опытный старшина Максимов добавил с улыбкой:
– В этом и весь смысл. Мы вас, товарищ лейтенант, снегом забросаем. После последнего снегопада снег тут сухой, ветерок веет. Можно вас спрятать близко от дороги.
Времени на обсуждение не было. Сани с немцами и женщинами могли появиться в любой момент. Канунников взял с собой автомат, но больше всего он рассчитывал на два пистолета, которые держал в обеих руках, когда товарищи засыпали его снегом и заметали лапником свои следы. Стрелять ему придется быстро и точно. Тут очередями палить нельзя. Партизаны уже укрылись на своих позициях, когда из-за поворота появились первые сани. Двигались они медленно – видимо, женщины так устали идти, что подгонять их уже было бесполезно. А сдать для отправки в Германию нужно было как можно больше людей, да и немецкий ефрейтор уже устал развлекаться, подгоняя пленниц прутом.
Двое саней с пятью гитлеровцами ехали впереди. Еще двое саней, на которых везли детей, двигались в середине колонны. На каждых санях сидело по два солдата. И в последних санях, которые замыкали колонну, ехали еще трое фашистов. Партизаны хорошо видели, что немцы замерзли и даже злы из-за того, что им приходится заниматься таким неблагодарным делом, как перегонять женщин и детей на станцию. Хотя они не на передовой на восточном фронте и должны радоваться хотя бы этому обстоятельству. А может, у них сработала интуиция, нехорошее предчувствие? Тогда это очень вовремя!
Романчук и Сорока не могли промахнуться на таком расстоянии – от первых саней их отделяло всего метров сорок. Короткие автоматные очереди ударили по немцам. В первых санях был сразу убит солдат, управлявший лошадью, и та от испуга понеслась вперед, волоча зацепившееся сапогом мертвое тело. Ефрейтор и второй солдат растерялись. Они одновременно попытались и остановить лошадь, и начать стрелять в ответ, но у них не получалось ни то ни другое. В санях сразу двое фашистов были убиты, а женщины страшно закричали, не понимая, кого сейчас убивают. То ли гитлеровцев, то ли их самих. Несчастные истошно кричали, метались, но большая часть все же попадала в снег, пытаясь укрыться от пуль.
Бурсак и Максимов меткими очередями умудрились убить троих немцев, но оставшиеся четверо в последних санях соскочили в снег, залегли и принялись поливать очередями позиции партизан. Может быть, они и попытались бы прикрыться детьми, но перепуганные лошади понеслись в степь, увозя сани с детьми. И фашисты оказались на открытом пространстве. Один все же сообразил, как спасти свою жизнь. Он вскочил, схватил сгибом локтя за горло одну из девушек и, выставив перед собой автомат, начал пятиться в сторону саней, остановившихся неподалеку.
Вот теперь Канунников понял, что замысел командира не был пустым и бестолковым. Теперь спасти девушку мог лишь он один, потому что находился за спиной немецкого солдата. Но стрелять лейтенант тоже не мог с такого расстояния, потому что мог зацепить девушку. И тогда Сашка вскочил, став похожим на оживший сугроб, и с двумя пистолетами в руках бросился на врага. Один из солдат, отстреливавшийся от партизан, увидел его, но не успел повернуть оружие. Сашка дважды выстрелил в него на бегу, и немец уткнулся лицом в снег. Фашист, державший девушку и прикрывавшийся ею как живым щитом, тут же повернулся лицом к новому врагу. Но с девушкой в руках ему это сделать быстро не удалось. И Канунников бросился влево, чтобы жертва не оказалась между ним и врагом. Ему хватило секунды, чтобы в падении выстрелить еще дважды.
Немец рухнул, роняя автомат, а перепуганная девушка отпихнула от себя убитого, хотела убежать, но силы ее оставили, и она, сделав пару шагов, упала на колени. Канунников бросился к ней, с тревогой осматривая одежду – не покажется ли где кровь.
– Живая? Живая? – нетерпеливо спрашивал Сашка, теребя девушку, пытаясь понять, в каком она состоянии.
И тут, поняв, что все позади, что они спасены, что помогли свои люди, девушка вдруг бросилась Сашке на шею и разревелась, как маленький ребенок. Он гладил ее по голове, по спине и шептал какие-то слова, пытаясь приободрить, успокоить. Он видел, что немцы перебиты, что Лещенко один из последних бросился наперерез саням, которые неслись к мостику, видел, как он успел выстрелить и немецкий ефрейтор в санях упал на спину, прошитый пулями, а сам инженер, схватив лошадь под уздцы, повис на них, волочась почти под копытами животного, но все же умудрился остановить сани.