Исток

Пролог

Кузнецк. Ноябрь 1621 года

Ночь пахла смолой и близкой смертью. Настоятель Никодим знал этот запах — за семьдесят два года жизни успел привыкнуть ко многому: к сырости после дождей, к дыму свечей, к ладану и человеческой надежде. Но сейчас в церковь входил другой запах, густой, с металлической горечью на языке. Так пахнет миг, когда будущее уже сделало шаг, а настоящее всё ещё стоит на месте и делает вид, что ничего не случилось.

Никодим стоял перед алтарём один. Деревянная церковь молчала вокруг — тёплая, тёмная, обжитая; в сосновых стенах давно осело больше, чем дым и воск: людские голоса, не словами, а теплом, следом, памятью, которая держится дольше копоти. Свечи горели неровно, пламя вздрагивало от сквозняка, и тени на брёвнах начинали двигаться. Каменный фундамент под ногами хранил холод земли — он был старше церкви и упрямее: дерево могло сгореть, купол — превратиться в уголь, но камень умел ждать. Именно поэтому Кристалл был спрятан в основании, там, где дом держит собственный вес.

Никодим опустил взгляд на плиту у подножия алтаря. Серый камень выглядел совершенно обычным — годами по нему ходили люди, не подозревая, что под их ногами молчит то, за что другие готовы разрушить полмира. Тонкой линии между плитами никто не замечал. Никто, кроме него.

Снаружи протяжно скрипнула сосна, ветер толкнул ставни, и храм ответил движением теней. Никодим поднял голову, прислушался. Где-то далеко, за чёрными стволами и зимней тьмой, уже двигались люди — не близко ещё, но ночь стала неровной: чужие шаги, сдержанные голоса, дыхание лошадей, осторожность тех, кто идёт не за добычей. Они шли не грабить и не убивать. Они шли спасать мир — и от этого было страшнее, чем от обычных разбойников. Со злом хотя бы всё понятно: его можно ненавидеть без сомнений. А люди, уверенные, что несут свет, иногда оставляют за собой самые длинные тени.

— Ещё немного, — тихо сказал он пустоте, слабо улыбнувшись. — Дай мне ещё немного.

Он опустился на колени, и боль поднялась из тела медленно, привычно — как старый спутник, который давно не спрашивает разрешения идти рядом. Никодим поморщился, переждал первый острый укол и оперся ладонью о камень. Сегодня тело могло напоминать о себе сколько угодно — сегодня отвечала душа.

Он провёл пальцами по камню, нашёл едва заметное углубление и нажал. Глухой щелчок прозвучал так тихо, что его можно было принять за треск свечного фитиля. Одна из плит дрогнула и медленно отошла в сторону. Под ней открылась ниша — узкая, выложенная тем же холодным камнем. Внутри лежал предмет размером с крупное яблоко, неправильной формы, матовый. Кристалл Ответственности не светился и не переливался — вёл себя до неприличия скромно для предмета, из-за которого уже погибло слишком много людей. Никодим иногда думал: настоящая сила редко кричит. Она просто ждёт, кто выдержит её тишину.

Он коснулся камня двумя пальцами, и в груди отозвалось тихое узнавание. Без слов, почти телом: ты сделал выбор, теперь неси его до конца.

За спиной скрипнула дверь.

— Отец настоятель?

Голос был молодой, испуганный, изо всех сил старавшийся держаться ровно. Никодим не обернулся — он и так знал, кто пришёл. Тимофей. Семнадцать лет, худой, светловолосый, с конопатым носом и глазами, в которых всё ещё было слишком много прямого света; когда он тревожился, то грыз ноготь большого пальца и сам этого не замечал. Хороший мальчик. Слишком хороший для этой ночи.

— Я слышал колокол в деревне, — сказал Тимофей. — Это тревога?

— Да.

— Значит, они идут?

— Идут.

Тишина протянулась между ними, потом послышались быстрые шаги — Тимофей оказался рядом, заглянул через плечо настоятеля в открытую нишу и замер. На его лице отразилось сразу всё: страх, благоговение и детское, ещё не побеждённое любопытство.

— Это он? — прошептал послушник.

— Он.

— Кристалл?

— Один из четырёх.

Никодим повернул голову и посмотрел на него поверх плеча.

— Тише, мальчик. Если будешь так кричать, нас услышат раньше, чем я закончу.

Тимофей мгновенно зажал рот ладонью. Мальчик опустился рядом на колени; пламя свечи легло на его веснушки золотыми точками, и лицо стало совсем юным — непростительно юным для того, что ему предстояло услышать.

— Нам нужно бежать, — выдохнул он уже шёпотом. — Взять его и бежать. Северная тропа ещё не занесена. Я запрягу лошадей, мы успеем до рассвета добраться до старой переправы, а там...

— Нет.

— Но, отец...

— Нет, Тимофей.

Мальчик побледнел.

— Вы даже не подумали.

— Подумал. Дольше, чем ты живёшь, — Никодим помолчал, будто сам удивившись собственной резкости. — Прости. Я не хотел так сухо. Просто думал об этом дольше, чем ты живёшь, — и вправду не вижу другого пути.

— Тогда подумайте ещё раз!

В голосе Тимофея дрогнула не дерзость — отчаяние. Никодим поднялся с колен, медленно, тяжело, и прикрыл нишу, но пока не до конца.

— Ты умеешь молчать? — спросил он.

— Что?

— Под страхом смерти. Под пыткой. Когда тебе будут обещать жизнь, лишь бы ты заговорил.

Конопатины на его носу стали ярче на побелевшем лице.

— Я... не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал Никодим. — Поэтому ты уйдёшь.

— Нет.

— Сейчас. Один. Через северные ворота. Лесом к оврагу, потом к старой мельнице. Там спрячешься до утра.

— Я не оставлю вас.

— Оставишь.

— Это трусость!

Никодим посмотрел на него внимательно — в этих глазах было главное: готовность остаться. Он почувствовал, как больно любит его в этот миг. Не как сына — глубже, как продолжение дела, которое само никогда не выбирает удобных людей.

— Иногда да, — сказал он тихо. — А иногда — ответственность. Я и сам не всегда умел их различить, Тимофей. Не думай, что я знаю это твёрже, чем ты.

Снаружи шум стал ближе, сквозь щели ставен мелькнул подвижный оранжевый свет. Факелы.

— Они ведь не разбойники? — тихо спросил Тимофей.

Никодим помолчал.

— Нет. Искатели Истины.

— Кто это?

— Люди, которые верят: света должно быть больше, даже если его не просили.

— Тогда почему мы прячемся?

— Потому что заблуждение честного человека бывает опаснее жадности дурного. Жадный хотя бы знает, чего хочет. А заблудший уверен, что хочет добра всем сразу.

— Разве это плохо? Хотеть добра?

— Нет. Плохо — решать за всех, каким именно должно быть их добро.

— Но если Кристалл спрятать, люди так и останутся в темноте.

— Нет. Они останутся свободными искать.

— Это жестоко.

— Да, — Никодим не стал смягчать. Ответ был таким простым, что Тимофей вздрогнул. — Любой настоящий выбор жесток, мальчик мой. Выбирая одно, мы позволяем умереть другому. Хранители не святые. Мы просто те, кто однажды понял: мир нельзя спасать так, чтобы лишить его души.

Снаружи послышался голос:

— Настоятель Никодим!

Тимофей вздрогнул всем телом. Никодим закрыл нишу окончательно — камень встал на место так ровно, точно никогда не двигался.

— Они знают ваше имя, — прошептал послушник.

— Приятно, когда люди готовятся к встрече, — Никодим усмехнулся уголком губ, и усмешка вышла кривее, чем он хотел. — Значит, не зря прожил.

— Отец!

— Тише.

Никодим подошёл к столу у стены. На нём лежала маленькая деревянная дощечка с выжженным знаком — круг и четыре точки внутри, символ Истока. Он вложил её Тимофею в ладонь.

— Спрячь.

— Что это?

— То, что нельзя забыть.

— Я не понимаю.

— И хорошо. Пока просто запомни.

Тимофей сжал дощечку так крепко, что побелели пальцы.

— Они найдут Кристалл. Рано или поздно.

— Нет.

— Почему вы так уверены?

Никодим посмотрел на закрытую плиту, потом куда-то дальше — сквозь деревянные стены, сквозь ночь, сквозь века, которых ещё не было. Он видел это не впервые: обрывками, во сне и наяву — город, которого ещё не существовало, и женщину, чьего имени не знал. Имени не было, но был её внутренний свет — упрямый, усталый, живой, свет человека, который слишком долго привык говорить миру: «я сама».

— Его найдёт другой человек, — сказал он. — Когда придёт время.

— Кто?

— Женщина.

Тимофей моргнул.

— Женщина?

— Небо редко спрашивает разрешения. Ни у тебя, ни у меня.

— Откуда вы знаете?

— Потому что однажды она уже нашла его, — тихо сказал Никодим. — Просто пока не помнит.

Снаружи снова раздался голос:

— Настоятель! Мы пришли не за вашей жизнью!

Никодим повернулся к двери. За ней стояли люди, которые не считали себя врагами, и в этом была вся беда.

— Мы знаем, что Кристалл здесь! Отдайте его, и никто не пострадает!

Тимофей посмотрел на него с надеждой.

— Может... может, они правда не хотят крови?

— Не хотят, — сказал настоятель.

— Тогда...

— Именно поэтому мне придётся сделать то, чего они не смогут сделать сами.

Послушник не понял. Никодим взял со стола свечу — пламя было маленьким, почти домашним, — и Тимофей побледнел так резко, будто понял телом раньше мысли.

— Нет, — прошептал он.

Никодим подошёл к боковой стене, где за занавесью хранились просмолённая пакля для ремонта крыши, сухая лучина, масло.

— Отец, нет!

Он остановился, обернулся.

— Они не убийцы, Тимофей. Поэтому не должны уйти отсюда убийцами.

— Но вы...

— Я уже сделал свой выбор.

— Это самоубийство!

— Нет. Это дверь, которую я закрываю изнутри.

У послушника задрожали губы.

— Я не хочу жить с этим.

— Захочешь, — сказал Никодим. — Не сразу. Сначала будешь злиться. Потом — считать меня старым упрямцем. Потом, если повезёт, поймёшь, что я и правда им был. Но иногда именно упрямцы держат стены, пока остальные ищут красивые выходы.

Он подошёл к Тимофею и положил ладони ему на плечи.

— Слушай меня внимательно. Ты уйдёшь. Выживешь. Спрячешься. Не будешь никому рассказывать о Кристалле, пока не почувствуешь, что человек перед тобой ищет не силу, а правду.

— А если я ошибусь?

Никодим улыбнулся печально.

— Ошибёшься. Все ошибаются. Вопрос не в этом.

— А в чём?

— Сумеешь ли ты потом ответить за свою ошибку.

Снаружи ударили в дверь. Один раз, второй.

— Никодим! — голос за дверью стал жёстче. — Не заставляйте нас входить силой!

— Вот слышишь? Они уже считают, что это я их заставляю.

Тимофей вдруг бросился к нему и обнял — неловко, резко, по-детски. Никодим застыл, потом осторожно положил ладонь мальчику на затылок.

— Иди.

— Я запомню, — прошептал Тимофей.

— Не запоминай боль. Она врёт. Запомни место. Знак. И слова.

— Какие?

Никодим наклонился к нему ближе.

— Исток никогда не делает первый шаг. Первый шаг всегда делает человек.

Тимофей повторил беззвучно, одними губами.

— А теперь беги.

Послушник отступил.

— Отец... Когда-нибудь она придёт сюда? Та женщина?

— Да.

— А если я не доживу?

Никодим положил ладонь ему на грудь, туда, где часто и неровно билось сердце.

— Тогда твоя память доживёт вместо тебя. Она не спрашивает разрешения у смерти, Тимофей — просто выбирает, в ком продолжиться. Иногда в детях твоего рода. Иногда в чужом человеке, который однажды поднимет эту дощечку и вдруг поймёт: он всегда это знал, просто забыл, откуда. А иногда... душа, однажды заплатившая свой долг сполна, возвращается сама.

Тимофей кивнул и исчез в темноте.

Никодим остался один. Дверь снова содрогнулась, потом прозвучал тот самый голос — главный.

— Никодим! Последний раз. Мы не враги вам.

Настоятель поднял свечу.

— В том-то и беда, сын мой, — тихо сказал он. — Врагов легче остановить.

Он поднёс огонь к пакле. Сначала ничего не произошло, потом смола вспыхнула, и огонь пошёл быстро — слишком быстро. Церковь ответила страшным, живым треском. Снаружи закричали:

— Пожар! Назад! Воды! Он внутри!

Дверь наконец рухнула внутрь. В храм ворвались трое. Первым вошёл человек в тёмном дорожном плаще — высокий, с резкими чертами лица и светлыми, почти прозрачными глазами. Не жестокими — убеждёнными.

— Что вы сделали? — выдохнул он.

— То, что вы не смогли бы принять, — ответил Никодим.

— Мы хотели дать людям свет!

— Нет. Вы хотели решить за них, каким этот свет должен быть.

— Где Кристалл? — спросил он — уже не приказом, почти просьбой.

Никодим, задыхаясь, всё же улыбнулся.

— Там, где Ответственность переживёт огонь.

Искатель понял не место — смысл.

— Вы думаете, будущее оправдает вас?

— Нет, — сказал Никодим, и дым забрал остаток его голоса. — Я надеюсь, что будущее поймёт нас обоих.

Люди бросились назад. Главного Искателя почти вытащили силой. Никодим остался в огне. Он опустился на колени у алтаря — там, под плитой, Кристалл Ответственности не молчал. Слушал.

Пламя ревело вокруг, боль становилась всё ближе, всё яснее. Никодим закрыл глаза, и мир не погас — расступился. Сначала он услышал колокол, далёкий, будущий. Потом холод каменного пола под чужими коленями. Потом женский вдох.

Никодим увидел город, которого ещё не существовало: там, где сейчас шумели леса и тянулись зимние дороги, стояли высокие серые дома с маленькими огнями в окнах, а по улицам двигались железные повозки без лошадей. Над серыми девятиэтажками поднимались купола — невозможные, родные. На склоне стояла женщина; он снова не видел её лица ясно, только волосы, тронутые ветром, только плечи человека, привыкшего нести больше, чем должен. Никодим понял: это она. Попытался сказать её имя, но имени не было.

Тогда он сказал то, что должно было дойти сквозь четыре столетия:

— Ты не обязана спасать мир.

Огонь рухнул с потолка огненной завесой. Никодим вдохнул дым и всё же продолжил:

— Но, если однажды услышишь его зов... выбор будет твоим.

В будущем женщина вздрогнула во сне. Ей снился каменный пол, дым, крики — и старческий голос, тихий и упрямый, как свеча перед ветром:

— Первый шаг всегда делает человек.

Когда деревянная церковь рухнула, огонь взвился к небу так высоко, что его увидели за рекой. К утру от храма остался только каменный фундамент — чёрный, обожжённый, молчаливый. Но под одной из плит, в узкой нише, куда не добралось пламя, лежал матовый Кристалл размером с крупное яблоко. Он не светился, не звал, не обещал силы. Он просто ждал женщину, которая родится через четыреста лет.

Люди долго ходили по пеплу, искали, спорили, плакали, но так ничего и не нашли — ни тела Никодима, ни Кристалла, ни ответа. Только у северной тропы, далеко от храма, в промёрзшем овраге до рассвета сидел мальчик с конопатым носом и сбитыми в кровь руками. Он прижимал к груди деревянную дощечку с кругом и четырьмя точками и шептал одну фразу снова и снова, пока голос не стал хриплым, а ночь — серой:

— Первый шаг всегда делает человек.

Он не знал тогда, что запомнит эту ночь на всю жизнь и передаст её дальше — не в летописи, просто мальчику своего рода, который однажды родится и тоже будет ждать. Так, из рук в руки, память и держится дольше, чем любой камень.

Глава первая. Сон с запахом гари

Сон начался с запаха гари — плотного, горького, пугающе настоящего. Дым пропитал воздух насквозь и царапал горло мелкой золой. Мира поморщилась даже во сне.

Она была внутри храма — поняла это не сразу. Сначала существовал только каменный пол под ладонями, холодный, шершавый, с тёмными стыками между плитами. Сон не плыл и не менял правила, как это обычно бывает. Он держал её крепко и грубо, как держит камень колени человека, который слишком долго стоит на молитве.

Потом дым на мгновение разошёлся, и из серой горячей мути проступили стены — деревянные, тёмные от копоти, высокие. По балкам под потолком уже полз огонь: не дикий, ровный, настойчивый, почти бесшумный. От этого он казался страшнее — не разрушал храм, а спокойно забирал его себе, венец за венцом.

На стенах темнели иконы. Лица почти исчезли под сажей, только кое-где пламя выхватывало край нимба или взгляд, направленный не на пожар, а куда-то сквозь него.

Мира стояла на коленях у алтарного возвышения и была собой — не чужим человеком во сне, а именно собой: это её руки упирались в холодный камень, её волосы липли к щеке, её сердце колотилось так, как если бы пыталось разбудить её изнутри. Она не понимала только одного — как оказалась здесь и почему всё было таким настоящим.

Снаружи кричали или молились — не разобрать, голоса сливались в тяжёлый гул, полный страха, который то поднимался, то проваливался куда-то в дым.

Она попыталась встать, закашлялась, закрыла рот рукой и сделала шаг вперёд. Пламя охватывало храм с трёх сторон, находило щели между брёвнами, исчезало и появлялось выше — ярче, ближе, голоднее. Ни злости в нём не было, ни жалости. Только движение.

Мира оглянулась в поисках выхода. Позади густел дым, справа поднимался огонь, слева лежала обвалившаяся балка, за которой мерцал красный свет.

У алтаря был старик — она заметила его не сразу, хотя он был совсем рядом: на коленях перед каменным основанием, одной рукой держась за край. Седые волосы прилипли к вискам, лицо в копоти, кожа сухая и тонкая, как старая бумага. Но глаза оставались ясными. Слишком ясными и слишком спокойными для человека, вокруг которого горел храм.

— Эй! Вы меня слышите?

Старик поднял голову и посмотрел прямо на неё — не мимо и не сквозь. У Миры внутри всё сжалось: он видел её. В невозможном сне, в горящем деревянном храме, среди дыма и чужих криков он смотрел так, будто ждал не случайную женщину из будущего, а именно её.

— Вы должны выйти, — сказала Мира. — Здесь всё горит.

Слова прозвучали глухо, дым забил горло, она снова закашлялась.

Старик едва заметно улыбнулся — устало, почти печально, но без беспомощности. Так улыбаются люди, которые уже приняли решение и теперь смотрят не на страх, а сквозь него.

— Ты не обязана спасать мир, — сказал он.

Голос был низким, хриплым, старческим — негромким, но она услышала каждое слово. Даже треск огня на миг отступил, оставив между ними узкую полоску тишины.

— Что? — выдохнула она.

Он закашлялся, плечи дрогнули, лицо исказилось от боли, но взгляд не отпустил её.

— Но если однажды услышишь его зов... выбор будет твоим.

Мира шагнула ближе.

— Какой зов? Кто вы?

Он положил ладонь на каменную плиту у подножия алтаря. Мира посмотрела туда же. Одна плита чуть отличалась от остальных — не цветом, положением: лежала неровно, будто её когда-то сдвигали и вернули обратно, второпях или, наоборот, слишком тщательно. Пламя осветило камень, и ей на миг показалось, что под плитой что-то есть. Не свет, не предмет — скорее ощущение: тихий отклик где-то глубоко под ногами, такой слабый, что разум не успевал его назвать, а тело уже знало — там что-то молчит.

— Первый шаг всегда делает человек, — сказал старик.

Мира хотела спросить ещё, подойти, поднять его, вытащить из дыма — сделать хоть что-то понятное и человеческое, лишь бы этот страшный разговор перестал быть разговором и превратился в действие.

Но храм дрогнул. Сверху посыпались искры, огонь пробежал по балке над алтарём, и всё вокруг на секунду стало нестерпимо ярким: каменный пол, старик на коленях, его ладонь на плите, дым, летящий к потолку, как стая испуганных птиц.

Потом раздался удар колокола — глухой, тяжёлый, такой близкий, как если бы он был не над храмом, а внутри неё. Один раз, второй — и на третьем ударе храм исчез. Не сгорел, не растворился — дрогнул, как отражение в воде, и вместо огня перед Мирой оказался город.

Современный, серый. Небо висело низко, тяжёлые облака без дождя и без света — только усталость раннего утра. Под ним стояли девятиэтажки: прямые, одинаковые, с тусклыми окнами и бельём, забытым кем-то на ветру.

А над девятиэтажками поднимались купола.

Церковь стояла на возвышении, и дома казались ниже; город словно сам уступил ей место над крышами. Тёмные округлые купола держали на себе тонкие кресты, почти чёрные на фоне неба.

Мира знала этот город и не узнавала его. Сон не спорил и не объяснял. Он просто показывал ей купола, девятиэтажки и серое небо.

Где-то далеко снова ударил колокол — один раз, глухо, прямо в грудь.

На этом ударе она проснулась и резко села в кровати.

Комната была тёмной и обычной до спасения: на стуле джинсы, на полу — одинокий носок Егора с динозавром, на тумбочке мигал телефон, из кухни доносилось ровное гудение холодильника. Никакого огня, никакого храма, никакого старика. Но запах гари остался — слабый, почти неуловимый, точно слово, которое не можешь вспомнить, хотя оно уже стоит на языке.

Она скинула одеяло и босиком пошла на кухню. В темноте отражение скользнуло по стеклу шкафа — высокая, тонкая, с растрёпанными тёмно-русыми волосами и лицом, на котором даже в полумраке читалась привычка держаться. В двадцать восемь лет Мира уже умела выглядеть собранной перед клиентами, спокойной перед сыном и уверенной перед людьми, которым от неё всё время было что-то нужно.

Привычка проросла ещё в браке — вечное «спросить, предупредить, отчитаться, прежде чем сделать шаг». Потом спрашивать стало некого, а привычка осталась и просто сменила хозяина. Мира не была совсем одна: Зинаида Васильевна жила рядом, помогала с Егором, знала расписание садика лучше любого приложения. Но вся главная ответственность всё равно оставалась на Мире — решения, деньги, звонки воспитательницы, детские страхи и то взрослое «надо», которое не спрашивает, устала ты или нет.

Она не любила жалеть себя. Просто вставала, искала носки, отвечала клиентам, платила аренду, придумывала макеты и делала вид, что всё под контролем. Но сейчас, босая, в растянутой футболке, с острым испуганным взглядом, она меньше всего походила на хозяйку дизайн-агентства, которая давно привыкла быть взрослой за двоих. Скорее — на человека, которого собственная жизнь только что разбудила без предупреждения.

Пол был холодным, и этот холод неприятно вернул её к каменным плитам из сна. Мира включила свет, прищурилась от резкой белизны и проверила плиту. Выключена. Чайник холодный. Розетки целые. Микроволновка молчала с видом невинного бытового предмета, который вообще не понимает, почему на него смотрят с подозрением.

С улицы пахнуло апрельской сыростью — мокрым асфальтом и оттаявшей землёй. Апрель в Новокузнецке никогда не обещал нежности: приходил осторожно, с серым небом и лужами, в которых отражались не облака, а недосказанность.

Гари не было.

— Прекрасно, — пробормотала она.

За дверью маминой комнаты стояла тишина: Зинаида Васильевна с вечера предупредила, что уйдёт рано — «по своим важным пенсионерским делам». На столе уже ждала тарелка с сырниками под салфеткой и записка крупным почерком: «Мира, поешь. Егору куртку потеплее». Даже отсутствуя, мама умудрялась командовать погодой, завтраком и совестью.

Из соседней комнаты донеслось сонное:

— Ма-а-ам...

— Не-е-ет, — тихо сказала она потолку. — Только не сейчас.

— Ма-а-ам!

— Иду, сокровище.

Егор сидел на кровати — взъерошенный, тёплый, с отпечатком подушки на щеке. Ему было пять, и в этом возрасте он умудрялся быть одновременно маленьким мальчиком и древним философом в пижаме с космонавтами.

— Мне приснился огонь, — сказал он.

Мира остановилась на пороге. Сон, который ещё минуту назад можно было списать на недосып, вдруг стал тише и ближе. Почти сел рядом.

— Какой огонь?

— Большой. Там дом горел. Только не дом — такой... с крышей красивой. И дедушка был.

Холод прошёл вдоль спины.

— Какой дедушка?

— Старенький. Я его не знаю. Он сказал, что первый шаг делает человек.

Мира не сразу смогла вдохнуть. Комната словно чуть отодвинулась — кровать, шкаф, ночник в виде луны, — всё осталось на месте, но стало менее надёжным. А слова Егора, наоборот, стояли между ними слишком отчётливо.

— Мам, ты чего?

Она заставила себя улыбнуться — не очень удачно, судя по тому, как он нахмурился.

— Ничего. Просто сон странный.

— У тебя тоже?

— Мне тоже кое-что снилось. Огонь.

Он подумал.

— Значит, это был общий сон?

— Нет, малыш. Просто иногда людям снится похожее.

— А иногда люди врут детям, когда сами испугались.

Мира на секунду растерялась.

— Ты слишком умный для пяти утра.

— Я всегда умный.

Она присела на край кровати, провела ладонью по его волосам.

— Давай ещё полежим десять минут?

— А ты не уйдёшь?

— Не уйду.

Он задремал почти сразу, уткнувшись носом ей в плечо — обидно легко для человека, только что напугавшего мать до озноба. Мира не спала. Смотрела в темноту и снова и снова слышала: «Первый шаг всегда делает человек». А перед глазами стояли купола над девятиэтажками — храм на возвышении, дома ниже, хотя в городе, который она знала, никакой церкви на холме не было. По крайней мере, она не знала.